«Семейное дело»

      Мэннинг, штат Колорадо       2013       «…был арестован в минувшие выходные возле бара-отеля во Флориде по обвинению в мелком хулиганстве. Шелтон, 22-летний миллионер, занимающийся недвижимостью, был взят под стражу рано утром в воскресенье…»       Монотонный женский голос из старого телика прерывался частым шипением. Минут пятнадцать назад один из обитателей этой халупы в самой глуши загорода влетел в стойку, на которой стоял телевизор, и задел антенну. Но так было даже лучше — перебойный белый шум топил в себе тихую поступь незваного гостя. Единственный житель этого дома, что ещё оставался в живых, прекрасно знал, что по его душу уже идут, но, стоило надеяться, не знал, из какого прохода на него наведут ствол.       Кэйя ступал по скрипучему полу так тихо, как только позволяли тяжёлые ботинки, и уповал лишь на то, что чувствительный слух этой твари притупляет трескотня из динамиков сбитого телевизора в соседней комнате. Там же в луже крови остывало обезглавленное тело одного из обитавших здесь монстров. Его товарищ не мог не услышать той возни, что они устроили, даже несмотря на то, что Кэйя сработал чисто. Никто всё ещё не вышел к нему навстречу, чтобы разделаться с ним, и у этого могло быть две причины. Первая — вампир трясся в страхе, забившись в тёмный угол чердака, и ах, его работа была бы куда проще, если бы вампиры вели себя именно так. Причина номер два — монстр занимался чем-то поинтереснее.       Охотник вздрогнул. Кровь колотилась в жилах, пробивая на дрожь, охладить разум всё не выходило спустя десятки глубоких вдохов. Он пробирался по коридору, ведущему в последнюю комнату, и не мог думать ни о чём кроме того, что увидит с порога. Весь их план пошёл кувырком с того самого момента, как они выехали к этому домишке по грунтовой дороге. Их сведения не сходились, начиная с показаний жителей и заканчивая количеством вампиров, засевших в этом гнезде. Информатор клялся, что разнюхал дело до последней нитки, что орудует в городе одиночка, и предпочитает он традиционные вампирские ценности. Но, переступив порог мышеловки, нашли они не спящего отшельника, а двух подонков в полной боевой готовности. Несколько часов назад они не обнаружили дома важного свидетеля, и это логово – единственное место, где могла быть несчастная женщина. Живая, или мёртвая – другой вопрос.       Кэйя не слышал выстрелов, возгласов, не слышал ничего с тех пор, как Дилюк отправился в обход дома. Он бы ни за что его здесь не бросил, а значит он, вместе со вторым вампиром, находился в этой последней комнате. Кэйя замер у стены, не приближаясь к порогу слишком близко и стараясь прислушаться сквозь рекламную паузу. Полный ноль побудил его к следующему аккуратному шагу. В поле зрения появился знакомый глок, одиноко лежащий на обшарпанном паркете. Пистолет его брата, тот всегда носил его за поясом.       Глубокий вдох и выдох, совершенно беззвучно, унять кошмары богатого воображения. Каждая секунда могла стоить жизни, потому что Дилюк пока был жив — не мог не — и времени на хороший план не оставалось. Но если он заскочит туда без плана вообще, сегодняшняя охота станет для них последней.       Судя по планировке, комната длиной была футов в двадцать. Дверь, отворённая внутрь, блестела стеклянной вставкой. Смотреть в отражение — слишком опасно, его всегда видят оба. Стоит Кэйе сделать ещё один шаг, чтобы заглянуть через него вглубь комнаты, и те, кто в ней находятся, увидят его тоже. У него не было выбора — влетит, не зная обстановки, и сам станет жертвой. Задержав дыхание, он сдвигается, заглядывая в мутное отражение, и видит ботинки, такие же, как на нём сейчас. Значит, Дилюк на полу, безоружный. Над ним, вероятно, склоняется бессмертная тварь, и есть целый список вариантов ужасного и отвратительного, что она делает, пока Кэйя застыл в проклятом коридоре.       Ну почему это пистолет? Почему не Кэйя лежит там, обездвиженный, и стрелять по монстру вынужден не Дилюк? За годы обучения он так и не смог делать это также метко, как названный брат, шутка ли — целиться одним только глазом. Он дрался на кулаках, управлялся с мачете и даже был хорош в засадной стрельбе, но динамическая? Он просто пристрелит Дилюка. Он должен точно знать расстояние и положение его цели в комнате, чтобы не выстрелить смоченной в крови мертвеца пулей в голову его брата вместо вампирской туши, и даже это едва ли даёт гарант.       Отражение готово было показать больше в обмен на новые шаги. Он до последнего не видел, жив ли Дилюк, его верхнюю половину закрыла нависшая над ним тварь. Она пьёт его. Шагов шесть-семь от двери, добежать с мачете не успеет. Только подхватить отброшенный ствол Дилюка, успеть прицелиться и пробить башку несколько раз, так, чтобы не смог соображать секунд хоть пять, а там уж срубить голову и кинуться к брату. Времени не оставалось. Тошнотворно даже думать об этом, но сейчас у Кэйи было преимущество. Пока вампир занят Дилюком, он не заметит, как к нему подбирается второй охотник.       Бернсвилл, штат Миннесота       1997       Вчерашнее утро проходило так размеренно, как редко бывало в их охотничьей жизни. Даже если тебе девять. Отец, заслышав телефонный звонок из бардачка, сначала нервно выискивал ту трубку, что трезвонила из горы прочих, а потом с редкой оживлённостью полностью ушёл в разговор со старым другом. Не что иное, как везение — без этого обстоятельства отец бы так и продолжил материть каждого встречного водителя и грубить сотрудницам стойки регистрации в мотелях. Он не любил возвращаться в этот город, но всё равно делал это в ноябре каждого года. Как никак, здесь, в Сэйлеме, покоилась его жена. Вообще-то, в Штатах было достаточно городов, носивших это знаменитое название, но матушка Дилюка покоилась именно в том самом Сейлеме, сыскавшем печальную славу благодаря своим многочисленным процессам над ведьмами. Легко догадаться, что с тех пор ведьмы этот город недолюбливали вне зависимости от того, захудалая то гадалка или могущественная ведунья. Встречались здесь чародейки лишь двух категорий. Первые заезжали за черту ради того, чтобы зачерпнуть могильной земли, поймать чёрную кошку или поболтать с залежалыми духами усопших предшественниц. Вторые же — исключительно ироничные личности, предпочитающие прятаться на виду, среди бутафорской магической атрибутики и сотни шарлатанок с хрустальными шарами. И именно такой она была, жгучая, жестокая и кокетливая ведунья, когда их с Крепусом Рагнвиндром пути пересеклись.       Никакой могилы у неё здесь, разумеется, не было. Для таких людей, как они, могила — непозволительная роскошь и непростительная глупость. Но её пепел был развеян на небольшой и спрятанной от чужих глаз поляне за городом, в получасе езды от окраины. Дилюк помнил маму весьма выборочно — лишь контур пустеющей с каждым годом фигуры, очертания звонкого голоса и стук каблуков. У него не было того, чем так дорожат лишившиеся родителей дети — и остатка материнской ласки, ни одного воспоминания о тёплых объятиях или вкусной выпечке. Поэтому и к ежегодным поездкам он с раннего детства относился без фанатизма. Так и ехали вдвоём — отец, мрачнее тучи, Дилюк заимел за правило не начинать никаких разговоров ещё за два дня до этой чёрной отметки в календаре; и сам Дилюк, флегматично следящий за несменным пейзажем за окном автомобиля. Крепус всегда брал его с собой на эту поляну, покупал цветы каждый раз в новой лавке, и подолгу сидел на траве, уставившись в землю. Дилюк однажды подкрался и таки услышал, что он тихо бормотал о чём-то, но не рискнул задерживаться ради подробностей. Отец говорил так с мамой, и, конечно, в этом его семья тоже не была нормальной, как и во всех остальных вещах — люди всегда вверяли свои послания пушистым облакам, когда говорили со своими умершими близкими. Крепус прекрасно знал, где сейчас его жена, и поэтому на небо никогда не смотрел.       Отец не разрешал ему оставаться в машине, да и не очень-то хотелось — после многочасовой поездки он бы выпрыгнул хоть на край вулканового жерла. А потому Дилюк коротал время, наматывая круги вдоль расступившихся деревьев. Триста девяносто один шаг вдоль, четыреста двенадцать — или четыреста четырнадцать, он сбился пару раз — поперёк, пятьсот шестьдесят девять в диагонали. По самой поляне мальчик ходить не очень любил. Когда он бродил среди завядшего чертополоха, он, будто перехватывая родительские разговоры, тоже слышал её — но ничего, кроме звонкого, леденящего смеха. А Дилюк не любил, когда над ним смеялись, поэтому и маму предпочитал избегать.       Прошло несколько часов прежде, чем отец поднялся с земли, оставляя вульгарный букет красных роз среди зарослей сорняков. За много лет Дилюк уже приноровился занимать себя и не сходить с ума, терпеливо позволяя родителям побыть наедине. И вот, уже на подъезде к городу, аккурат после того, как Крепус подрезал какого-то бедолагу и сам же наорал на него через открытое окно, из бардачка раздался стандартный рингтон одного из его многочисленных сотовых. На крышке красовалась приклеенная скотчем бумажка с надписью «ОХОТА». Там же, в бардачке, можно было увидеть трубки, подписанные как «МИНЗДРАВ», «FBI» и «CNN».       Молодой Рагнвиндр мог выдохнуть спокойно. Отец выглядел бодрым и радовался возможности поговорить со звонящим. Если он помнил правильно, то от этого Альфреда вообще не было вестей пару лет — они решили, что он погиб. В их профессии доверять внезапно воскресшим знакомым совершенно недопустимо, но отец не был обеспокоен — а значит, всё точно в порядке. Дилюку разрешалось слушать любые отцовские разговоры — кроме, как ему подсказывала интуиция, тех самых откровений на сейлемской поляне — а потому он без зазрения совести внимал каждому слову длительного диалога.       Они даже до мотеля не доехали. Всё равно ничего там не оставили, только тридцать долларов за ночь в номере с двумя койками, которую они там так и не проведут. Крепус развернул машину, ещё когда разговаривал; по тому, как он стучал по рулю и запинался в предложениях, ясно угадывалось редкое волнение. Честно сказать, Дилюк и сам заметно подобрался, выпрямился в сидении и напряжённо ждал, пока отец положит трубку. Конечно, вся эта история за милю плохо пахла — внезапно объявился по слухам почивший старый пёс Альфред и что есть силы зазывает в город в полутора днях езды, прикрываясь сочной зацепкой по такому важному для семьи Рагнвиндров делу. Среди охотников Крепуса знали единицы – не любил светиться лишний раз, прекрасно понимая, что его методы вызовут огромное количество вопросов в профессиональных кругах. Альфред был одним из немногих доверенных лиц, и сейчас именно он преподносил на блюдце такие ценные зацепки. К тому же, на том конце провода не спешили раскрывать подробности, но звучали так возбуждённо, что и отец, и сын заразились этим энтузиазмом. Всё это выглядело как ловушка для младенца, но Дилюк не смел сомневаться. Его отец бы ни за что не позволил себя обхитрить.       Лишь с парой остановок — в такой взвинченности и кусок в горло не лез, а еда на заправках и в лучшие времена не выглядела привлекательно — они были в Бернсвилле уже через сорок часов. Когда Крепус остановил свой «Мустанг» у мотеля и приказал следовать за ним, Дилюк чуть не взвыл от досады. Он прекрасно знал, что это значит — так происходило каждый раз, когда охота предвиделась слишком опасная для даже косвенного участия девятилетнего мальчишки. Он оставлял его в сраном мотеле в самом центре города с деньгами, трубкой и чередой заученных правил, а сам принимался за самое интересное. Дилюк был взрослым — уже не каким-то семилеткой. Он умел стрелять, обходиться с ножом и быстро читал, выискивая в ворохе данных нужные строчки, он знал отцовский журнал наизусть вплоть до каждой запятой и сам варил себе макароны. Отец обещал взять его на охоту, когда ему исполнится четырнадцать, но он обязательно докажет ему, что им не обязательно ждать целых пять лет.       Когда они приезжали в город ради того, чтобы вычистить гнездо гулей или выискать несчастного каспера, Дилюку позволяли помогать. Он ухаживал за оружием, верно отвечал на проверочные вопросы, заваривал растворимый кофе и находил молодыми глазами искомое слово в плывущих страницах. Но случались такие дни, когда его оставляли на несколько недель — никакой школы, обычно новой каждые полмесяца, созвон раз в день, в четыре часа от полудня, сумка консервированной тушёнки и никому не открывать дверь. Даже, если выглядит как отец. «Пока ты не увидел, как я режу руку тем ножом, что ты просунешь в щель — я твой враг». Простые правила. От кого-то серебро, от кого-то железо, от кого-то святая вода, а кому-то и простого зеркала достаточно. Соль на пороге, испорченный дьявольской ловушкой коврик — ещё спасибо скажут — и ни в коем случае не пускать уборщицу.       Так происходило в двух случаях — либо тварь попадалась действительно опасная, либо дело было связано с мамой. Отец как умалишённый гнался за следом тех загадочных обстоятельств, что остались далеко в прошлом. Для Дилюка прошла целая жизнь. Для Крепуса — жалкие пять лет.       Ну конечно, в этот раз ничего не изменилось. Как он мог доказать отцу, что может охотится, если тот не берёт его с собой? Стрелять по пивным банкам? Дилюк простреливал их в полёте, с закрытыми глазами и набегу, но отец только хвалил всё реже, а на зачатки просьб смотрел так страшно, что мальчик перестал даже заикаться. Сбегать из номера и бросаться навстречу опрометчивым поступкам — дохлый номер. Он не боялся вурдалаков, а вот то, что может сделать с ним отец, когда они вдвоём положат всех ублюдков, заставляло волосы на каждом участке тела стоять дыбом.       Сегодня они даже за едой не заехали. Дилюк вспомнил только тогда, когда обитая дешёвым кожзамом дверь захлопнулась перед носом. Они оба были слишком взволнованы, чтобы вспомнить о чём-то подобном, а, вспомни он, Дилюк бы всё равно не заикнулся, рискуя нарушить поток отцовских мыслей. Ничего смертельного. Сейчас перекидные часы щёлкали к шести вечера, всего двадцать два часа до созвона с отцом, а может, он сам вспомнит раньше.       Небольшая комнатка — старая, но прибранная, наконец была готова защищать его от непрошенных гостей спустя чуть больше, чем час. Больше всего проблем возникло с дьявольскими ловушками, потому что краска была на исходе. Дилюк вытряс из баллончика всё, что мог, а остатки пришлось чертить мелом. И вполовину не так надёжно, но это хоть что-то. По телеку крутили нового Бэтмена, Дилюк ещё ни серии не видел, но слушал краем уха. Сидел на кровати, и, обложившись необходимым, кропотливо прочищал дуло ружья. Это было его собственное — отец подарил в честь его поступления в школу. С ним он оставался в номере из раза в раз, начищал до блеска — толку-то, всё равно не было возможности воспользоваться — и чуть ли не спал в обнимку.       Итогом напряжённой схватки в несущейся вагонетке русских горок стал одиночный полёт Джокера вниз, в воду. Дилюк цыкнул. Несмотря на то, что выбора у него особо не было, Бэтмена он не очень любил. В этом мультике злодеи всегда отправлялись за решётку вместо кладбища, и мальчик слишком хорошо знал, насколько это непродуктивно. По его мнению, вот такие психи, как Джокер, ничем не лучше кровожадных тварей, таящихся в тени. И тем, и тем одна дорога — в обсыпанный солью костёр.       Он не сразу услышал, как по двери колотят. Слишком громко звенела музыка в конце серии, да и не было смысла ждать хоть кого-то ближайшие пару дней. Однако бас отца всё равно пробился сквозь финальные титры и Дилюк подскочил, на скорость приводя ружьё в порядок. Патрон скользнул в патронник, с громким щелчком обе половины снова стали целым, и он на цыпочках подбежал к двери. На ней была цепочка — Крепус никогда не оставлял его в номерах без цепочки.       В щели двери стоял отец. На удивление, он ни слова ни сказал о сыновьей задержке, наоборот был слишком доволен — или взволнован — румянец гулял по щекам. Перемены в настроении никогда не укрывались от зоркого мальчишеского глаза, но Крепус сам уже протянул руку, нетерпеливо дожидаясь многоступенчатой проверки, доведённой до автоматизма. Когда цепочка слетела с засова, отец наконец залетел в номер, и Дилюк смог увидеть то, что, вероятно, было причиной всей этой двухдневной суматохи. И она ему не нравилась.       Крепуса не так часто интересовало мнение посторонних людей. И, хоть его сын точно не был посторонним, ему было девять, и с ним он тоже особенно не советовался. Но сейчас, когда они втроём стояли посреди комнаты, его азарт угадывался даже в осанке. Он выжидающе смотрел то на Дилюка, то на того, кого привёл с собой.       Дилюк же смотрел исключительно на второго мальчика, нервно переминающегося с ноги на ногу. Тот только пол гипнотизировал, даже не пытаясь поднять головы. Его возраста и повыше на полголовы, но чернявый, весь тщедушный и одетый с чужого плеча. Выглядел так, будто в обморок свалится с минуты на минуту, так ещё и лицо повязкой перетянуто. Младший Рагнвиндр, сдавшись рвущемуся наружу возмущению и отторжению, наконец вернул взгляд к отцу. Тот и не думал давать пояснений более того, чем уже сказал несколько минут назад — всё это время после они так и провели в натянутой тишине. Мальчонка рта не раскрывал и подавно. В первые секунды здесь, только встретившись с Дилюком глазами, он едва не разомкнул губы – в приветствии, наверное – но споткнулся о шокированный взгляд и дёрнувшиеся руки на рукояти опущенного одноствольного.       Чужой мальчик не понравился ему с самого начала, естество Дилюка взвилось, заставляя крепче сжать пальцы на оружии. Отец называл это сильными охотничьими инстинктами и всегда хвалил его чуйку, но сейчас, вместо того, чтобы отойти в сторонку и позволить подстрелить незваного гостя, представил его, будто это имело какое-то значение, и всего тремя словами заставил своего сына встать, как громом поражённого.       «Он теперь с нами»       Всё в мимике Крепуса говорило о том, что его терпение кончается, но Дилюк, в кои-то веки, не смотрел на него. Тот бы и рад пройти вглубь комнаты, оставить вещи и наконец вскрыть баночку пенного в конце такого-то дня, но действительно остерегался того, как вёл себя его сын. Ещё не хватало разнимать мальчишескую драку, а Дилюк, проклятая кровь, нрава был горячего, того и гляди ружьё вскинет.       — Да он же… — мальчишка наконец раскрыл рот, но всё равно запнулся, не зная, с чего начать. — Как он стрелять-то будет? Ты хоть вторым глазом-то видишь? — он сделал шаг навстречу и даже удивился тому, что незнакомец не отступил. Хоть и глаз всё равно не поднимал.       — Для засадной — самое то, — парировал отец, и, расслабленно выдохнув, наконец отошёл к небольшому столу у стены, опуская сумки.       — Да когда мы охотились засадной-то?! — взорвался Дилюк, следуя за отцом. — Он же больной, а у нас и так с чужих кредиток кот наплакал! Краска закончилась. И сольвент! — он сложил руки на груди с таким весомым видом, будто эти аргументы должны были оказать на диалог значительное влияние.       — Я не больной.       — Сказочник! — развернулся Дилюк с тем же запалом, и только потом понял, что мальчик вообще произнёс что-то впервые. Он говорил тихо, но вкрадчиво, так, что слышно его было даже сквозь шумные увещевания. Дилюк неловко закрыл рот, но быстро нашёлся, возвращая негодующее выражение. — А с лицом что?       Высокий мальчишка пожал плечами.       — Хочешь смотреть на пустую глазницу?       — Чего я там не видел? Снимай! — Дилюк за три шага бы добрался до наглеца и помог избавиться от странного предмета гардероба, но его успели остановить.       — Довольно, — наконец вмешался отец, рукой на плече пресекая все порывы малолетнего охотника. Дилюк содрогнулся, замирая на полпути, и оставил свою враждебную затею. — Прекращай баловство. Кэйя теперь — твой брат.       Младший Рагнвиндр в отчаянии посмотрел на мальчика напротив. Одно дело «с нами», другое — брататься с незнакомцем! Тот смотрел на него теперь без былой робости, точно почувствовал безопасность, пока отец его за плечо держит. Смотрел одним только глазом — настолько синим, что почти чёрным – как волосы, как кожа, весь будто в угле извалялся. И ладно бы чёрный — чего Дилюк, нигеров в Америке-то не видел? Так нет, этот Кэйя вообще ни на кого похож не был, ещё и выше дюйма на три, а отец говорил, что Дилюк для своих лет очень высокий и сильный.       — Ну какой он мне… — он показательно всплеснул рукой. — Да он только внимание привлекать будет. Все будут спрашивать — чего у нас забыл выходец из Средней Азии? У тебя будут проверять документы, — Дилюк извернулся, чтобы со всей убедительностью взглянуть в отцовское лицо. — Однажды кто-то вызовет эмиграционку, или решат, что мы его похитили, или… — он осёкся, раскрывая глаза в выражении ужаса. — Мы что, его похитили?       Крепус вздохнул, потирая переносицу, и сжал второе плечо сына, с силой отворачивая его обратно к новоиспечённому брату.       — Дилюк, ты бы посматривал в зеркало, — он потрепал по сыновьей макушке, выбивая все ярко-рыжие локоны из куцого хвостика на затылке. — С нашей-то фамилией, в тебе американской крови столько же, сколько в нём.       — Тебя посадят в тюрьму, а меня — в детдом, — начал было Дилюк, но зашипел от резко сжавшейся на плечах хватки.       — Не тебя, а вас с Кэйей. Привыкай, — он хлопнул напоследок по детским плечам перед тем, как удалиться к дивану, перед которым из телека давно уже играло скучное взрослое теле-шоу. — Тема закрыта.       Лоуренс, штат Канзас       1998       — Не говори никому, что знаешь меня, — мрачно выдал Дилюк на людном школьном дворе в конце ноября прошлого года, пока они с Кэйей приближались к воротам «Младшей школы Лоуренса».       — Мы вышли из одной машины, — Кэйя непринуждённо пожал плечами и поправил рюкзак. — И ты продолжаешь говорить со мной посреди двора.       — Не вляпайся в неприятности, — вместо ответа проворчал Дилюк и очень хотел ускориться, но всё равно дошёл вместе с названным братом до дверей, а после и до класса. Он вынужденно пообещал отцу, что присмотрит за этим Кэйей, когда он огласил решение провести некоторое время в Канзасе. Раньше они всегда возвращались сюда, когда брали перерыв. Чаще всего это случалось, если Крепус был ранен или залегал на дно после очередной передряги. Городок был тихий, и Дилюк не был уверен, но ему казалось, что Крепуса с ним связывали тёплые воспоминания. Тот вообще ничего не рассказывал про свою жизнь, но прокалывался на словах о том, какие вкусные пироги подавали в той или иной забегаловке лет этак десять назад.       Поэтому и в школе этой Дилюк бывал не впервые. Пока отец в мотеле зализывал тяжёлые раны, он учился, покупал продукты в круглосуточном и ходил в библиотеку. Друзей у него здесь ожидаемо не было. Охотникам нельзя, а он, несомненно, уже был охотником. Рыжий от макушки до пят, он даже попадал под прицел местных задавал, но кончалось всё каждый раз одинаково — пара сломанных носов и к нему соваться перестали. Именно из-за этой ауры опасности и недоступности подружиться с ним время от времени пытались крайне навязчиво, но мальчик никогда не гнушался пустить в ход грубое словцо, чтобы отвадить всех любопытных.       Учителя и директор верили в сказку о том, что Крепус Рагнвиндр работает коммивояжёром, оттого и таскает за собой сына по всем штатам, но он, разумеется, исправно посещает занятия и делает всё домашнее задание даже тогда, когда не появляется в школе. Поэтому без нареканий принимали мальчика стабильно раз-два в год, сочувствуя несчастной семье без материнского тепла.       «Он мой кузен. Со стороны матери» — легко соврал Дилюк миссис Томпсон, учительнице начальных классов, которая каждый раз участливо интересовалась, как у него дела. Он считал, по английскому ему стоило поставить пять по одному только качеству придуманных историй, которые он выдавал каждый новый раз.       В Лоуренсе они провели несколько рекордных месяцев — необычайно долго для их жизни. Номера теперь приходилось арендовать трёхместные – почти квартиры, и отец из своей комнаты почти не выходил. Краем глаза Дилюк видел разбросанные по всему полу книги и бумажки, но заходить к нему теперь строго запрещалось. Категорически подавленный уходом из его жизни внимания со стороны отца, он падал духом только ниже оттого, что теперь где-то рядом всегда крутился его «кузен со стороны матери». Нетяжело связать два и два — его появление в их слаженной жизни служило причиной поведения отца, но Кэйя строил из себя саму невинность, будто ничего не знал о том, как разрушил его жизнь.       «Мастер Крепус просил не говорить» — на каждый вопрос о том, какого чёрта он вообще здесь появился.       «Не мастер, а мистер, никто не говорит так в Америке» — злился Дилюк.       «Не мастер, а отец» — говорил Крепус, когда показывался, и Дилюк злился гораздо больше.       Тем не менее, за несколько месяцев даже импульсивный Дилюк смог смириться с новым положением вещей. Он спал в одной комнате, шёл в школу, ел и делал домашку с Кэйей, и не привыкнуть к нему было невозможно. Когда отец стал вывозить их за город на совместные тренировки, младший Рагнвиндр наконец покорился судьбе. Стало быть, они теперь действительно вместе.       Стрелял Кэйя просто смехотворно, дрался ещё хуже, и единственное, в чём был хорош с самого начала — простые заклинания, считанные с пожелтевших страниц ежедневника. Дилюк недовольно цыкал. Его отец к магии подпустил спустя годы муштры, у него и то не получалось, а этот свечу погасил уже с третьего раза. К сожалению Кэйи, это не значило, что теперь он освобождён от других видов деятельности. Дилюк продолжал систематически опрокидывать его на лопатки в каждом спарринге, и насмешливо хмыкать каждый раз, когда пуля летела в молоко.       Вообще-то, магия среди охотников не то, что не приветствовалась, а строго порицалась, и это и была причина тому, что Рагнвиндры не держали контакта с большинством коллег по цеху. Крепус и сам презирал любое колдовство до тех пор, пока не завершил свою неудачную охоту на ведьм в спальне своей будущей жены. Она поделилась силой не только с ним, но и передала дар своему сыну, благодаря чему рыжее семейство теперь могло вовсе не разоряться на спички и зажигалки — Дилюк сам, как спичечный коробок.       А Кэйя колдовал невесть от чего — они с отцом молчали, как партизаны, и Дилюк решил, что допытается позже. Кэйя вообще много молчал. Отчасти поэтому свыкнуться с ним было так легко. Дома он только на вопросы отвечал, как завелось, очень редкие, а в остальное время безвылазно читал. Сначала школьные учебники один за другим, потом бесплатные газеты, потом — платные, но явно не из их почтового ящика. Дилюк тогда нахмурился и потащил названного брата в библиотеку, тот с радости набрал столько, что нести пришлось вдвоём. Кэйе никуда нельзя было одному — Рагнвиндр всё больше уверялся, что они его и правда похитили, но тот недовольства вовсе не высказывал. Набрал в весе — совсем немного, на их харчах не раздобреешь — сменил повязку на медицинскую и вечно теперь прикрывал чёлкой, и те вещи из коммисионки, которые на Дилюка были великоваты, ему приходились впору.       И сколько бы Дилюк не злился, иногда до мокрых глаз, в их новом положении были и преимущества. Например, тренироваться вдвоём было намного удобнее, чем отрабатывать приёмы на отце и на редких бедолагах, нарвавшихся на драку. Часто драться было нельзя — ничего нельзя из того, что привлекало внимание. А драться с Кэйей — можно, ещё как. Под присмотром отца, разумеется, без подручных предметов и заклинаний. И если в первые разы это скорее походило на избиение младенца, и Крепус останавливал поединок почти сразу, то с каждым разом мальчик чему-то да учился. К началу февраля он мог дать что-то, похожее на отпор, и Дилюк был вынужден отметить, что его «кузен» прикладывал к этому не меньше усилий, чем он.       Сошлись они на неприязни к Бэтмену. Кэйя заявил, что он скучный, как овсянка, и сказал, что Человек-паук нравится ему больше. В тот вечер они проговорили несколько часов к ряду — сначала обсуждали «дружелюбного соседа», потом сравнивали Чёрную Кошку с Женщиной-кошкой, а потом Дилюк рассказывал про тот фильм, который видел, когда зайцем пробрался в кинотеатр. Как выяснилось, если не думать каждую минуту о том, как появление Кэйи подпортило его быт, собеседник из него выходил очень толковый. На него глянешь — не от мира сего, от одного взгляда становилось неуютно даже спустя столько месяцев, но вот хлопья им нравились одной марки и в машинах он разбирался очень даже ладно — потому что сказал, что «Мустанг» - здоровская тачка, а это в мире машин для Дилюка было основополагающей аксиомой.       Напряжение между ними окончательно ушло в начале февраля, когда они впервые подрались без присмотра отца. Конечно, никакая это была не тренировка — склока за школой, за несколько дней до отъезда на новое дело. По серьёзной причине и глупому поводу. По правде, Дилюк Кэйю сам довёл, тот испугался ли, или просто вскипел — первый раз за всё время оттолкнул названного брата, так и сцепились. Рагнвиндр даже переживал, как бы его соперник не выкинул какого фокуса в процессе — он за два месяца в магии преуспел. Но дрались оба честно, хоть и недолго. Дилюк выиграл, конечно, но и сам в нос схлопотал, прежде чем победно сбить брата с ног. Так и сидели на ступеньках у котельной, мрачно вглядываясь в школьный забор. Отец прибьёт обоих.       Дилюк, склонив голову, прикладывал к носу рукав кэйиной толстовки. Решение было принято сообща исходя из того, что она и так была красная. Правда, на остальную одежду всё равно попали пара капель — за испорченные вещи сверху прилетит ещё больше. У самого Кэйи таких проблем не было, только синяки останутся где-то под слоями одежды.       Дилюк напоследок протёр нос и повернулся к брату на оценку.       — Ну как?       Кэйя с сомнением поджал губы. Нос они не сломали, но опух он здорово, мастер Крепус точно заметит.       Пострадавший понятливо вздохнул. Кровь почти перестала, и стоило им линять побыстрее, пока уборщик не вышел сюда на перекур.       Каков же был шок младшего Рагнвиндра, когда отец этим вечером, всё равно уличив их в произошедшем, ограничился ворчливым выговором. Это было почти обидно. Дилюку влетало по первое число при любом проступке, а теперь, когда они стоят здесь вдвоём, побитые и виноватые, он только треплет обоих по макушке и уходит обратно к себе. Отец либо жалеет новенького члена семьи, либо теперь ему стало плевать на собственного сына.       Хьюго, штат Колорадо       1998       Жаркое лето всё подступало, семейство Рагнвиндров медленно, но верно от дела к делу перебиралось на запад, всё ближе к Скалистым Горам. В мае ребята в школу уже не ходили, полностью отдаваясь помощи отцу в охоте, когда он позволял им участвовать. В этот раз что-то наметилось в Авроре, и они гнали вторые сутки, но дети так изнывали от голода и жары в раскалённой машине, что Крепус затормозил Форд у придорожного мотеля, едва не доезжая до Хьюго.       Дилюк подозревал, что в этот раз они с Кэйей останутся не у дел. Отец снова ничего не говорил о пункте назначения, возможно, снова взял след твари, за которой гнался. Догадки подтвердились, когда он зашёл к детям и, странно бегая глазами, увёл Кэйю к себе. Незадолго до этого он купил им мороженного и даже остановился у речушки близ Клиффорда, позволяя мальчишкам освежиться самим и забрызгать его, стоящего на берегу. Вёл себя доброжелательно и почти потакал всем просьбам, и если Кэйя его совсем не знал и только радовался внезапным переменам, то Дилюк, скрывая напряжение, ждал, когда расплата за поблажки настигнет их обоих.       За плотно затворённой дверью ничерта не расслышать, мальчик на самых цыпочках стоит, прижавшись к стене, и пытается расслышать хоть слово из тихого диалога. Если очертания отцовского баса хоть как-то пролетают сквозь щель под дверью, то брата не слышно совсем, Крепус будто говорит сам с собой всё это время.       Когда Дилюк слышит копошение, он в один мягкий прыжок оказывается вновь у порога их комнаты, будто всего-то выходит в коридор. В следующую минуту он удерживает себя от того, чтобы рвануть обратно, потому что из комнаты доносится вскрик — незнакомый звук, но это голос Кэйи. Отцовская пощёчина даже на чужой щеке звучит до боли знакомо, и Дилюк сжимает кулаки, умоляя себя стоять на месте, но время выходит само собой. После грохота за тонкой дверью она с размаху распахивается, и Кэйя спотыкаясь, вылетает из номера, даже не оглянувшись на брата.       В своей комнате отец стоит, уперев кулаки в стол, совершенно не обращая внимания на родного сына, в панике переводящего взгляд с него на открытую входную дверь и обратно.       Что вообще произошло?! Чем Кэйя его допёк? И что теперь, куда он побежит, не за помощью ли? Почему отца не волнует, что он просто сбежал, почему не скажет Дилюку догнать его? Мальчишка, напоследок перемявшись с ноги на ногу, бросает последний умоляющий о приказе взгляд на отца и, не получив ответа, срывается с места, выбегая на пустую стоянку. Беглый взгляд по сторонам — нет одинокой фигуры на обочине трассы, ни в одной машине не торчит чьей-то головы, значит, остаётся один вариант — стойка регистрации, дверь с торца, он мог бы успеть добраться до хостес, пока Дилюк мялся в коридоре, и тогда им с отцом лучше бы линять отсюда, да поскорей.       Уже сквозь окошко у двери он видит, как девушка у стойки беззаботно болтает по домашнему, и отчаянно оглядывается по сторонам. Осталось только одно направление, которое он не проверил, и он, нервно сглотнув, пускается за здание, туда, где чернели в опустившихся сумерках кроны деревьев.       — Кэйя!       Силуэт впереди застывает, но нагнанный беглец не спешит разворачиваться. Дилюк догоняет его, почти не сбивая дыхание, и хватает за руку просто на всякий случай. Кэйя вяло пытается вырваться, но бросает попытки и только тогда Дилюк замечает, что тот безудержно рыдает. Он ошарашенно отпускает его, и мальчик валится на землю, где стоял, в густую траву, закрывая лицо руками.       — Ты чего ревёшь? — Дилюк нервно оглядывается и переступает с ноги на ногу.       Никаких ответов не последовало, только стабильные всхлипы и безудержно трясущиеся плечи. На тебе — его что, не били никогда? Дилюк изо всех сил напрягал извилины, пытаясь придумать способ успокоить мальчика. Он не собирался бежать — уже хорошо, но и рыдать тут, у лесной чащи, идея не лучшая. Да если бы Дилюк так рыдал каждый раз, когда от отца прилетало, он бы в лужу растёкся ещё до школы. А Кэйя как девчонка, ей-богу.       Наверное, Дилюк поэтому и не бесился. Девчонок он всегда жалел, и сейчас в груди что-то остро кольнуло. Так, что уже что угодно скажет, лишь бы плач прекратился.       — Кэйя, пойдем обратно, — попытался он, сделав шаг навстречу. Опустился в траву совсем рядом, почти стукаясь коленками. — Я тебе батончик из автомата достану, помнишь, мы полтинник нашли?       Достучаться до ревущего Кэйи стало той ещё задачкой, потому что он игнорировал всё, сказанное Дилюком. И только когда тот попытался взять его за руку, отпихнулся, отползая подальше, и сдавленно заявил, что никуда не пойдёт. Ну не мог же Дилюк дотащить его силой? Нет, он, конечно, мог, но тогда кто-то точно вызовет копов.       — Ну ты чего так, из-за затрещины? — он вообще не представлял, что нужно говорить в таких ситуациях, отец никогда ничему такому его не учил. — Да с кем не бывает, это ж первый раз только.       Кэйя зашёлся рыданиями сильнее и Дилюк понял, что выбрал неверную стратегию. Учиться на ходу он умел, но всё равно очень не любил — приходилось делать ошибки.       — Лёд приложить надо, у отца рука тяжёлая, — сказал он больше себе, задумавшись на мгновение. Что-то он не припоминал, чтобы Кэйя так заливисто рыдал после их драк. Да, от отца всегда обиднее, да и больнее, но Кэйя вообще не создавал впечатление ребёнка, который способен вот так на ровном месте расклеиться.       