High and Dry

Ноябрь в этом году выдался непривычно холодным. Холод был не резким, не колющим, а затяжным — таким, что медленно пробирается под одежду и остаётся там, оседая где-то глубже, чем просто на коже. Гонхо шёл по ночной улице, спрятав подбородок в высокий воротник куртки, и почти не чувствовал пальцев. Фонари заливали асфальт тусклым жёлтым светом, растягивая тени прохожих до неестественной длины, превращая их в безмолвные силуэты, которые на секунду казались чем-то чужим и нереальным. В наушниках звучал голос Тома Йорка — надрывный, уязвимый, слишком честный для этой холодной ночи. Музыка проникала под кожу, растворялась в крови, находила в нём отклик там, где он давно перестал что-либо трогать.

Don't leave me high, don't leave me dry...

Гонхо смотрел, как его дыхание превращается в белые облачка пара, исчезающие так же быстро, как и появляются, и думал о Мартине. Всегда о Мартине. Мысли о нём не приходили — они никогда и не уходили, просто иногда становились тише, иногда громче, но всегда оставались где-то внутри, как фоновый шум, который невозможно выключить. Телефон в кармане завибрировал. Он остановился почти сразу, будто ждал этого. — Гонхо-я… ты не спишь? Голос Мартина в трубке был сломанным, рваным, и от этого внутри что-то болезненно сжалось. — Что случилось? — Гонхо даже не заметил, как его голос стал напряжённым. — Нашёл старое фото… в облаке. Глупо, да? — короткий, сухой выдох. — Сижу тут и… не могу пошевелиться. Приходи, пожалуйста. Мне… мне очень паршиво. Гонхо не ответил «да». Он просто уже шёл. Потом быстрее. Потом почти бежал. Когда он ворвался в квартиру, дыхание сбилось окончательно. Дверь была открыта. Свет на кухне горел тускло, мигая с редкими перебоями. Мартин сидел на полу, прислонившись спиной к холодильнику, с телефоном в руке. На полу рядом лежала разбитая кружка, осколки которой отражали этот нестабильный свет, словно дробя пространство на куски. Гонхо не стал задавать вопросов. Он просто подошёл и опустился рядом, почти сразу обнимая его за плечи, притягивая ближе, как будто это было единственное, что имело значение. Мартин не сопротивлялся — наоборот, почти сразу уткнулся лбом в его плечо, и Гонхо почувствовал, как ткань его футболки медленно становится влажной. — Я такой слабый… — прошептал Мартин, и голос его дрогнул. — Прошло столько времени, а меня всё ещё кроет. Гонхо провёл рукой по его спине — медленно, осторожно, чувствуя каждое напряжение под пальцами, каждую судорожную попытку взять себя в руки. — Ты не слабый, — тихо сказал он. — Ты живой. Просто… это не проходит по щелчку. Они сидели так долго. Время будто растянулось, потеряло границы. Свет на кухне продолжал иногда мигать, делая всё вокруг странно нереальным, почти оторванным от мира. Тишина больше не давила — она стала чем-то общим, разделённым на двоих, и в этой тишине постепенно выравнивалось дыхание Мартина. — Почему ты это делаешь? — вдруг тихо спросил он. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза. В его взгляде было что-то новое — не просто усталость или боль, а поиск. — Почему ты тратишь на меня всё своё время? У тебя ведь должна быть своя жизнь. А ты… всегда здесь. Со мной. Почему? Гонхо замер. Мир вокруг него будто медленно поплыл. Воздуха стало меньше. Слова, которые он мог бы сказать, были готовыми, удобными, безопасными — «мы друзья», «это нормально», «я просто рядом». Он знал их наизусть. Но музыка всё ещё звучала в голове.

Don't leave me high…

Он выдохнул. — Почему?.. — его голос сорвался. Тишина стала невыносимой. Она давила, требовала, не оставляла места для отступления. Гонхо посмотрел на него — по-настоящему. На покрасневшие глаза, на дрожащие пальцы, на черты, которые он знал наизусть и всё равно каждый раз открывал заново. — Потому что я люблю тебя, Мартин. Слова вышли тихо. Но прозвучали громче, чем всё, что он когда-либо говорил. Он зажмурился почти сразу, как будто ожидал удара. Будто сейчас всё разрушится слишком резко и окончательно. — Я люблю тебя не как друга. Не как брата. Я люблю тебя так, что мне тяжело дышать, когда тебя нет рядом. Я люблю тебя уже три года… всё это время. Когда ты говорил о ней. Когда ждал её. Когда страдал из-за неё. Я был рядом и… молчал. — он сделал вдох, который больше походил на попытку удержаться. — Я просто хотел, чтобы ты был счастлив. Даже если не со мной. Но я больше не могу. Я правда больше не могу. — он открыл глаза. Мартин смотрел на него так, словно видел впервые. Не узнавая. Понимая. Его губы были приоткрыты, а рука, лежавшая на колене Гонхо, заметно дрожала. — Гонхо-я… — он сглотнул. — Почему ты молчал? Гонхо тихо усмехнулся, почти беззвучно, и в этой усмешке было больше усталости, чем иронии. — Потому что боялся потерять даже это, — слеза сорвалась раньше, чем он успел её остановить. Он попытался встать, почти инстинктивно, будто хотел сбежать от последствий собственных слов, но Мартин резко перехватил его за запястье. Сильно. Не давая уйти. — Стой, — он поднялся вслед за ним, не отпуская руки, и шагнул ближе. Гонхо почувствовал, как сбивается его собственное дыхание. Мартин медленно поднял руку и коснулся его щеки, большим пальцем стирая слезу. Его прикосновение было осторожным, почти неверящим, как будто он сам не до конца понимал, что делает. — Я был идиотом… — тихо сказал он. — Искал что-то сложное, холодное… а всё это время настоящее было рядом. Ты был рядом, — он наклонился, прижимаясь лбом к его лбу. Тепло от него было почти ощутимо, почти слишком. — Не оставляй меня, — прошептал он. — Только не ты. Пауза. Тихая. Решающая. — Попробуем?.. Гонхо не ответил словами. Он просто подался вперёд, сокращая последние миллиметры между ними, и в этом движении было всё — страх, надежда, усталость, накопленная за годы, и что-то ещё, светлое, почти болезненно настоящее. Когда их губы встретились, это не было резким или отчаянным — наоборот, слишком осторожным, почти неуверенным, но от этого только более настоящим. В этом поцелуе не было спешки, не было требовательности — только тепло, которое медленно, но верно заполняло ту пустоту, к которой Гонхо так долго привыкал. И в этот момент он понял — что внутри него больше не идёт дождь. А за окном, в тусклом свете фонарей, закружился первый, по-настоящему чистый снег.