Когда Дилюк вернулся в реальность из своих сомнений, его брат немного отошёл, но всё ещё жалко всхлипывал за преградой ладошек. Он обнаружил свою руку на чужой коленке, но не помнил, как её туда клал. В любом случае, он попытался положить вторую и Кэйя совсем затих. Вытер кулаком открытый глаз, и следом, приподнимая мокрую повязку, то же сделал с глазом, которого нет. В темноте Дилюк не смог ничего рассмотреть, но он и так не верил в то, что в день знакомства ему сказали правду.       Кэйя наконец поднял голову и заставил Дилюка замереть, вылавливая в мокром глазе блики бившихся с кронами деревьев звёзд. Уже совсем стемнело, пока они тут сидели, остывший воздух холодил кожу, особенно ту, что была смочена слезами. Дилюк поймал себя на мысли, что и сам-то не очень хочет возвращаться в номер, туда, где остался отец, а с ним непоняток ещё больше, чем с Кэйей.       — Ты отца боишься? — тихо спросил он, хотя ответ и так был очевиден.       Кэйя кивнул, не утруждая их подробностями.       — Он не со зла, — начал было Дилюк, но его быстро перебили.       — Нет, он зол на меня.       «Почему?» тонуло в трясине бесполезности, Дилюк давно перестал задавать эти вопросы. Мальчик твердил одну и ту же фразу и ничего не рассказывал каждый раз. Но сегодня всё было иначе — Рагнвиндр воодушевился. Сейчас рядом не было ни отца, ни оравы школьников, только они вдвоём на опушке леса, и Кэйя всё ещё не скинул его ладони со своих коленок.       — Почему?       — Я не знаю, — под шмыганье носом.       Дилюк разочарованно закатил глаза.       — Вот заладил, я же знаю, что врёшь.       — Я не знаю, — настойчивее повторил Кэйя и загнанно посмотрел в сторону мотеля вдалеке. — И поэтому он злится. Он думал… — мальчик неопределённо махнул рукой, — я расскажу ему что-то. Но я ничего не знаю.       Детальки паззла медленно ползли к центру композиции, Дилюк наконец-то начинал понимать. Что-то изменилось в том, как говорил с ним брат, и он надеялся, что теперь, когда он спросит Кэйю в следующий раз, с ним не будут играть в загадки. Но сейчас необходимо было вернуться в мотель как можно быстрее. Нарастающая тревога не была беспричинной — Дилюк уверен, она закипала в нём с той же скоростью, с какой это делало недовольство в отце прямо сейчас.       — Он тебя не тронет, — спешно увещевал он, подавшись вперёд всем телом и опираясь теперь на чужие колени. Кэйя недоверчиво отпрянул.       — Ты не можешь знать.       — Не тронет, я позабочусь.       Рагнвиндр свёл брови и тяжело посмотрел на брата. Он не так часто бросался громкими словами, и теперь ему действительно придётся постараться, чтобы не оплошать.       — Поклянись, — и перед лицом взлетела тонкая рука с оттопыренным мизинцем.       Он на мизинцах никогда не клялся. Не с кем было, но слышал от других. Дилюк накрыл руку своей и разжал пальцы, вкладывая её в своё рукопожатие. Взрослые жмут руки, когда договариваются, а пойти он собирался на самый взрослый свой поступок.       — Клянусь.       Чикаго, штат Иллинойс       2005       Оставаясь в мотеле на окраине Чикаго ещё на одну ночь Крепус Рагнвиндр прекрасно понимал, в какую круглую сумму ему это влетит, но всё равно поддался на уговоры сыновей и продлил срок заселения. Сейчас он, должно быть, мерно сопел в своей комнате, пока окно в соседней медленно, но верно прикрывалось снаружи ловкими пальцами. В щель между ним и оконной рамой залегли две зубочистки для того, чтобы оно выглядело закрытым, но по возвращении можно было открыть его с улицы также легко. Двое подростков, мягко ступая, пятились от стены мотеля, пока не отошли футов на двадцать. Тогда, переглянувшись, беззвучно стукнули кулачками и вышмыгнули из тёмного переулка.       Кэйя, как обычно, нудил о том, что вернуться ещё не поздно. Не сказать, что приключения он не любил — напротив даже, такого авантюриста ещё поискать, но вот тогда, когда они пересекались с отцовскими запретами (а это в четырёх случаях из пяти), он изводил брата своими переживаниями. При всех превратностях их жизни, отцовские наказания оставались для него худшим ночным кошмаром. Дилюк сегодня, как и во все дни до этого, только отмахивался и тащил брата за собой. В Чикаго им довелось побывать впервые, и с первого взгляда на этот город ещё две недели назад он понял, что не хочет упустить шанс попробовать его на вкус.       Охота кончилась вчерашним вечером, все демонические ублюдки загнаны обратно в ад, отец спит мёртвым сном в своей кровати, и у них есть целая ночь на то, чтобы бродить по городу, выжигая глазницы неоновыми вывесками, и злоупотреблять поддельными документами, которые были у них как у любых уважающих себя охотников. Работали они уже третий год как, и у каждого ещё с прошлого года имелось по два удостоверения личности, а у Дилюка была ещё и ксива стажёра ФБР, по которой их вообще пропустят в любое злачное местечко. Злачных местечек они успели насмотреться на охоте, а вот просочиться в один из лучших клубов города и окунуться в мир разноцветных коктейлей, полуголых девчонок и бьющих через уши по самому сердцу басов хотелось отчаянно.       От идеи накидаться они, конечно, сразу отказались. То, что им удалось ускользнуть из-под строгого взора отца уже было чудом, но оно не гарантировало, что утром он не учует запах перегара. Но оба брата сошлись во мнении, что хотя бы подсмотреть за таинствами городской жизни — уже потрясающе здорово.       Что ж, на фейсконтроле у входа в безумно помпезное место с вывеской «Белый попугай» на дилючью ксиву только посмеялись и сказали, чтобы приходили, когда дослужится до директора. Кэйя знал, что так будет, но редко решал прерывать порывы энтузиазма своего брата — обычно наблюдать со стороны было гораздо занятнее. В место поскромнее они заявились, предоставляя обыкновенные водительские права на имена Джеймса Новака и Гарта Фицджеральда. Что Новак из рыжего, как вся ирландская рать, Дилюка, что Фицджеральд из Кэйи — лица азиатской эмиграции — вызывали шквал немых вопросов в глазах проверяющих. Но Крепус когда-то отвалил за эти карточки по сорок баксов поштучно, так что сделаны они были на славу и братья прошли в заведение без помех.       Впрочем, покинули они его очень скоро. Пока Дилюк жадно разглядывал барную карту с точки зрения невинного интереса, Кэйя во всю сигнализировал с другого конца танцпола, умоляя о помощи. От него не отходила молодая блондинка, может, едва старше их самих и тоже прошедшая сюда по фальшивым документам. Дилюк злорадно помахал со своего насиженного стула, встречая страдальческую мину на лице брата через весь танцпол. Когда бармен недвусмысленно намекнул, что на баре сидят только те, кто платят и пьют, он наконец спорхнул с него, как ни в чём не бывало, и направился к танцующей парочке. Если точнее — танцевала девушка, а Кэйя не знал, куда деть себя от накатившего смущения. Кэйя не краснел — природой не дано, но за семь лет Дилюк от и до изучил каждую братскую ужимку.       — Мисс, на барной стойке коктейль от загадочного незнакомца, — проговорил парень в самое девичье ухо, чтобы она точно разобрала слова в гремящей музыке.       Радостная девчонка ринулась к бару, протискиваясь сквозь толпу, а Кэйя, облегчённо выдохнув, позволил брату увлечь себя за руку к вывеске выхода.       — Не стыдно обманывать милых дам? — поинтересовался он сразу, как только они снова оказались на свежем ночном воздухе.       — В следующий раз оставлю тебя в их компании, — хохотнул Дилюк, зная, что никогда так не сделает.       Это не было первым разом, вторым и даже десятым. На Кэйю девчонки слетались, будто мёдом намазано, и вниманием тот льстился – самодовольством воняло на квартал вокруг. Только вот ни одного романа за братом не числилось – Дилюк бы точно знал, так что всё буйство подростковой симпатии неизбежно сталкивалось со стеной вежливой улыбки. Потому что отказывать Кэйя тоже не умел, Дилюк всё думал, от большой любви к прекрасному полу и претензии на галантность. Из тёплых братских чувств и бесконечного благородства он приходил на помощь раз за разом, подсознательно продолжая исполнять данное отцу много лет назад обещание оберегать «этого задохлика». Вся та экзотичность, что вызывала в детстве исключительно чувство жалости, теперь расцвела и играла юному охотнику только на руку. Кэйя был красив — Дилюк принимал это априори, как то, что огонь горячий, а монстры убивают. Это появилось уже тогда, когда ушла болезненная худоба, а вымытые блестящие волосы улеглись в хвост на затылке, такой же, как у самого Дилюка. В какую гору фланели и потёртых джинс Кэйю не прячь, его природное обаяние блестит прямо на белозубой улыбке.       Почему Кэйя ничем из этого не пользуется — вопрос уже совершенно другой, но Дилюк не считал его достойным раздумий. Отец бросал презрительные взгляды каждый раз, стоило очередной девчонке уйти ни с чем, но это потому, что он теперь вообще редко смотрел на что-либо иначе. В их жизни, вообще-то, были вещи намного важнее случайных романов в череде сменяющихся городов. Дилюк, вот, тоже не был обделён женским вниманием. Если та половина женского населения, что тащилась по обаятельным засранцам, западала на Кэйю, то вторая, та, которой интересны закрытые грубияны, неизменно попадала в сети его брата. Сети, которые он, вообще-то, не расставлял. Желающих каждый раз было достаточно. Но какой интерес ему зажимать старшеклассниц по школьным углам, когда нужно думать об охоте, Мустанге, отце и Кэйе?       Нет, он бы не сказал, что позажиматься ему не хотелось.       Но при мысли о том, чтобы прикасаться к малознакомой девчонке – или не девчонке – его лицо кривилось само собой, и так он сделал вывод, что у него и так слишком много забот.       Возвращались они не сказать, что под утро. Наручных часов у них не было, а небо и не разглядеть за сотней небоскрёбов и светом неоновых вывесок, но по внутренним ощущениям они едва ли пробыли здесь дольше четырёх часов. Ещё полтора часа им требовалось на дорогу: спуститься в метро, проехать до станции Кимбелл и пройти пешком пару миль вглубь окраинных кварталов. Стоило поспешить, чтобы успеть до пробуждения отца, но идти по шумной, светлой от городских огней улице вот так, вдвоём, оказалось так пьяняще чудно, что хотелось растянуть дорогу на годы. В крови Дилюка ни грамма алкоголя, но он чувствовал, как косят колени и неудержимое желание творить глупости. Сейчас, выскользнув из-под крыла отца так далеко, несдержимо хотелось сбросить каждую цепку ответственности и просто жить, как в голову взбредёт. Каждую цепку, возможно, кроме той, что связывала его по рукам с озорной улыбкой, блеском в единственном глазе, глупыми шутками в полуночной тишине и крепким плечом — со всем, что плескалось в неспешных шагах по правую его руку.       Когда они только покинули шумное заведение, Дилюк всё ещё крепко держал брата, и потом они говорили, и потом, даже когда оба поймали на себе осуждающие взгляды прохожих, не спешили расцеплять рук. В этом не было ничего такого – Дилюк таскал Кэйю за руку с младшей школы, потому что тот постоянно терялся и забредал куда не просят, а ещё ходил медленно и опаздывал на уроки, и вообще причин всегда было очень много. Подрастая бок о бок, никто из них не замечал, как же сильно они изменились с годами, и насколько больше стали сцепленные ладони. Кэйя обратил внимание тогда, когда Дилюк вымахал на четыре дюйма за год, наконец-то его догоняя. Детская ладошка превратилась в лапу, большую и сухую – нельзя было сказать наверняка, потели ладони его брата всё детство или аккурат только тогда, когда они держались за руки.       В любом случае, сейчас дилюковы ладони превратились в то, без чего не обходились его будни. Хлопки по плечу, испорченная взъерошенная причёска, Дилюк с годами обнаружил свою способность прилипнуть, как жвачка, и не оставлять в покое объект своей привязанности. А в хорошие дни, когда они оба добирались до шампуня из пробников в мотеле, возня с волосами друг друга до глубокой ночи неизбежно кончалась совместной ночёвкой на полу среди разбросанных вещей. Дилюк и там умудрялся жутко толкаться во сне, так что Кэйя не всегда был в восторге от этих затей.       В комнату они пробирались также беззвучно, как и покидали её. У них имелся богатый опыт проникновения через окна, что на охоте, что во время их невинных детских шалостей. С возрастом, правда, становилось всё труднее так легко проскальзывать в узкие проёмы — они оба вымахали за последние пару лет, и теперь приходилось прилагать ворох усилий для смягчения шагов в тяжёлых армейских ботинках.       Дилюк всегда лез первым, так сложилось, даже на охоте он шёл авангардом, в то время как Кэйя прикрывал спину. В комнате можно было не переживать об обстановке — зубочистки были нетронуты, как и солевая дорожка на подоконнике. Он подал руку брату и помог пробраться внутрь. Небо едва светлело в предрассветных сумерках.       Несмотря на очевидные проблемы со зрением, Кэйя видел в темноте гораздо лучше. Именно поэтому он первым увидел Крепуса, зловещим силуэтом развалившемся на кресле.       Кровь отлила от конечностей в секунду, они стояли там молча, не в силах сдержать ледяной ярости в отцовских глазах. В мотеле нельзя было поднимать шум ночью, а без шума не обойтись — знали все трое. Кэйя осмелился пошевелиться и с тревогой глянул на брата. Дилюк так отчаянно стремился спрятать свой страх с самого детства, даже неясно, зачем, но никого здесь эта игра всё равно не могла обмануть.       — Кэйя. Сходи за содовой, — наконец заговорил отец и бесстрастность голоса только вселяла больший ужас. Он вытянулся в кресле, запуская руки в карман джинс, и достал три смятых доллара.       Ему нужно унять дрожь и вернуться в номер как можно скорее. Автомат стоял на улице, у самой правой двери мотеля, он управится за две минуты, если не будет нервничать, за это время не произойдёт ничего непоправимого. Отец не разойдётся в мотеле, они не могут допустить, чтобы повторилось то, что случилось два года назад, к тому же, у отца и денег больше нет на больничные счета. Они давно так не прокалывались, и он предупреждал Дилюка, чёрт, он предупреждал, как и каждый раз, но всё равно не остановил. Он позволил себе выругаться на выдохе, пока выбегал из коридора на улицу.       На месте, где, он точно помнил, был торговый автомат ещё днём, теперь красовалось только тёмное пятно с его очертаниями. Он ругался уже в голос, пускаясь в бег вокруг здания — может, его переставили? Время утекало, голову заполняли полные боли образы за все те разы, когда Дилюк за него отдувался, и сегодняшняя ночь внесёт в коллекцию ещё один. Утешало одно — отец по-настоящему расходился только тогда, когда был пьян или бил сына при Кэйе — это, почему-то, вселяло в него нечеловеческую жестокость, так, будто он наслаждался выражением ужаса на его лице.       Выдохшийся, едва в себе от бега, он добежал до первого закрытого магазина, у которого, слава богам, стоял автомат. Возвращаясь, пробежал мимо вусмерть пьяной компании, даже не обращая внимания на их оклики. Уже на подходе к мотелю его отвлёк рёв двигателя — только потому, что этот рёв двигателя он знал лучше прочих, именно так трогался Мустанг. Потерянно обернувшись, он успел только зацепить силуэты отца и брата сквозь заднее стекло стремительно удаляющегося автомобиля.       Банки с газировкой полетели на асфальт, когда он сорвался с места. Через всю парковку, по дороге, пустынной в это время, он бежал, как мог, уже изрядно вымотанный и уставший, но адреналин заряжал вены силой к новым рывкам. Он слышал и ещё даже видел машину, пока она не свернула квартала через четыре от него с громким скрипом шин — отец гнал, и это только топило надежды на лучшее в вязком ужасе. Он добежал до нужного поворота через пару минут, едва тормозя перед проезжей частью. Справа — только тёмная улица, чёрные следы от колёс Форда говорят о том, что он не ошибся с поворотом, но впереди нет ни единой машины. Кэйя не сдаётся, бросается вперёд, может, он найдёт новые следы, сможет догнать их, ну куда они могли выехать из окраинного квартала? Отец вёз Дилюка либо в доки, либо в складские районы, туда, где безлюднее всего. И когда он догонит их…       Кэйя проглотил ком в горле. Когда он догонит их, он ничего не сделает, потому что так и происходило каждый раз. Все в этой чёртовой семье были слишком принципиальные, и оба проклятых Рагнвиндра шли по одному и тому же сценарию из раза в раз, потому что девятилетний мальчик однажды пообещал отдуваться за двоих.       После второго квартала, пронёсшегося мимо, он остановился без сил, хватаясь рукой за пожарный гидрант. Всего пара секунд, несколько вдохов, уговорить себя поддаться истерике позже и снова бежать, пока не услышит знакомый мотор.       — Эй, парень.       Кэйя отскочил на добрых пять футов, сразу дёргая рукой назад. За поясом джинсов, под безразмерной толстовкой, всегда был припрятан серебряный кинжал просто на всякий случай.       Незнакомец сам отпрянул и поднял руки в беззащитном жесте. Выглядел он, как натуральный бездомный, коих на улицах Чикаго было пруд-пруди, но смотрел осознанно и на ногах стоял.       — Иди, куда шёл, — без враждебности, но с чётким посылом проговорил Кэйя. Связываться с местным контингентом в любом случае было нельзя. К нему подошли наркотики либо продавать, либо требовать.       — Расслабься, шкет, — миролюбиво хохотнул незнакомец. — Ты за тачкой бежишь?       — Ты её видел? — волнение заставило его откинуть подозрения. Если ему сейчас расскажут, куда она поехала, он готов побегать от стрёмных бомжей.       Незнакомец активно закивал и потёр пальцами в безыскусном намёке. Кэйя выудил из кармана тот доллар, что остался с данных отцом денег, и ещё двадцать центов, которые нашёл под подушкой в мотеле, и торопливо протянул бездомному, на разочарованное выражение лица заверяя, что у него больше нет. Для пущей картинности вывернул карманы.       — На Фостер авеню свернул, это следующая, — мужчина деловито спрятал деньги в свой карман и кивнул за спину Кэйи.       Он даже не сообразил спросить, налево или направо, спешно разворачиваясь, чтобы возобновить свой бег. Но здесь, стоило ему только выпустить незнакомца из поля зрения, его погоня прерывалась белой вспышкой, прострелившей от затылка к самому глазу. А следом — только темнота.

***

      — Поднимайся.       Подросток, не поднимая головы, послушался. Режущая боль в селезёнке не позволяла сделать глубокого вдоха, и он придерживал бок, вставая на ноги. Вокруг них — только бесконечные стены жестяных контейнеров и ни души на милю вокруг, до начала рабочего дня два добрых часа. В такое время здесь могли ошиваться только криминальные элементы или те, кто искал уединённого места для наказания родного сына.       — За что получаешь?       — За самоволку, — крепко сцепив зубы и всё не отрывая глаз от асфальта.       — А почему?       — Потому что… — Дилюк осёкся, потому что не знал, чем продолжить. Он ведь уже сказал, чего ещё отец хочет? — Оставили окно открытым?       На склонённый затылок обухом обрушился новый удар. Перед глазами мир дёрнулся, но Дилюк оставался на ногах.       — Получаешь, потому что героя из себя строишь, — с чистой злобой заговорил отец, и эти нотки совсем выбивались из его воспитательных нотаций. Известное дело — ещё немного и с катушек слетит, их разговор только начинался. — Это на охоте ты герой, людей спасаешь, а тут — было бы кого, — отец неприязненно сплюнул на землю. Что-то новенькое.       Юноша осмелился поднять взгляд и тут же снова получил — так, не сильно, в дисциплинарных целях. Дилюк, конечно, знал, что дело было в Кэйе. Слепотой не отличался. С того самого дня, когда он привёл зарёванного брата обратно в номер, в их семье что-то безвозвратно треснуло. Нельзя было сказать, что полное непонимание причин не ранило мальчика. Изо дня в день он ощущал, как отец черствел и закрывался, и все вокруг него знали, что происходит, но не считали нужным его просвещать. К Крепусу с расспросами лезть — себе дороже, особенно после того, как схлопотал по первое число. А Кэйя рассказал только то, о чём Дилюк догадывался и так, и если пытался расспросить больше, брат начинал злиться и закрываться тоже. Мальчик решил, что он был последним человеком из тех, кто его не отталкивает, и позволил себе закрыть глаза на эту тайну в обмен на то, чтобы он оставался рядом. Всем, что он узнал, было то, что Кэйя из какой-то очень непростой семьи с трагичной судьбой. Родители его то ли умерли, то ли пропали, а родственники избавились, стоило Крепусу появиться на их пороге, и в тот день, когда он его забрал, он оставил взамен нечто невероятно ценное. Кэйя говорил, что не помнил практически ничего до того самого момента, как очутился на заднем сидении Мустанга. Дилюк не верил, как и тому, что под его повязкой действительно всего-то зияла пустая глазница. Но ничего из этого проверить он не мог. Первое — по понятным причинам, а второе — потому что Кэйя спал невероятно чутко, будто и не спал вовсе, а часами лежал с закрытыми глазами.       И вот сейчас, после первой волны болезненных ударов под дых, отец практически прямо заявляет о том, что именно его приёмыш служит причиной всей его небывалой жестокости. Дилюку хочется раскрутить этот разговор, заставить озвучить больше, но отец, к его шоку, говорит сам.       — Родному сыну отродье дороже отца, носишься с ним, как с подружкой, как ни увижу, так руки чешутся, — и снова сплюнул на пыльный асфальт.       Дилюк вскинулся, неверяще заглядывая в отцовские глаза. Пока родной отец закрывался от него годами, пока единственный друг отбивался недомолвками от любых вопросов, он был единственным, кто хлопотал над узами этой обречённой семьи. С самых пелёнок он рос в казарме, не зная родительского тепла, только выполнял приказы один за другим, свято вверяясь своему идолу. И папа, и мама, и командир, и сам Бог – Крепус Рагнвиндр был всем для него, он не позволял себе ослушаться, в какое безумие он бы их не ввязал. Когда отец притащил в их семью черномазого мальчишку и приказал заботиться о нём, он принял его, как родного брата, верил им беспрекословно и терпел недоговорки годами просто ради того, чтобы сохранять хрупкое равновесие в семье, блёклую тень от того, что раньше так грело душу и давало смысл к существованию. А теперь ему вверяют вину за то, что он просто был хорошим сыном?       — Это нечестно, — вместо всех аргументов только и выдавливает он, пока чувствует, как бухнет ком в горле.       Их разговор прерывается резким пиликаньем сотового. Дилюк тянется к заднему карману, потому что телефонные звонки были событием вне категорий — номера парней были только друг у друга и у отца, и звонили они только в чрезвычайных ситуациях. Имя контакта заставляет затаить дыхание, хоть всё и было очевидно ещё до того.       — Позже. Переживёт, — обрывает отец и Дилюк ошарашенно поднимает на него взгляд. В отце ни капли сочувствия, брови сведены в неуёмной злобе, и он уже тянется навстречу, чтобы забрать гаджет. Дилюк несмело отшагивает назад.       — Мы оставили его там одного, — он мотает головой, пытается выискать в глубине отцовских глаз хоть тень участия, но врезается в стену. И, осознавая все последствия поступка, на который шёл, жмёт кнопку принятия вызова под давлением кипящего взгляда.       На том конце провода молчание, только громкие шорохи и неразборчивые обрывки речи. Не братской, совсем незнакомой. Дилюк сглатывает и зовёт Кэйю в трубку, не получая ответа. Спустя пару секунд ему приходится оторвать аппарат от уха из-за громкого шуршания и треска, бьющего по ушам.       «Сука..!» — басит чужой голос в трубке перед тем, как с громкими помехами связь обрывается.       Они гнали по улицам так быстро, как позволял утренний трафик большого города. У них оставалось около часа до того момента, как орава работяг выползет на дороги в своих калымагах и движение в Чикаго встанет.       Ритуал провели там же, в доках, не возвращаясь в номер мотеля. Дилюк с грохотом перерывал багажник, сдерживая дрожь, в поисках нужных ингредиентов. Единственную карту Чикаго, свёрнутую в бардачке, Крепус было отдавать не хотел, но столкнулся с бурей в сыновьих глазах и сделал шаг назад.       Как бы он не гремел содержимым спортивных сумок и бардачка, не нашел ни одного рабочего фломастера или ручки, стержни такие же сухие, как его горло, и он, путаясь в полах фланелевой рубашки, просто достаёт перочинный нож для того, чтобы надрезать подушечки пальцев и воспользоваться естественной краской.       Без секунды сомнений в чашу поверх сушёной травы полетела сорванная с шеи подвеска. Дешёвая, купленная на курорте Калифорнии несколько лет назад на трепетно скопленные со сдачи на пиво деньги. У Кэйи была такая же, они выбрались в магазин тайком, пока отец сжигал кости какой-то несчастной растерзанной туристки.       Парная подвеска могла сойти для заклинания поиска с огромной натяжкой, но ничего, принадлежащего брату, у него с собой не было. Если он потеряет его, плевать на подвеску.       – Гори дотла, где нет тебя.       Растянутая на асфальте карта загорается, не обжигая прижатых к ней рук, также, как горит содержимое чашки. Вспышка едкого запаха палёного глянца скоро стихает, в несколько секунд от всей карты остаются только ошмётки пепла, уже летящие прочь, и клочок целой бумаги, перед границами которого огонь исправно сошёл на нет. Значит, тело Кэйи, живое или мёртвое, было в этом месте.       Они мчались к складским помещениям Меквона, превышая разрешённую скорость в два раза. Дилюк так распсиховался, что чуть сам не сел за руль, но на этом Крепус осадил сына, стукая по затылку. Он нервно переключал передачи, вписываясь в повороты и стараясь обогнать утренний час-пик. Дилюк сидел прямой, как швабра, сцепив руки на сотовом и не сводя взгляда с лобового окна. Как будто Кэйя в любой момент мог выскочить из переулка или позвонить ему с его, очевидно, сломанной теперь трубки.       Всё, что осталось у Дилюка – клочок жжёной бумаги. Никаких красных кнопок и обведённых маркером точек, они с отцом стояли перед грядой одинаковых, безликих зданий, хребтом уходящих вдаль, и не знали, в каком из них держали Кэйю.       Их двое, и по одному они справятся быстрее, но разделяться нельзя. На охоте разделяться никогда нельзя.       Они даже не знают, кто похитил его. В Чикаго они охотились на демонов, но Крепус загнал в ад обоих ещё вчера, а они встречались слишком редко, чтобы сходу предположить, что их было больше.       Ни серы, ни различимых следов протекторов, ни людей. Хоть большая часть складов вышли из эксплуатации, охрана всё равно обязана была присутствовать, но они не встретили ни одного живого охранника. Уточнение важно, потому что в третьем по счёту они обнаружили одного мёртвого.       Даже мягкая, выверенная поступь, отдавалась по обшарпанной плитке эхом. Оно долетало до высокого потолка бесконечно долго, отскакивало от стен и оповещало о прибытии незваных гостей всех, кого не нужно. Невозможно чувствовать себя в безопасности в месте, где за спиной – только пустота, как и во всех остальных сторонах, и темноту разрезает только электрический фонарик, вложенный во вторую руку поверх глока. Простой человечишка, как на ладони, выступай из темноты и приступай к трапезе.       Не отставая, сзади тем же шагом следовал отец. Он нужен был там, чтобы прикрывать спину, держал ствол с фонариком таким же хватом и должен был вселять уверенность. Но в том ли было дело, что дилючью спину всегда прикрывал Кэйя, а не он, пока Крепус работал один, или в том, что последние часы подорвали его веру в отца, Дилюк чувствовал, что пробирается сквозь эту тьму в одиночестве.       Только здесь, подходя к одной из множества дверей, ведущих из просторного складского помещения к подсобным комнатам, они почувствовали слабый ориентир – едва уловимый запах серы. Ручка повернулась бесшумно, они входили в коридор, освещённый одной только трещащей потолочной лампой.       Впереди, шагах в пятнадцати, бесформенной кучей лежало тело.       Армейские сапоги ступали тихо, не сбив ритма, и Дилюк ненавидел это. Впереди, возможно, лежал Кэйя, но он не мог просто подбежать к нему, плюхаясь на колени, позвать его по имени, отвесить звучную оплеуху, чтобы пришёл в сознание. Только неслышно ступать с носка на пятку, изнывая в неопределённости.       Какой-то офисный клерк с недельной щетиной, ничерта не Кэйя. Дилюк осторожно прощупал пульс, хоть надежды и не было. Крепус осмотрел дверь, у которой несчастный свалился замертво. Условными знаками передал Дилюку очевидную догадку и стал на караул, пока сын оттаскивал тело от прохода.       Ступив за порог, оба гостя невольно вздрогнули. Густой, вязкий воздух, с трудом заходивший в лёгкие, давил на голову. Будто невидимые руки сдавили череп и грудную клетку, даже клонили к полу крепко сжатый пистолет. Дилюк боролся с желанием свалиться на колени и уткнуться лбом в холодный пол.       Простая бытовка, но длинная, уставленная старыми и разномастными столами, давала полный простор воображению. Нечисть обожала такие загашники, пряталась в старых ящиках и за дряхлыми вешалками, тянула свои руки к горлу из затянутых паутиной углов.       Второе тело они переступили в проходе, третье поджидало здесь же, за столом, заваленным банками из-под кофе и пачками лапши быстрого приготовления. Дилюк проверял пульс каждого, пусть и при работе с демонами это занятие сводилось к полной бесполезности. Именно поэтому для верности он обливал каждого из них святой водой из фляжки.       Когда он делал это с третьим трупом, со стороны дальнего угла, куда сейчас светил фонариком Крепус, послышался голос. Это был голос Кэйи.       – Кто здесь?       Дилюк подскочил без промедлений, и только отцовская рука на локте удержала его от прыжка через преграду из мебели. Строгий взгляд красноречиво напоминал обо всех наставлениях, и Дилюк, почти проскулив от отчаяния, повиновался.       Альманах охотников, неписанный и назубок выученный – страница один, пятая строка. Никогда не бросаться на голос.       Вместо этого они выходят медленно, спина к спине, Дилюк высвечивает фонариком беспорядочные фигуры, лежащие на полу, и, будто в эпицентре взрыва, его брата, сверкающего единственным глазом в электрическом свете.       Он почти сразу мотает головой, жмурится, но вид Кэйи, застывшего посреди мёртвых тел под обличающим лучом фонаря с таким пустым выражением, никогда не сотрётся из памяти Дилюка насовсем.       – Кэйя, – облегчённо выдаёт Дилюк и борется с желанием отбросить оружие и кинуться навстречу. Он стоит, не шелохнувшись, и лишь немного уводит фонарик вниз, чтобы не слепить брата. Лавина облегчения уже спала с его плеч, но, как показывал опыт, ничего ещё не кончено. Всё кончено только тогда, когда они на скорости девяноста миль в час проезжают знак с перечёркнутым названием города. И то, если повезёт.       – Это я, порядок, – с тем же облегчением отзывается парень, снова поворачиваясь на свет. На нём ни царапины на первый взгляд, это радует, но обстановка не располагает к послаблениям. Кэйя закатывает рукава. – Проверьте меня и уносим ноги.       Дилюка снова ловят за локоть. Отец опустил для этого фонарь, но ни на секунду не снимал пальца со спускового крючка, и теперь ствол был направлен на Кэйю.       – Кто все эти люди?       Дилюк видит, как зрачок в белом кружке света сужается сильнее.       – Они… Они привезли меня сюда, они хотели мне навредить, – он мотал головой и смотрел на них по очереди, он нервничал, и это не та манера, в которой стоило говорить с отцом. Они оба это знали.       Дилюк только сейчас позволил себе подумать о чём-то кроме того, что его брат был в порядке. Краем глаза он обвёл их всех. Вокруг Кэйи распластались ещё три трупа, и около них, на вскидку, как и на прежних, не было крови. Никаких ползущих луж, следов ран или хотя бы пятен. Они просто были мертвы, все до единого.       Дилюк хотел помочь Кэйе подняться. Почему он не поднимался сам, раскинувшись на полу, как кукла? Нужно вывести его отсюда, на свет, и, если и приставать с вопросами, а этого он не делал уже много лет, то после. После того, как осмотрит его, поймёт, что всё хорошо, после того, как успокоит свою тахикардию сам.       – Отец, я проверю его и…       – Не подходи к нему.       Сейчас не время для их глупых недомолвок. Дилюк не знал, почему отец так обозлился на Кэйю, почему именно сегодня решил выплеснуть всё это на сына, но сейчас на это не было времени. Им повезло, что Кэйя ещё жив, но что, если у этих тварей есть подкрепление?       Он вырвал локоть, вынужденно отступая на три добрых шага, и потянулся за ремень джинс, куда снарядил серебряный нож ещё у машины. Дело нехитрое – серебро, святая вода, для верности железо, ну, а если встретилась тварь, к перечисленному равнодушная, стало быть, судьба у тебя такая – помереть.       – Идиот, – выплюнул Крепус, мотая головой в сторону Кэйи, неподвижного и затихшего. – Спроси у него, что стало с этой швалью. Учил я вас таким фокусам?       Да почему Кэйя молчит?! Почему не заступится за себя? Дилюк в надежде повернулся к нему, но тот был нем. Он смотрел на него так, как смотрел все те разы, когда молчал о своих секретах. Дилюк досконально помнил это выражение, полное вины, тоски и неисчерпаемого одиночества. Вот и сейчас, не пытаясь встать, бессильно приникнув к полу, он будто безмолвно соглашался с каждым отцовским словом.       – Кай, – только и мог вымолвить парень, еле шевеля губами.       – Не нужно его проверять, – хмыкнул Крепус. И так и не свёл дула с названного сына. – Ты клялся мне, что ничего не знаешь, проклятый выблядок. Я знал, что ты врёшь.       – Нет, – Кэйя наконец зашевелился, было отпрянув, но так и оставшись на полу. – Я не врал, мастер Крепус, оно само…       – Какого чёрта происходит!? – рявкнул Дилюк, вскидывая своё собственное оружие. Он так и не понял, куда его следует направить, потому что он не хотел стрелять ни в брата, ни отца. Он только хотел, чтобы ему наконец-то объяснили хоть что-то. – Либо вы говорите со мной, как с человеком, либо мы валим отсюда!       – Мой сын наконец-то отрастил себе яйца, – ядовито протянул Крепус. – Давай, Кэйя, объясни ему.       Дилюк, желая перевести на Кэйю фонарик, перевёл на него пистолет, и вот, на его брата направлено два прицела. Он упирает дрожащую руку в пол позади себя, но так и не может отползти назад, скованный ужасом.       – Трусливая зараза, снимай повязку.       Даже под покачнувшимся дулом пистолета Кэйя не смог двинуться. Он смотрел на другое, то, что было в братской руке, на искажённое горечью и непониманием лицо.       Отец выругался, без промедлений шагая вперёд. Наставленный ствол – не мера предосторожности, только устрашения. Он не боялся его ни капли. Кэйя не успел даже извернуться, только отойдя от транса испуга: мужчина крепко держал его за чёлку, которой тот всегда прикрывал часть лица. Грубо сдёрнутая повязка полетела прямо в Дилюка. Даже если бы у него хватало рук, чтобы поймать её, он бы не смог. Всё внимание было приковано к лицу Кэйи. Искажённое болью и страхом, он только тихо поскуливал и слабо хватался за руку отца, держащую волосы. Он открыл крепко зажмуренные глаза только после третьего рывка, выдирающего клочья волос.       Как будто кто-то тянул за ленту, замедляя плёнку. Вот Дилюку кажется, что за повязкой – действительно пустая глазница, на контрасте с синим глазом второй – кромешная тьма. Вот отец поднимает его выше, выбивая всхлип, выставляет лицо прямо под луч дилючьего фонарика.       Жёлтая вспышка совсем слабая, но она ослепляет Дилюка.       Оборотни       Вампиры       Упыри       Кэйя.       Вот так блестел его глаз. Он видел это – на камерах слежения, в зеркалах, свете электрических фонариков, каждый раз на лице, с виду человеческом. Такие твари жрали людей, а после горели на костре за городом с отрубленной башкой.       Отец убивал их, они с Кэйей помогали с тачкой, забирались на заднее сидение и уезжали все вместе. Кэйя всегда был с ними, по их сторону, так почему сейчас блестит под его фонариком, как нежить?       Отец отпускает его, позволяя мешком с костями свалиться на пол. Дилюк выныривает из транса, смотрит, как отец отходит от него, как от прокажённого. Кэйя плачет.       В тот день, семь лет назад, на лесной опушке, он так ревел, что Дилюк волновался, как бы кто не вызвал полицию. С тех пор Кэйя многому научился. Лить серебряные пули, рисовать правильные знаки, собирать ведьмовские мешочки, и беззвучно плакать. Дилюк часто слышал, как тот упражнялся в этом, с головой уйдя под одеяло. Поздно, очень поздно ночью.       Кэйя давился, не смея произнести и звука, и потому сразу услышал, когда Дилюк наконец заговорил хриплым голосом.       – Что ты такое?       Он отнял руки от лица, но так и не смог отнять глаза от пола. Там, наверху, Дилюк целится в него из пистолета, он знал. Он смотрит на него с недоверием и держит палец на крючке, Кэйя знал, что придёт день, когда брат застрелит его, как бешеную собаку. Каких-то десять часов назад, готовясь сбежать в ночной Чикаго, он совсем не ждал, что этот день уже наступил.       – Я Кэйя, – скрипуче и почти не слышно, но Дилюк поймёт.       У него не было другого ответа. Его имя – всё, что у него оставалось.       Фонарик громко ударился о плитку, медленно катился по полу к одному из трупов, пока Дилюк нервно мерил шагами пространство. Свободную руку он запустил в волосы, неверяще качая головой.       Всё это просто смешно. Кэйя не мог быть монстром. Они смотрели одни фильмы, спали в одной тачке, Кэйя спасал его на охоте, Дилюк мотал его раны, и кровь у него красная и человеческая. Отец притащил десятилетнего монстра к родному сыну – что за вздор? Дилюка пробило на смешки, предвещая семена истерики, но все его метания вмиг прекратились отцовской репликой и лязгом затвора.       – Пора с этим кончать.       – Нет, пожалуйста, – готовый принять смерть из рук брата, Кэйя внезапно обрёл силы к сопротивлению, когда вспомнил про второе дуло в этой комнате.       Ругань сразу нескольких человек переплелась, выливаясь в перепалку, Дилюк протестовал, боясь лишним движением спугнуть отца, Крепус целился в забившегося в угол Кэйю, а последний только сбивчиво просил подождать, повременить, дать ему немного времени, только совсем неясно, на что.       Кончилось всё тем, что Крепус, наведший мушку на своего названного сына, обнаружил по левую сторону от себя такое же дуло, направленное на него. У них у всех были пистолеты одной модели.       – Отец, опусти пушку. Мы не пристрелим Кэйю.       По крайней мере, не так. Будь он сотни раз проклятым отродьем, он – не та гниль, на которую они охотятся.       Губы Крепуса искривились в гадкой ухмылке.       – Так и знал, что ты променяешь родного отца на эту дрянь. Дурная кровь так и тянет к нечисти, а?       – Опусти пистолет, – его голос дрогнул, он не выдерживал.       Он так старался. Неумело проклеивал изолентой каждую трещину, только и помнил, что держал сыпучие осколки в куче, резал руки. Чтобы сейчас Крепус запустил всё в стену, как мяч для бейсбола, в который никогда с ними не играл.       – Выстрелишь в родного отца? – Крепус дёрнул подбородком, заставляя Дилюка вздрогнуть. У бессмысленного блефа не было и шанса. Это он научил его всему. – Кишка тонка.       – Люк, опусти, не надо, – задушено просил Кэйя из угла, показывая лицо из сплетения ладоней. Он давно уже не плакал, только дрожал и прижимал колени к груди. – Садись в тачку и живи дальше, я того не стою.       – Мальчишка дело говорит, – Крепус наседал с садистским оскалом, знал, что не выстрелят, знал, что больно и страшно. – Но сначала уберём здесь всё. Его – можешь сам.       Это конец. Бездыханное братское тело с пробитой головой преждевременно ложится на его плечи. Он ловит себя на парализованных мышцах и с ужасом думает, что отец мог наложить заклятие.       Матовые глаза, один человеческий синий, а другой звериный, потусторонний, безжизненно глядят сквозь душу.       Нет. Заклятия нет и никогда не было. Были только слова, приказы, которых нельзя было ослушаться. Командир бил провинившегося солдата, папа лишал нерадивого сына любви.       Был ли сейчас смысл в любви отца, когда под дулом пистолета задыхался Кэйя?       Дилюк видел много раз, как отец стрелял. Не на охоте, по открытым мишеням, он всегда целился одной рукой. Перед выстрелом он расправлялся, голову клонил так показательно, и спускал крючок. Так он стрелял по банкам на пустырях, когда показывал мальчишкам, как надо, и так он целился в одного из них на заброшенном складе спустя много лет.       Он видел, как Кэйя прикрыл глаза. Блики больше не плясали в глазах, он опустил голову на колени и не просил о помощи. Кэйя не просил о помощи. Он не ждал её от Дилюка.       Никто не стрелял так на охоте. Расправив плечи, открывшись телом, любой охотник рисковал попасть под десять из десяти возможных атак. Крепус сплоховал. Потому что сегодня они охотились.       Рука с пистолетом под чужим ударом рванулась к полу, простреливая плитку, Крепус не устоял на ногах под напором выверенного приёма. Дилюк сбил его, отбрасывая свой пистолет куда подальше и нацеливаясь на отцовский. Ещё два выстрела продырявило стены, Дилюк не мог вырвать пистолета из отцовских рук, не мог даже помешать передёргивать затвор. Кэйя с криком ретировался с прежнего места, но четвёртый выстрел пролетел аккурат перед его носом, пробивая дряблый настенный календарь.       Дилюк лежал на полу, схватившись за голову. Он, конечно, был молод, силён и решителен. Но полностью обучен человеком, что сейчас целился прямо в голову Кэйи. Предыдущий выстрел – досадная оплошность. Он обязательно попадёт в него в этот раз.       Проходит секунда, и выстрел не следует.       Кэйя решает зажмуриться, у него есть мгновение, чтобы сохранить на подкорке образ Дилюка. Хоть так, на полу, с гримасой боли на лице. Он пытался спасти его. Большего Кэйе для счастливой смерти не нужно.       Выстрела не следует даже тогда, когда он успевает в деталях вывести каждый рыжий локон, обрамляющий родную макушку. Они наверняка разметались по полу, Кэйя не видит, но Дилюк часто лежал так на полу при нём. Он помнит.       Когда он открывает глаза, Крепус всё ещё не стреляет. Крепус даже больше не направляет на него пушку.       Их отец стоит на коленях, как и прежде, и дрожащей рукой целится в потолок. Его лицо искажено гримасой усердия, и Кэйя не в состоянии понять, что происходит, Дилюк с натугой поднимается на локте, чтобы также непонимающе воззриться на происходящее.       Проходит несколько мгновений до того, как до их забитых болью и страхом голов доходит, что происходит. Отец не целится в потолок. Он изо всех сил сдерживает руку, неумолимо перемещающую пистолет.       Когда-то смотрящий на Кэйю, сейчас он с дрожью оборачивался с потолка в обратную сторону. Крепус, не в силах вымолвить и слова от того усилия, что он прикладывал к удержанию своей ведущей руки другой, только пыхтел, не обращаясь ни к кому из сыновей.       Дилюк подскочил, невзирая на резкое головокружение, но вместе с его рывком и отцовская рука преодолела большое расстояние, всё стремительнее разворачивая дуло пистолета к его голове.       – Это ты делаешь? – в панике Дилюк метнулся к Кэйе, а тот только испуганно подскочил.       –Нет! Клянусь, я… – он сделал шаг навстречу, но вот рука Крепуса снова дёрнулась сильнее, несмотря на усилия второй, и он замер с поднятыми руками. – Я ничего не делаю!       – Это колдовство, –Дилюк отчаянно оглядывался вокруг в поисках чего-то, или кого-то, что могло послужить причиной. Притаившаяся ведьма, колдовской мешочек, что угодно. Он не мог двинуться с места, только провоцируя своими потугами неизбежное, и в ужасе смотрел на такого же приклеенного к месту Кэйю. – Сделай что-нибудь, останови его!       С нарастающей дрожью дуло опустилось к вихрам рыжих волос, всё ближе приникая к отцовской голове.       – Да что я сделаю?!       – Не знаю! Ты ведь убил как-то всю нечисть, мне плевать, что ты такое, помоги ему!       – Чёрт! – рявкнул Кэйя, срывая голос, и сжал пальцы поднятых рук так, как обычно делал над старыми гримуарами. – Стой! Стой!       Нечеловеческий голос, на который перешёл Кэйя, отразился от стен и ударил по ушам. Нечто, вырвавшееся с последним выкриком, заставило Дилюка снова испытать желание приникнуть к земле, разбить колени об пол и рухнуть замертво.       Ход руки замер, оставляя дуло плотно прижатым к взмокшему виску, лихорадочный взгляд безумных глаз метнулся к родному сыну.       У этого взгляда не было времени. Так смотрели в последний раз, Дилюк знал, он видел. Пистолет не упал на пол, разрываясь с виском, только палец чуть замедлился в давлении на спусковой крючок.       – Пап…       – Золото, – сквозь сжатые зубы, захлёбываясь в натуге, просипел Крепус.       Раздался выстрел.       Куда громче, чем те, что дырявили стены. Чем каждый, что довелось им услышать за всю свою короткую охотничью жизнь.       Крепус завалился вперёд, так и не разжимая пальцев на пистолете. Дилюк поймал его инстинктивно, как всегда ловил тех, кто падал в его руки. Подался вперёд, подхватывая под мышки. На плечо упала пробитая насквозь голова. Пятна крови терялись в ярких локонах, таких же, какие передались сыну.       Он ещё такой тёплый. Как может мёртвый человек быть таким тёплым?       Так, будто он обнимал его. Он наверняка обнимал его так, далеко в детстве, когда не успел воспитать в нём машину для уничтожения порождений тьмы, когда его жена ещё была жива. Обнимал ведь?       Он тяжёлый. Такой тяжёлый, у Дилюка подкашиваются колени. Он оседает на них, тело отца давит его к полу, пальцы на спине путаются в длинном хвосте, голова безвольно катится по плечу.       В этом не было никакого смысла. Охотники всегда жили с неискоренимым убеждением – любой день может стать последним. Любая встреча – прощальная. Но отец был другим. Он отличался от остальных охотников, Дилюк мог умереть, Кэйя мог умереть, но не отец. Почему сейчас его мёртвое тело тяжелеет с каждой секундой? Вдавливает его в пол, будто за собой зовёт, а Дилюк продолжает жить?       Зачем это?       Тишина нарушается внезапным шумом, но Дилюк не сразу поднимает голову.       Бумажный шелест, с таким звуком пачка свежих газет разлетается по улице, когда врезаешься в почтальона на полном ходу в детском ребячестве.       Последние пожелтевшие листы какой-то старой отчётности приземляются в неопрятную кучу у ближайшего стола. Спешные шаги удаляются коридором.       Кэйи нет.       Он несётся, не разбирая дороги, через череду дверей. Несётся так, будто на пятки наступает страшнейшее из всех чудовищ, что довелось встречать всем охотникам, вместе взятым. Несколько дверей подряд оказываются запертыми, он спотыкается о свежий труп, и, неуклюже поднимаясь, боится оглядываться назад. Он не хочет знать, насколько близко подобралась его кончина.       Приоткрытая входная дверь мерцает спасительным светом. День бьёт по глазам, он жмурится, не тормозя, и просто бежит вдоль бетонного забора.       Убегать по прямой нельзя.       У преследователя может быть пистолет, хорошая чуйка или элементарная дальнозоркость.       Кэйя вписывается в первый же поворот к очередному складу, такому же, как пять одинаковых махин позади, бежит к далёкой сетке рабица, за которой зеленеет пригородная посадка. Он видит так хорошо, далеко, как не видел, пожалуй, никогда прежде. Он бежит будто в десять раз быстрее, чем способен человек, и он уверен, через пару секунд он перемахнёт этот забор без всяких затруднений.       Кэйя врезается в сетку на полном ходу, не допрыгнув до верхнего края. Звенья прогинаются под потёртыми кедами, он не может взобраться выше, только утопая в сплетении проволоки, как в трясине. Вместо этого он быстро находит прореху в ней пониже, шагах в двадцати, протискивается, разрывая толстовку, и, спотыкаясь, пускается наутёк по пересечённой местности.       Его марафон кончается у корней первых деревьев. Он спотыкается, больно стирая всю кожу на предплечьях, а когда порывается встать, его тело прибивает к земле с такой силой, будто на него свалилась скала.       Рыжие всполохи перед глазами даруют паническое осознание того, что нет – это не камнепад. Пожар.       Дилюк не давал ему сдвинуться с места, крепко прижимал к сырым листьям и парировал все истеричные попытки отбиться. Взамен этого он сам колотил, по чему попадёт, рыча, как обезумевшее животное.       Кэйя начинал задыхаться, рёбра не вздымались под немалым весом брата, тот уже вывернул одну руку, и вот, кажется, сейчас разобьёт ему нос. Но вместо удара Дилюк, что есть мочи, вмазал кулаком в землю аккурат у скулы, и раскричался, прямо в лицо, стукаясь носами.       – Да какого чёрта?! Вы двое, вечно меня бросаете!       Он взревел, будто хотел сделать больно, но, истратив воздух, только обессиленно повис, почти касаясь лбами. Хватка на вывернутой руке ослабла, Дилюк был на грани того, чтобы упасть без сил, куда уж тут удерживать полного паники брата. Энергия скакала в нём, то поднимаясь до горла, то иссякая на кончиках пальцев.       – Говоришь, что не при чём, а сам драпаешь. Ты что, ты… – он отстраняется, бросая полный праведного гнева, но застланный слезами взгляд на брата. – Кто ты вообще, блять, такой? Я хоть что-то о тебе знаю?       – Люк, я…       Кэйя запинается, не знает, что ответить. Ему всё ещё тяжело дышать, но он не имеет права не говорить, точно не сейчас.       – Я не при чём, клянусь, – для начала слабо выдаёт он.       – Я бы убил тебя, будь ты при чём, – злобно выдаёт Дилюк, голос всё равно срывается. С ресниц падает обжигающая капля. – Что это за дрянь?!       Он сбрасывает волосы с чужого лица, обнажая нечеловеческий глаз. Конечно, он понимал, что с его братцем не так всё просто. Но чтобы настолько?       – Отец мёртв, теперь даже не вздумай врать мне, – с надрывом давит Дилюк, утирая глаза грязным рукавом. Они оба в земле, листве и крови, Дилюк злой, как чёрт, но Кэйя с облегчением понимает, что больше не боится.       – Так ты меня не бросишь? – два разных глаза смотрят с одинаковой несмелой надеждой снизу вверх. Там, на коленях, под прицелами членов семьи, он думал, что всё кончено.       – У меня никого кроме тебя не осталось, – Дилюк шумно шмыгнул, почти обретая спокойствие. – Мне вообще плевать, что ты такое, пока ты Кэйя.       – Я расскажу тебе всё, на этот раз честно, – на выдохе пообещал Кэйя. У него кончался воздух, а Дилюк даже не думал слезать с него, видать, совсем забыв, насколько он тяжелее. – Только слезь, прошу, я же задохнусь сейчас.       – А я могу? – снова взвился Дилюк, поджимая губы. – Я тебя отпущу, а ты снова дёру дашь. Я же тебя не найду в этой… – он огляделся в густые ветки, разводя руками. – И на склад дорогу не найду. А там… Там шесть трупов, там семь трупов, там отец. Там Мустанг, надо всё убрать, забрать отца, или… валить поскорее, пока копов нет, я не знаю, чёрт, я не знаю, – он схватился за виски, зарываясь пальцами в давно встрёпанные по плечам волосы. Ошалевшими зрачками он блуждал из стороны в сторону, пока не закрыл наконец глаза, в смиренном отчаянии спуская голову.       – Что мне делать, Кай?       Он весь был такой красный, от волос, ресниц и бровей, до алых щёк и вспухшего от слёз носа. Дилюк никогда не позволял себе роскоши расклеиться, с усердием строил мину перед отцом, с ещё большим перед Кэйей, и тот всегда задавался вопросом, что же должно случиться, чтобы он наконец закончил это цирковое выступление. Сегодня он узнал.       – Для начала встань.       Мгновенно, будто и не было перед этим дюжины неудачных попыток, вес с груди Кэйи наконец пропал, и он смог сделать несколько глубоких вдохов. Дилюк сидел рядом, в листве, и жалко таранил взглядом убитые в грязи кроссовки.       – Мы подчистим склад, заберём отца и уедем на Мустанге. Ты меня слышишь?       Дилюк осоловело кивнул, поднимаясь на ноги неестественными, отрывистыми движениями. Кэйя отряхнул их обоих перед тем, как они двинулись в сторону сетчатого забора. В отличии от Дилюка, он прекрасно помнил, куда и как долго бежал.       Машину они подогнали ближе к тому складу, где всё произошло. Кэйя с тревогой смотрел за движениями брата. Сажать его за руль в таком состоянии – дрянная идея. Но Кэйю Крепус водить не учил.       Процесс уборки всегда выглядел примерно одинаково. Если сработали чисто и тихо, а монстр не светил свою личину в народе – его можно было спокойно прикопать за городом и линять подальше. Но так случалось крайне редко. Именно поэтому большинство охотников придерживалось правила не возвращаться в один и тот же город дважды.       Семья Рагнвиндр частенько прибегала к иному способу уничтожения следов. Он тоже вызывал немало вопросов у правоохранительных органов, но случаи были слишком непохожи и лишены всякой структуры, чтобы суметь подвязать их к одной системе.       Бедовые охотники уже занесли большинство из того, что понадобится для ритуала, на склад, и даже успели разместить некоторые из элементов круга. Оставалось закончить с подготовкой заклинания, вынести отца, активировать детонатор и уехать из Чикаго как можно быстрее.       Дилюк крошил полынь в металлическую миску, то и дело искоса поглядывая на брата. Тот сосредоточенно выводил ровный круг краской из баллончика, совсем не обращал внимания на разбросанные трупы. Если чья-то рука или нога ему мешала, он не без труда, но без заминки отпихивал их к стене. Когда черёд дошёл до тела Крепуса, лежащего на пути ритуальных знаков, Дилюк не выдержал и отвёл взгляд.       – Кай. Я не смогу сам его вынести.       Кэйя даже головы не поднял, промычал под нос.       – Доделай мандалу. Я займусь.       Пальцы на иссушенных веточках сжались. Его брат выглядел совсем равнодушно. Отец был сложным человеком, и час назад он хотел убить Кэйю. Он совсем ничего не чувствовал по поводу его смерти? Или держался так искусно, как никогда не выходило у Дилюка?       Мелодичный шум, едва долетев до их ушей, заставил вскинуть головы. Ещё до того, как он стал достаточно чётким, чтобы узнать его безошибочно, они подорвались с мест.       Копы.       Дилюк лихорадочно разорвал остатки нужных растений в ритуальную чашу, Кэйя затряс баллончиком и перескочил на другой конец комнаты, заканчивая основную часть рисунка.       – Бери его под руки, а я…       – Люк, мы не успеем, – оборвал Кэйя, наскоро заполняя пропуски ивритскими символами. – Начинай читать, мы ещё можем справиться.       – Сжечь его вместе с ними?!       – Либо его труп, либо мы! Хочешь в колонию? – Кэйя тараторил и писал одновременно, как только он умел, красные символы один за другим заполняли внутренность огромного круга.       В середину с грохотом упала чаша, набитая сухой травой и птичьими костями. Полицейская сирена гудела совсем недалеко, может, в миле, но у них оставалось время до того, как они прибудут на нужный склад.       Поверх изломанной полыни, разлетаясь на волоски, опустилась яркая прядь, только срезанная с пышного хвоста, Кэйя подскочил, как раз закончив с кругом. Дилюк так и стоял перед чашей, закусывая губы, под нарастающий гул сирены, пока брат не задёргал его за руку. Его самообладание нещадно шаталось, пока Рагнвиндр медлил, рискуя их свободой.       – Читай, Дилюк, чтоб тебя! Мы не успеваем!       Латинские слова, спотыкаясь, полетели с разбитых губ, пока Кэйя утаскивал его за рукав из злополучной комнаты, минуя нагромождение рухляди. Отец, посреди груды чужих, гнусных тел, оставался недвижимым пятном, пока они покидали здание. Одно за другим, лились слова неизвестного языка, Дилюк знал их слишком хорошо, чтобы сбиться. Сбился – начинай всё с начала, а у них не было ни секунды лишнего времени.       По коридору, memento ignis mei, до двери на склад, между пустых стеллажей, уходящих к потолку, gradus meos computa cum filum frango, капот Мустанга виден в дверном проёме, они оставили двери открытыми, accende ignem calidum et super fornacem, несколько секунд, и они уже в салоне.       Дилюк хмурится, лихорадочно шарит руками по приборной панели. Он не может сосредоточиться на тачке, пока голова занята латынью, он только заводит двигатель, и уже жмёт не на ту педаль, вызывая адский скрежет из глубин механической коробки.       Он почти сбивается с пошедшего на третий круг заклинания, сирена воет как будто у затылка, они слышат, как вдалеке шуршит гравий под колёсами полицейской тачки.       Кэйя выпрыгивает из салона, оббегает капот и врывается с другой стороны, тычками заставляя Дилюка перекинуть ноги и непонимающе сместиться на пассажирское, пока поток латыни нескончаемой скороговоркой действует на нервы обоих.       Кэйе должно хватить сноровки. Он видел это тысячи раз, каждый день смотрел, как отец заводится, никогда не пробовал сам, но выучил последовательность на зубок.       Капризная машина, нужно подгазовать, когда заводишься, плавно отжать сцепление, первая скорость, вторая, щебень полетел из-под колёс. Нельзя топить педаль сразу, чтобы не перекрыть ревущую сирену. У них оставались мгновения, чтобы уйти незамеченными тихо, и успеть сделать всё до того, как полицейские успеют зайти на склад и оказаться в огненной ловушке.       Кэйя еле вписался в поворот, не сбавляя скорости, уходил к дальним складам, надеясь разминуться с фараонами, судя по звукам, машина была только одна. Дилюк рядом уже с трудом перебирал латинские фразы, не сбиваясь.       По газам дали сразу, как вышли на прямую дорогу, в трёх складах от той, где сейчас должна была ехать полиция, Кэйя слышал, как ревел двигатель, по его ладони на рычаге передач хлопнули, Дилюк почти не соображал, но моменты, когда нужно переключить скорость, различил бы и во сне.       – Давай, – наконец бросил Кэйя, дёргая рычаг.       – Вспыхни, – нескончаемое латинское заклинание внезапно завершилось английским словом, и они оба вздрогнули, когда за их спинами раздался взрыв.       Они уедут раньше, чем до них донесётся запах гари или сигналы пожарной службы. Затеряются на шоссе и покинут Чикаго ещё до того, как полиция хотя бы догадается о том, что подрыватели улизнули у них из-под носа.       Джексон, штат Нью-Гэмпшир       2005       Крошечный городок у подступов к горе Вашингтон, с населением, не доходящим до восьми сотен, встретил двух братьев прохладно, но без лишних подозрений. От клейма желторотых подростков их лица спасала только характерная охотничья пропасть в глазах, от которой у гражданских зачастую пробегал холодок по хребту. Маскировать её учишься только с возрастом, но у Кэйи уже получалось. Именно поэтому лицом всегда торговал он, а Дилюк пинал воздух в сторонке. С театральщиной у него всегда туго выходило.       Особенно, в последнее время. За месяц юноша заметно осунулся и померк. Его брат следил за ним из-под опущенных ресниц и примечал каждую деталь, и Дилюк был здоров. Всё так же силён, рефлексы на месте, заставляет себя спать по режиму и тренируется по возможности даже больше, чем прежде. А вот с магией стало хуже. Рагнвиндр просто перестал её использовать – чтобы Кэйя не заметил, как неохотно стало зажигаться пламя, но Кэйя, конечно, заметил. Раньше карие глаза, будто подсвеченные изнутри неиссякаемым светом, виделись ему почти алыми, а на солнце и вовсе сливались с рыжими ресницами. Сейчас Дилюк не так часто поднимал взгляд, чтобы успеть рассмотреть, какие метаморфозы претерпел цвет, но прежнего блеска Кэйя больше не видел.       Смотреть на это больно, но Кэйя смотрит, потому что знает: без этого Дилюк истлеет вовсе. Он и до того был прилипчивым в своих импульсивных порывах, а теперь, когда отца больше нет, Кэйя ощутил на себе всю мощь рагнвиндрской привязанности. Дилюк постоянно трогал его, никогда не соглашался разделяться и, даже если молчал весь день, перед сном обязательно ударялся в полуночные разговоры. Неважно, на какую тему – их было не так много, они проводили вместе всё время, но Дилюк всё равно находил. Если даже обсуждение последнего обеда в забегаловке приедалось, он выуживал что-нибудь древнее со дна его жизни до, и Кэйя узнавал те подробности, о которых у них не принято было говорить, пока отец был жив.       Возможно, именно этого ему и не хватало. Кэйя всегда ощущал себя недолюбленным, и так и было. В чужой семье Рагнвиндров он получал любви втрое больше, чем в родной, даже тогда, когда отношение мастера Крепуса к нему бесповоротно переменилось. Дилюк дополнял его ещё с детства. Стоило им начать разговаривать друг с другом, стать настоящими братьями, рыжий мальчишка в одиночку восполнял его нужду в опеке и внимании.       А сейчас, чего греха таить, после кошмара в меквинских складах, после того, как его распяли под прицелами пушек, как адскую тварь, того, как сам Дилюк целился в него с зачатками страха в глазах, его потребности кратно возросли. Все эти тревожные взгляды, удушающие объятия, когда совсем невмоготу и откровенный контроль – в магазин за батончиком без спросу не выйдешь – происходили между ними только потому, что это было нужно им обоим.       В таком режиме они жили несколько недель по мере того, как пробирались всё дальше на север штатов. Нельзя было сказать, что их деньги быстро закончились – для того, чтобы что-то закончилось, необходимо, чтобы это когда-то началось, а денег у них почти никогда не было. Сначала Крепус с Дилюком жили на деньги, оставшиеся после спокойной жизни семьи Рагнвиндр, включая небольшое состояние матери. После – а бензин и оружие дело затратное, деньги быстро кончились – Крепус стал зарабатывать на азартных играх и ставках на бильярд в тех многочисленных придорожных барах, в которых они останавливались. Проще всего было жульничать с кредитками, и если закрыть глаза на проблему отсутствия наличных, на сегодняшний день это оставалось лучшей их альтернативой.       Первые пару дней они гнали, не различая дороги, как можно дальше от Чикаго, пока не оказались за несколько городов от него. За спиной оставались обугленные тела, полицейские сирены и неизвестное проклятие, сгубившее отца, которое пугало обоих братьев ничуть не меньше. Осев в пригороде Рокдейла, в одном из самых задрипанных отелей, что они когда-либо видели, они наконец перевели дух и позволили себе несколько часов сна. По очереди.       Там же состоялся серьёзный разговор, всё же больше похожий на допрос, но Кэйя не был против. С самого детства его каждый день по кусочку сжирала вина за то, что он не может быть с Дилюком до конца честным. И теперь, когда его оковы спали, а худшее уже произошло, он наконец с неподдельным рвением выложил Дилюку всё, что знал. О себе, своей семье, сделке Крепуса и том, что случилось на складах до того, как Рагнвиндры подоспели.       Вместе они сделали вывод о том, что отца, скорее всего, сгубило мощное заклинание защиты. Никогда прежде оно не вступало в силу, ни один монстр, покушавшийся на жизнь подростка, не стремился самоликвидироваться. Но стоило быть честными – они пока не встречали существо, что было бы ближе к убийству Кэйи, нежели Крепус.       Когда дело дошло до подробного обсуждения – Кэйя из воздуха достал банку нефильтрованного и заставил Дилюка сделать несколько глотков, чтобы унять дрожь в его голосе – они попытались найти смысл в последних словах, на которые хватило Крепуса Рагнвиндра перед выстрелом в висок. «Золото» – не было чем-то однозначным, особенно, когда речь заходила о человеке с подобным финансовым положением.       Было бы неплохо, оставь он настоящее золото в какой-нибудь камере хранения или ячейке банка на его настоящее имя. После того, как они взяли к себе Кэйю, у него водились большие деньги, видимо, пришли в придачу от таинственной семьи, но оба брата знали, что Крепус спустил всё на выпивку после того, как пристрастился к этому делу.       Единственным выходом оставалось прошерстить отцовский дневник на предмет зацепок. Они помнили каждую страницу наизусть ещё с детства и изучали новые по мере прибавления, но сейчас стоило взглянуть на записи новыми глазами.       Золото упоминалось – в разделе пристрастий перевёртышей, шутках про драконов и ингредиентах к особо трудоёмким заклинаниям. Братья провели огромное количество времени, раздумывая над каждым его появлением, но так и не смогли развить ни одну из мыслей. Пока замыленный глаз Кэйи не наткнулся на строчку в предисловии к одному из разделов, из самых первых.       – «Хэттерс отошла от дел, Золото козлит и не выходит на связь, так что я уехал южнее, по наводке того китайца из Миннеаполиса». Люк, может, он говорил не о золоте – золоте, а о человеке? – Кэйя снова вчитался в строки для верности, света было мало, но и лежал он на полу, пока Дилюк отлёживался на одноместной кровати и давал глазам отдохнуть.       Он требовательно протянул руку, в которую тут же упал дневник, и сам прочёл начало указанного абзаца. После третьего прочтения в голове правда появились свежие мысли, так что он медленно поднялся, не отрываясь от имён в дневнике.       – «Хэттерс», я знаю, кто это, – заводясь, он похлопал по Кэйе, куда дотянулся, и подскочил на ноги. – Сиди здесь, я за записной книжкой!       Им пришлось перелистать небольшой блокнот дважды, чтобы найти нужное имя. «Элис Х.», как утверждал Дилюк, и была той самой «Хэттерс», о которой говорил отец. «Тётя Элис, я помню её, она дружила с родителями и тайком дарила мне жвачки» – он размахивал одной рукой, пока вторая вводила номер на домашнем. Если бы она только не переехала, они могли бы дозвониться ей и выяснить хоть что-то.

– Алло?

– Алло? Алло, это мисс Хэттерс?       Дилюк снова подскочил на ноги с кровати, закусывая губу от волнения.

– Что? Нет, это миссис Брудсвелл, вы ошиблись номером.

– Нет, постойте. Вы ведь живёте в таком… Таком двухэтажном доме, с резным флюгером?       Дилюк, описав самый среднестатистический дом в Соединённых Штатах из возможных, зло замотал головой. – На лужайке ещё три дерева в ряд растут, вроде как, яблони?

– Ох, молодой человек… Действительно росли когда-то, при старой хозяйке. Вы, должно быть, пытаетесь найти ту женщину, у которой я купила этот дом.

– Да, да! Её звали Элис Хэттерс, пожалуйста, может, вы знаете, куда она уехала?

– Мне жаль, но если я и знала, старческая память не позволяет мне вам помочь, молодой человек. Они уехали севернее, это всё, что я могу сказать.

      Телефонный код «603» заслал их в Нью-Гэмпшир, где от города к городу они ценой нечеловеческих усилий штудировали телефонные справочники и расспрашивали население днями напролёт в поисках женщины из прошлого Крепуса Рагнвиндра.       Без Крепуса на водительском кресле, двое патлатых сорванцов, одетых с комиссионного плеча, на такой хорошей машине, должны были вызывать немало подозрений у внимательных обитателей маленьких городков, поэтому лишний раз в ней они старались не светиться. Джексон был третьим городом после того, в котором они наконец нашли старый дом тёти Элис – Дилюк узнал его издалека, и они оба давно потеряли надежду на то, что их идея сработает.       Дилюк обзванивал всех Элис в городе по очереди, пока Кэйя уплетал блюдо дня в «Обедах у Роджера». За красивые глазки – один красивый глаз, если быть точнее – официантка позволила им воспользоваться рабочей трубкой для пары звонков и принесла справочник. Девятнадцатая Элис подряд явно выходила за рамки «пары звонков», но каждый раз, когда она намеревалась подойти и забрать аппарат, Кэйя подзывал её и просил пару салфеток, или соль, или перец, которые уже стояли на столе, и улыбался так многообещающе, что и Дилюк бы забыл о телефонных счетах и обо всём на свете, улыбнись ему так Кэйя хоть раз.       Ни одной Элис Хэттерс они не находили в справочниках ещё с первого города. Справедливо положив, что она вполне могла выйти замуж, обзванивать пришлось вообще всех. Не только Элис, но и Эллис, Элисс, Элиссий и Эллисон.       Пяток старух, пяток стерв, половина вообще не брала трубку, он уже вообще ни на что не надеялся. На двадцатой Элис трубку впервые взял ребёнок. Дилюк проморгался, сбиваясь с автоматизма, и попытался продавить и эту версию.

– Мама не разрешает мне брать трубки,

но папа спит, а вы так громко звоните. – Значит, мамы нет дома?

– Мама не разрешает отвечать на вопросы незнакомых людей.

– Не слишком ли много мама тебе не разрешает?       В трубке замолчали, так, что Дилюк был готов повесить её. Всё равно шанс, что это нужный номер, крайне низок.

– Мама меня любит, просто я «раскрушительна». Если не слушаться, папа будет плакать.

– Может быть, ты можешь позвать папу к телефону?

– Он спит. Очень крепко.

– А когда вернётся мама?

– Скоро.

– Твою маму зовут Элис?

– Мама не разрешает отвечать на вопросы незнакомых людей.

– А как зовут тебя?

– Климентина Стокер.

– Ты только что ответила на вопрос.

– Ну и как же вы перестанете быть незнакомцем, если мы останемся не знакомы?

      Дилюк смотрел сквозь столешницу кухонной стойки и не мог сообразить, в какую сторону разговаривать с этим ребёнком. – Выходит, твоя мама – Элис Стокер?

– Так вы мамины друзья?

      Голос в трубке внезапно повеселел, и Дилюк выдохнул. Он не понимал, почему вообще продолжал вести этот разговор. Может, дело было в интуиции, а может, было что-то в британском акценте малышки на том конце провода, таком редком в этой части Штатов. Именно так говорила тётя Элис в его воспоминаниях.       – Я не видел её очень давно. Скажи, твоя мама любит красное? У неё светлые волосы и такой длинный нос?

– Моя мама самая красивая.

      В трубке обиженно засопели. – Длинный нос… Это очень красиво.

– Я расскажу маме, что вы подлизываетесь.

– Когда она придёт с работы?

– Нет, она только звонит мне.

– Но как же ты берёшь трубку, если твоя мама запрещает тебе?

– Мама звонит по-особенному.

– Можешь рассказать, как?

– Я могу показать. Мы живём во втором доме по Хукер-стрит.

– Никогда больше не называй своего адреса людям по телефону.

– Вы мамины друзья. Даже я плохо помню, как выглядит мама. Только то, что она очень красивая. Приезжайте в гости. Расскажите, как у неё дела.

      Клементина, или, как она попросила, Кли – резвая дошкольница, ростом парням по колено и до чёртиков похожая на свою маму. Дилюк понимает, что чуйка его не подвела сразу, как дверь распахивается перед их носами, и маленькая «Элис Х.» смотрит на них с искренней доброжелательностью.       Всё это отдавало мутью – они четверть часа мялись в машине, не решаясь выйти на подъездную дорожку, потому что два здоровых лба, проходящих в дом по приглашению наивного ребёнка – это не только взлом с проникновением, но и морально-нравственная диллема.       Кли проблемы никакой не видела, а потому пустилась в экскурсию по дому сразу, как гости переступили порог. Порядок царил исключительно номинальный, но кто бы жаловался, девочка в растянутом домашнем платье называла всё своими именами и презентовала кучу грязного белья наравне с дверью на кухню. Выцветшие рисунки на обоях, кажется, даже не пытались стереть. Они прошли несколько затворённых дверей и лестницу, перманентно заваленную грудами девчачьей одежды. Создавалось впечатление, что ступени используются, как шкаф, и тяжело было представить, как сквозь такой завал вообще можно пройти на второй этаж.       С каждым шагом назревала необходимость перебить её и попросить разбудить отца семейства. Объяснить ситуацию будет крайне сложно, но Дилюк очень постарается.       Гости разместились в гостиной на диване – возможно, немного против воли, настолько, насколько это было возможно в такой ситуации. Это была самая чистая комната, почти не разукрашенная детскими вещами или игрушками. Фиолетовый дракон одиноко бесновался на той стене, что отделяла гостиную от кухни. Кроме него здесь, увы, бледно-зелёные обои никакие жители не населяли.       Шторы и окна плотно закрыты, как и во всём доме. Судя по затхлому воздуху, они открывались крайне редко. Мягкий жёлтый свет лился из лампы в форме цветка со сбитым лепестком. С ним мизерный розовый сервиз выглядел ещё футуристичнее, и обоих братьев посещала мысль о том, что они оказались внутри кукольного домика. Не того, с витрин дорогих магазинов, стерильного и нетронутого. А матёрого, пережившего несколько поколений подрастающих девочек, может быть, даже пару вероломных мальчиков.       Девочка шести, от силы семи лет пообещала вернуться с чаем совсем скоро и ушла на кухню. Туда она их не водила, сославшись на бардак, и тяжело было предположить, катастрофа каких размеров могла значить «бардак» для этого ребёнка, если с остальной частью дома не было никаких проблем.       Переглядываясь в нервном смятении, Кэйя и Дилюк не могли решить, можно ли маленьким детям вообще доверять чайник. Дилюк его и в пять, кажется, ставил, но они прекрасно знали, насколько далеки от нормы.       Кли, как казалось, тоже. Ребёнок действительно сообразил чаепитие на троих на журнальном столике, со знанием дела обращался с заваркой и как-то удерживал тяжёлый чайник.       Под молчаливое умиротворение Кли, с наслаждением принявшуюся за чай, другого выбора будто и не оставалось, и оба парня подняли крошечные чашки. Дилюк искоса поглядывал на Кэйю, сконфуженно пытаясь скопировать положение пальцев. Тот же сразу обжёг язык и теперь тёр его о нёбо, шершавый, как у кота. Чай он с детства не пил, не помнил, как там надо держать пальцы и делать первый глоток, и вспоминать не хотел.       Блестящая клубничка с выпуклого бока укоризненно воззрилась на Кэйю, стоило ему не в меру громко вернуть чашку на блюдце, стукая фарфором.       Кли степенно повторила жест, аккуратно придерживая посуду, и подняла вопросительный взгляд на своего гостя. Внезапно в её глазах Кэйя увидел другого человека, намного старше и спокойнее. Он никогда не видел Элис Х. или Элис С., и такая перемена пропустила табун мурашек по лопаткам, но он всё равно раскрыл рот. Самостоятельность этого ребёнка и общая атмосфера пустого жилища напрягали всё больше, воздух как будто сгущался вокруг них каждую секунду, пока они молчали о странностях этого места, и пора бы начинать задавать вопросы.       – Кли, ты очень гостеприимная.       «Мы хотим поговорить с твоим папой» – сказал бы Дилюк, и это была бы тысяча первая причина, почему он всегда доверял разговоры Кэйе. Особенно, когда дело касалось женщин и детей. Так и сейчас, почти затаив дыхание, он застыл на диване со своей розовой чашкой в несоразмерно огромной ладони и смотрел за развитием событий.       – Спасибо, – ребёнок просиял и заёрзал в кресле.       – Ты, должно быть, часто встречаешь гостей? Такой красивый сервиз.       – Это мамин подарок. Взрослые не хотят пить чай, поэтому я приглашаю своих друзей. Хотите, познакомлю вас с Додоко?       – Конечно, – Кэйя улыбнулся очень искренне. – Но мы взрослые, и мы пьём с тобой чай. Раз сегодня такой удивительный день, может, согласится и твой папа?       Девочка категорично замахала белокурой головой.       – Нельзя заходить к папе, когда он спит.       – Он работает в ночную смену?       – Нет, папа не работает.       – Вот как, – Дилюк с другого конца дивана видел, как напряглись пальцы на фарфоре, и, право, ощущал то же самое. – А чем вы занимаетесь, когда он просыпается?       – Он не просыпается, – Кли легко пожала плечами и потянулась за кубиком сахара с небольшими щипцами. – Мама сказала, что он очень устал.       В горле разом пересохло. Маленькие девочки с чайными сервизами в пустых домах вроде этого по-особенному действовали на психику охотников на нечисть. Маленькие девочки, на самом деле, никогда не к добру. Грешной мыслью пронеслось осознание того, что с собой нет ничего, кроме перочинного, да и чай, пожалуй, пить не стоило.       – Кли, – Кэйя постарался звучать как можно более непринуждённо. – А где спит твой папа?       – Наверху. Но туда нельзя, я уже говорила, – белобрысые брови сжались на переносице, и почему-то недовольство этого ребёнка вызывало смутную тревогу у обоих братьев.       – Так твоя мама оставила тебя…       – Кли, – внезапно для себя перебил Дилюк, опуская чашку на стол. Сведённые брови на лице Кэйи выдавали зачатки злости, и Дилюк не мог сказать, откуда он знал, что разговор идёт в неверное русло. В любом случае, он не знал, о чём говорить, после того, как перебил брата, так что решил воспользоваться его шаблоном. – У тебя очень вкусный чай. Ты и еду умеешь готовить?       – Я могу сварить макароны. Я бы хотела научиться жарить наггетсы, но для этого нужно попасть в магазин. А мне нельзя выходить на улицу.       – Если папа спит, а мама работает, где ты берёшь продукты? – аккуратно подключился Кэйя. Они, кажется, подбирались к какой-то неприятной разгадке, и он не был уверен, хочет ли знать.       – А? – девочка рассеянно огляделась на присутствующих. – Иногда что-то вкусное просто появляется на столе. Я думаю, что это мама. Но чаще продукты приносит братец.       – Братец? – слишком резко воскликнул Кэйя, но Кли терпеливо повторила, как будто сама общалась с ребёнком.       – Братец приносит продукты и заставляет меня читать. Но у него много работы, поэтому он приходит только по вторникам.       Дилюк перебирал все возможные варианты, но никак не мог вспомнить, когда у тёти Элис мог появиться ещё один, старший, ребёнок. Он не виделся с ней лет десять, её дочери не может быть больше семи, и он совершенно точно не помнит никаких братцев, обременявших свободную и необузданную папину подругу.       Дверной звонок заставил подскочить на мягких сидушках всех. Кэйю и Дилюка – от неожиданности, а Кли – от внезапного скачка радости. Она выскочила из кресла, оставляя чашку с блюдцем на столе, и вынеслась из комнаты.       – Получается, сегодня вторник!       Мэннинг, штат Колорадо       2013       Люди склонны веровать, за тысячелетия они придумали немало богов, и даже в христианской Америке за долгие годы скитаний встречаешь людей самых разных конфессий. Что же касается охотников – редко доведётся узнать религиозного коллегу. После всей той гнили, с которой приходится сражаться из ночи в ночь, в Бога верить очень хочется, но получается плохо. Потому что вурдалаки работу свою выполняют исправно, а вот Иисус и Санта-Клаус пока ни в одном деле замечены не были.       Поэтому чёрт его знает, кто стоит за плечами бренных охотничьих душ, хочется верить, что хоть кто-то там есть и бестелесные молитвы в моменты отчаяния находят своего адресата. За спиной Дилюка Рагнвиндра должен был стоять кто-то очень милостивый. Для начала потому, что он вообще дожил до своих лет, и кончая тем, что сегодня он отвёл пулю от его рыжеволосой головы.       Первая просвистела мимо, только отвлекая монстра от трапезы, шипение утонуло в следующих выстрелах. Кэйя попал с третьего раза, моментально корректируя траекторию неудачных попыток – он давно усвоил, для него это был единственно верный способ попадать в цель.       Уже через полторы секунды после третьего выстрела, разворотившего на вылете грудную клетку, грубо отрубленная голова слетела с шеи и покатилась по полу, брызгая кровью. Дилюк оставался в сознании всё это время и, стоило клыкам покинуть его плоть, сдёрнул с пояса мачете и рубанул, как мог, по открывшейся шее, прежде, чем добежал Кэйя.       Он скинул с себя мёртвую тушу так, будто был полон сил, и подскочил на ноги, и только здесь его настигла реальность. Он опасно пошатнулся, отступая на несколько шагов, Кэйя в момент оказался рядом, подставляя руки.       Теперь в крови были оба. Пуля не задела Дилюка, но выворотила внутренности монстрячих рёбер на лицо и рубашку, о фонтане из разрубленной шеи и говорить нечего. Он прикладывал руку к саднящему укусу, удерживая свою собственную кровь. Много не потерял, но слюна вампиров убивает свёртываемость, если не принять меры, он так глупо помрёт прямо здесь, с вампиром в рядочек.       Здесь же, у стены, привязанной к стулу находится пропавшая женщина. У неё такой же укус, широкая кровавая полоса идёт вниз по белой блузке и офисной юбке. Кэйя почти бросается к ней, но его брат слабо держит за руку. Поздно для этого.       Он отвязывается от Кэйи почти сразу, может идти и без помощи, но тот всё равно вытаскивает его на воздух, к машине. Дилюк раздражённо отвечает на дежурные вопросы. Нет, голова не кружится, нет, не холодно, нет, кровью не поили. Сам не замечает, как за расспросами оказывается без верха, повязка ложится на укус, Кэйя такой участливый и молчаливый, как будто Дилюк – настоящая жертва. Это раздражает, потому что это не он сидит мёртвый, примотанный изолентой к стулу. Его легонько куснули, прочитает заговор в мотеле и затянется за неделю.       Кэйя не пугается его злости, не отходит, когда Дилюк кричит на него, и он хочет кричать ещё больше. Он сам виноват – тупо подставился, отвлёкся на треск в доме, не заметил противника за спиной, ещё и в рукопашной позорно продул. Не медлил бы в городе, не облажался бы в драке – может, успели бы доставить истекающую кровью в больницу, вырвали бы хоть одну жизнь из вампирских когтей. Он заслужил взбучку и каждую каплю выпитой крови, а не спасение и заботу. Выпили бы досуха, или вообще обратили – вот тогда бы досталось по заслугам.       Какого чёрта их вообще было двое!? Они будто приехали в какой-то другой Мэнниг и занимались вообще не тем делом, о котором шла речь по телефону.       Машину здорово качнуло от мощного удара по колесу.       – Ёбаный Альфред! – Дилюк у самого багажника затормозил кулаки и плотно упёр их в корпус, таранил взглядом затихшую халупу, где они оставили тела. Шумно дышал только через нос, губы смяты в тонкую линию.       Кэйя вздрогнул. Дилюк слишком любил Мустанг, чтобы вот так по нему колотить.       Но в последнее время это перестало быть редкостью. Такие вот всплески ярости, почти ничем не сдерживаемые. Дилюк молчал, кипел и не смотрел в глаза, бывало, месяцами, чтобы потом споткнуться на ровном, казалось бы, месте. Уговоры не работали – Кэйя пытался, как никто другой. Его брат взвалил на себя груз вообще всего дерьма, что происходило в их мире, и каждая осечка оборачивалась бурей самобичевания. После смерти отца всё становилось только хуже, пока не превратило Дилюка в невероятно стойкий фасад каменной крепости, закрывающий собой бурлящий водоворот.       Мустанг качнулся снова, и это больно – так бить по колесу, даже если на ноге армейский ботинок, и обод погнётся, но Кэйя не лезет. В такие моменты его брат так сильно походил на отца. Жуть находила от одной только мысли, что Крепус не погиб на том складе, а продолжал жить здесь, в родных глазах.       Но в жизни Кэйи было достаточно сражений с призраками прошлого, чтобы он научился с ними справляться.       – Я убью его, клянусь, только доберусь, – костяшки на кулаках Дилюка белели, прижимаемые к металлу.       – Наводки осекаются, никто не застрахован, – Кэйя качал головой и отстранённо позволял эмоциям брата перелиться через край.       – И это всегда его наводки! – рявкнул Дилюк, резко разворачиваясь.       Ему нужно избавиться от тел, спалить дом, смыть кровь и сменить одежду, гнать до Атланты и выстрелить Альфреду в лицо, вернуться к заметкам отца и дозвониться до Альбедо с новой зацепкой на Золото, нужно заправиться, нужно добрать могильной земли для ритуалов, но не в Касл-Рок, Фармингтоне и не в Сентере, где уже висят ориентировки с их лицами, нужно начинать мандалу и уносить отсюда ноги побыстрее, или он разгромит здесь всё к чёртовой матери, нужно…       – Тебе нужно остыть.       – Остыть?! – он взрывается, сотрясая руками. – Урод божился, что дело прозрачное, человек погиб!       – Мы спешили сюда, как могли.       – Если бы я не пропустил её звонок сегодня, не тупил бы в городе…       – Люк.       Он и не заметил, как оказался совсем близко, за локти давно держали и легко тянули на себя. Кэйе следовало отвесить ему подзатыльник за истерику и отправить в дом, закончить работу. Нельзя обнимать его так, будто он хорошо справился, потому что он не заслужил.       Слабые толчки игнорируются.       За несколько лет беспреградной честности Кэйя изучил брата намного лучше, чем тот сам себя за всю жизнь. Он чуял подступающие всплески ещё на подходе и быстро ловил холодными руками.       Ему почти стыдно, но после смерти Крепуса он наконец обрёл почву под ногами. Он устоялся, закрепился, Дилюк за его спиной заставлял ощущать себя сильнейшим существом на планете. Рыдающий мальчик глубоко в душе перестал забиваться в угол и вышел на свет.       Но Дилюк – совсем другое дело. Поначалу было даже обидно, но потом Кэйя понял. У него никогда не было той опоры, которую потерял его брат. Высота, с которой он свалился – чуть меньше шести футов, его собственный рост, он отряхнул сбитые коленки и пошёл дальше. Дилюк свалился с Эмпайр Стейт Билдинг, куда поднялся на лифте веры в отца, и они до сих пор отковыривали его от асфальта в четыре руки.       Дилюк поляризовался. Юношеский максимализм не улёгся, как бывает обычно, а вознёсся в абсолют. Закрытый и колючий в большинство времени – такой рожей только детей пугать, даже Кли до сих пор, бывало, его сторонилась. В последний раз, когда непредвиденные обстоятельства заставили его выйти из мрачного стазиса, он чуть не убил третьего охотника, который поставил жизнь Кэйи под угрозу. Когда дело касалось его брата, он выходил из-под всякого контроля.       С каждым разом взрывы звучали всё тише, интервал между ними рос. В этот раз он, кажется, держался несколько месяцев без единой жалобы, скулежа и крепкого словца. Кэйя всё ждал, когда эту плотину прорвёт, он был готов.       В конце концов, с годами неизменным оставалось одно – Кэйя имел безоговорочный пропуск к его сердцу в любой из ипостасей. И он знал, что нужно делать.       – Я не справляюсь.       Он весь напряжён и взвинчен, только позволяет себя обнимать. Мышцы ходят под пальцами, хоть он и не двигается. Он может говорить о том, что не справляется, бесконечно много раз, но будет стоять прямо до тех пор, пока не разрешат сдаться.       – Мне нужно.       – Терпи. Нужно прибраться.       Дилюк вытерпит. Дилюк вытерпит всё, что угодно, даже если ничего не обещать, но Кэйя слишком любит его для того, чтобы обращаться с ним так жестоко.       У них только один комплект сменной одежды в багажнике и бочка с застоявшейся водой у садовой двери. Обычно они не тратят так много времени на марафет – больше пяти минут, но сегодня они с ног до головы в крови и их остановит первый же патруль.       Одежда горит вместе с телами и всем домом. Несчастную они похоронили отдельно, засыпав солью. У них не всегда есть на это время, но если копы не воют на хвосте, они заботятся о том, чтобы душа смогла упокоиться. Её телефон, с которого они сделали дозвон в службу спасения, наверняка уже расплавился. Оператор не услышала ничего, кроме адреса – потому что раскладушка сразу захлопнулась и полетела в пылающее окно. Лесные пожары тоже не входили в список приемлемых последствий.       Дилюк давит педаль и звонит Альбедо сам, пока Кэйя разворачивает карту штата на половину салона. Он не хочет говорить, и вести машину тоже не хочет, но Кэйя сказал терпеть, и он слушается.       «Всё кончено только тогда, когда они на скорости девяноста миль в час проезжают знак с перечёркнутым названием города»       У него немеет всё тело, он, наверное, и затормозить не сможет, так и застынет с вжатой педалью газа. Наполняется такой вязкой немощью, даже губы отказывают голове и еле проговаривают сухие реплики телефонному собеседнику.       «Кэйя говорит, нельзя отметать этот вариант только потому, что он из Библии»       «Кэйя сказал, отцовскую мы уже не найдём»       «Кэйя думает, спешка только навредит»       Дилюк мог бы просто дать трубку Кэйе и исключить себя, как звено, но он терпеть не мог, когда они с Альбедо ворковали по телефону.       На том конце провода вечно собранный умник рассыпается чередой вопросов, и Дилюк исправно отвечает на десяток к тому моменту, как начинает закипать.       Кэйя предупреждает о заправке через пяток миль так, будто не замечает, как ответы Дилюка становятся всё отрывистее, а пальцы белеют вокруг руля.       Какой-то камикадзе за рулём внедорожника нагоняет их с бешеной скоростью и заставляет перейти в полную боевую готовность, оглушает воем гудка и обгоняет, едва не зацепив переднюю фару. – Сукин сын.

– Что?

      Пока Альбедо на том конце провода недоумевает, мотор под ногами ревёт и рычаг выжимается на шестую передачу. Дилюк, сжав зубы и забыв последний вопрос, заданный собеседником, гнал за подержанным Джипом. – Дьявол, не знаю! Будем в Джексоне к пятнице, это не телефонный разговор.       Мобильник отлетает на колени к Кэйе. Джип впереди тоже набирал скорость, панически сбегая от разъярённого автолюбителя. Дилюк гнал по встречке просто ради того, чтобы вернуться на полосу впереди соперника и заставить затормозить, может, даже перекрыть дорогу – здесь никого миль на двадцать вокруг, не считая автозаправки. Он вырвет лихача с водительского, кто бы там не сидел, и научит манерам – так он называл сейчас мордобой с целью вымещения ярости на случайном бедолаге, нарвавшемся сегодня не на того водилу.       Кэйя прагматично осматривал силуэт мужика в водительском окне, с которым почти поравнялось его пассажирское. Кажется, он всерьёз озаботился тем, чтобы смыться из этой заварушки, но у него не выйдет, если Кэйя благородно не вмешается.       – Люк, кончай.       Новый виток рёва мотора красноречиво сообщает об игнорировании. Вся ситуация пахла жжёной резиной и бензином – Дилюк рисковал так, будто в кармане завалялось по лишней жизни. Не помер под вампиром, так решил разогнаться и влететь в адские врата на сто пятидесяти – не все так хорошо управляются с тачкой, не затормозит водитель Джипа вовремя и плакала их удачная охота. Счётчик спасённых жизней колебнётся в обратную сторону.       – Что, в драку влезешь?       – Смотри в карту, – гаркнул Дилюк, посматривая через окно, как Мустанг на полкорпуса опережает вторую машину.       Хладнокровие по щелчку охватывало в опасных для жизни обстоятельствах, а пальцы на ногах всё равно поджимались. На такой скорости один неверный манёвр – и кювет, разбитое лобовое и кишки по всей обочине.       Последний рывок – ещё немного, и обойдут Джип, чтобы затем медленно сбросить скорость и вынудить совершить остановку. Стоило Дилюку принять вправо самую малость для финального манёвра, вся тачка под ногами завибрировала. Он выпрямил руль с перепугу, с тормозом тряска не прекращалась, а газ вообще больше не ревел под ступнёй.       Джип вырвался вперёд, спешно отрываясь от преследования. Лампочка пустого бака насмешливо мигала прямо в разъярённые глаза.       – Где заправка? – сквозь зубы и даже не поворачивая головы.       – Ты её проехал, Доминик Торетто.       Дилюк не может ничего пнуть здесь, даже по рулю ударить не решается, всё ещё на ходу миль восьмидесяти в час. Всё, что ему остаётся – только тормозить, делать это нужно плавно, и Кэйя видит, как десять пальцев дрожат от натуги на рулевом колесе.       Дилюка почти жалко. Было бы больше, не рявкай он на него.       – Съезжай на грунт.       – Оставим тут, дорога пустая, – Дилюк ворчал и дёргал ногой, той, что должна была плавно жать на тормоз. Машина пошла рывками.       Дёрганое бедро накрыла ладонь, впиваясь пальцами в потёртую джинсу.       – К подлеску съезжай, Рагнвиндр.       В багажнике – в его верхней секции, отделении без серебряных пуль и ведьмовских мешочков – лежала канистра. Они не могли пролететь от стоянки так далеко, придётся идти пешком и тащить бензин к тачке.       У багажника же вырос Кэйя с опасно наклонённой головой. Теперь, когда машина остановлена и больше не угрожает их жизни, роль смертельной угрозы взял на себя он. Ничего хорошего – в абсолютно каждый день, кроме сегодняшнего. Сегодня – то, что нужно.       – Башкой приложился? А говорил, не кружится, – толчок в плечо сходу, Дилюк и не пытался увернуться. – Драйва на работе не хватает? Придурок, возьми десятку и вали к игровым автоматам!       – Сам придурок! Мог меня остановить, сидел и подначивал!       – Ты гнал полторы сотни, что мне, руль у тебя выкручивать!?       Очередной толчок потерялся в возне. Удары быстро переросли в серьёзные, и всё это не входило в список того, чем стоит заниматься после охоты, но они оба слишком распалены сегодняшним днём. Слишком много «на волоске» для одних суток, и весь этот адреналин требовал немедленного выброса. Дилюк дышал загнанно и отмазки у него, как у тринадцатилетнего, только вот голос давно сломался, и ругался он звучно, почти страшно.       Но это ведь его Дилюк.       И Кэйя знал, как ему это сейчас нужно.       По большому счёту, его всегда забавляли разъярённые собаки за низенькими заборами частных домов. Их так легко перепрыгнуть, но они никогда этого не сделают.       Дилюк мотнулся и рыкнул, попадая в захват. Он знает, что Кэйя не будет его жалеть, поэтому хватка поверх свежей раны действительно его останавливает. Глубокий и почти бесшумный выдох раздался сразу, как пальцы грубо сжались на одежде.       – Когда я говорю кончать, ты жмёшь педаль и останавливаешься, – удалось вцепиться в порядочно отросший хвост и мотнуть голову на себя, Дилюк сверкал глазами из-под упавшей чёлки.       – А то что? Прикажешь мне?       Подлый приём. Они договорились не поднимать тему паранормальных способностей Кэйи ещё тогда, когда обсудили всё вдоль и поперёк. Но дело даже не в том, что Дилюк говорит сгоряча. За то время, пока они утомительно устраняли улики, он не мог не успокоиться. Его брат был вспышкой и всполохом, он не умел злиться долго, и вся эта показательная агрессия и враждебное безрассудство сейчас всего лишь покрывали настоящие мотивы. Кэйя сказал ему терпеть, а Дилюк как школьница ёрзал, разыгрывая детские провокации – от него несло отчаяньем и усталостью, знакомо несло. Он правда думал, что Кэйя купится на это? Он даже не пьян.       – «Неуд» тебе по театралке, – цедит Кэйя и мотает хвост на кулак. Дилюк шипит, но не предпринимает попыток вырваться, только облизывает пересохшие губы и смотрит из-под прикрытых ресниц. – Крепус вот прилично стелил, а тебя совсем не обучил?       Предвиденный рывок не помогает положению, но Дилюк показывает зубы. Ему необходимо сейчас, необходимо каждый раз, когда отца касается, Кэйя это знает. И пользуется почти бесстыже.       – Ничего страшного, научу я, большой-злой охотник, – вторая рука на вороте рубашки притискивает ближе и они оказываются лицом к лицу.       Дилюк прикрывает глаза не потому, что на повязку давят пальцы, и не потому, что затылок жжёт от натянутых волос, а в поясницу больно упирается ручка двери, но просто потому, что вкрадчивый голос наконец льётся в уши на волне боли, и это – единственное, что может заглушить бесконечный набат внутри его головы.       – Тыкаешь в забытую ранку и отбегаешь, зажав уши, нет, приятель, так не пойдёт, – дыхание частит на его слова и Дилюк пинается вполсилы. Показательное сопротивление бережёт его гордость, и, так и быть, Кэйя может оставить ему это. – Если хочешь доконать человека – находишь самую больную мозоль и давишь, пока не посыпется. Вот смотри.       Фланелевую рубашку дёргают вниз, содрогается всё тело. От задетой повязки на оголившейся шее болью прошивает до самых ботинок. Голые плечи сразу заходятся гусиной кожей, потому что сейчас уже середина осени, и ещё потому, что Кэйя влиял на него так вне зависимости от времени года. Рубашка остаётся на запястьях и давит сильнее, чем должна, Дилюк не сразу замечает, как с её помощью его руки удерживают скрещенными за спиной.       – Вся последняя неделя – полный провал. Сдал по всем параметрам, где ты, по-твоему, вообще находишься? Загремел под вампира – позор, отец бы из тебя всю дурь выбил, если б увидел.       Голова в крепкой хватке силится отвернуться, Кэйя тянет волосы и возвращает на место. Взгляд напротив такой острый, Дилюку хватает того, что он слышит, а держать зрительный контакт больно почти физически, и он сжимает зубы так сильно, что челюсть начинает ныть.       – Мессия нашёлся, венец не давит, братец? Сначала на себя всё одеяло тянешь, а потом с ног валишься, хорош спаситель, нечего сказать. На меня смотри.       В винных глазах напротив задавленная злоба – ни к кому, кроме себя – и выдрессированное смирение. Он молчит и не защищается, никогда не защищается. Скажи Кэйя сейчас, что Дилюк виноват в семитском геноциде семидесятилетней давности – он бы проглотил.       Всё это не оказалось настолько сложным. Когда обнаружилась эта странная, больная нужда в тычках и помыкании, Кэйя был уверен, что не справится. Потому что это Дилюк, его брат, он ему последний кусок пирога отдавал, грудью закрывал и разрешал спать на коленях на задних пассажирских.       Дилюк был лучшим, что с ним случалось. И именно поэтому, как выяснилось, он мог пойти на что угодно, чтобы помочь. Если бы Дилюку легчало от мордобоя, он бы дрался каждый раз, как в последний. Поначалу так они и думали – а потом выяснилось, что нужды его брата всё же отличались особой специфичностью. Они выяснили это вместе, в тот раз, когда Кэйя перестарался и возымел слишком явственное преимущество.       Они могли бы делать это жёстче. Оба могли выдержать намного больше, чем пара тычков и хватка средней тяжести. Никогда не применяли друг на друге заклинания, но, пока дело касалось кулаков, привычки жалеть друг друга не было с самого детства.       И, говоря честно, первые разы такими и были. Они оба были не в порядке тогда, выведенные из строя и разбитые смертью Крепуса и обнажившейся правдой. Кровь не останавливала драки, а только распаляла, и длились они до безоговорочной победы – мордой в землю, без движения, задушенного «сдаюсь».       Но Кэйя быстро понял, что всё это не было обязательно. Дилюк без слов просил у него не этого. Он бы никогда не позволил себе обращаться с ним так в их повседневности, Крепус Рагнвиндр был чудовищем, и Кэйя не скрывал своего к нему отношения. Но он вырастил Дилюка именно так, этого нельзя было изменить. И если его брату нужен был тот, кто сможет восполнить эту щепетильную потерю, он пойдёт так далеко, как нужно.       И в такие моменты, как сегодня, он действительно заходил далеко.       Им стоило отъехать дальше. Они только что покинули город, их машину видели, и это нарушало их кодекс безопасности, но сейчас, удерживая Дилюка так близко к себе, он понимал, почему его брат вёл себя так несдержанно. Он действительно был на пределе, так, что рушился от жалких приёмов. Ни в жизнь не позволил бы держать себя так просто, будь у него хоть капля сил в запасе. Он даже не двигался, стоял со спущенной рубашкой, жмурился от затяжной боли у корней волос и только сжимал кулаки на каждую болезненную реплику.       На мгновение, всего лишь на одну секунду, пальцы на его затылке ослабли и Кэйя спросил намного тише, чем протекал его монолог:       – До мотеля совсем никак?       Дилюк только сильнее закинул голову, расслабляя шею. Он жмурился, неясно, от боли под повязкой, или от того, что пересиливал себя, отвечая на вопросы. Несколько в меру глубоких вдохов не смогли угомонить тот беспорядок, в который он успел уронить себя в руках Кэйи. Но он, по крайней мере, раскрыл рот.       – Я потерплю.       Криво вышло. Голос переломился к концу фразы, совсем жалко. Кэйя нервно оглянулся по сторонам. Никаких машин, только лес щебетал. Он услышит, если кто-то будет подъезжать. Мэнинг вообще не был городом, интересующим хоть кого-то, кроме безумцев вроде них.       Ладно. Ветки и перегной были не худшим из того, в чём они успели изваляться за сегодня.       – Люк, – вкрадчиво, без лишней деликатности. Деликатность помогала ему со всеми, кроме Дилюка. – На колени.       Он как лифт с оборвавшимися тросами. Свалился так быстро, что не успел бы обработать приказ – безусловная реакция. Колени отозвались нытьём, и ветки впивались в чашечки через плотную ткань, но так даже лучше. Руки ещё были на подолах куртки Кэйи – если отпустит, обязательно провалится сквозь землю – прямо в Ад, туда, куда уже давно звал отец.       Но Кэйя его держит. Даже так, за волосы – вообще всё равно, за что. Не говорит лишнего и просто позволяет грудой костей свалиться к ногам.       – Давай, побудь полезным, – доносится сверху, по волосам, вроде как, проводят с отголоском ласки.       Дилюк даже головы не поднимает. У него ширинка перед глазами, и здесь лишних пояснений не нужно. Потому что он очень понятливый, он правда полезный.       Отпустить одежду тяжело, но ослушаться страшнее. Он не думает о том, почему ему страшно ослушаться Кэйю, ему слишком нравится пустота в голове. Ремень легко щёлкает – он сам его носил на прошлой неделе. Кэйя шумно выдыхает, когда выверенные движения наконец освобождают его от белья. Он, отличии от Дилюка, никогда тихим не был, и вряд ли собирается на этой пустой загородной дороге.       Он будто марафон бежал до этого самого положения – на коленях в пожухлой листве перед Кэйей, у передней двери Мустанга, поэтому сейчас, наконец взяв в рот, чувствует только облегчение. Дилюк не силён в прелюдиях, и на полумеры не разменивался. Поймав головку на язык, он сразу погрузил член в рот наполовину. Он слишком часто сглатывал слюну уже тогда, когда его волосы намотали на кулак, и сейчас она наконец пригодилась.       Он не замечает, как сильно впивается в чужое бедро через джинсы, но Кэйя не намерен его одёргивать. Он всегда позволял ему оставлять любые следы, место вообще не имело значения. Если Дилюк считал, что так он надёжнее привяжет его к себе, то он с радостью пойдёт на это.       Не помогать себе рукой было сложно – Кэйя не из тех, кто легко помещался во рту. Он стёр с подбородка очередную каплю слюны, ладони были мокрые от всех жидкостей, но никто не собирался что-либо с этим делать. Член по языку скользил легко и правильно, с каждым тычком в напряжённое горло Дилюк чувствовал, как Кэйя выбивает из его головы остатки мыслей.       Рука покоилась на рыжей макушке уже из покровительства, а не контроля. Кэйя опирался на дверцу машины и неспешно перебирал волнистые локоны между пальцев. Дилюк давно стал слишком хорош для того, чтобы направлять его, а от похвалы в процессе сильно сбивался, так что Кэйя выражал своё одобрение исключительно посредством стонов.       Его брат вообще не выглядел так, будто слышит хоть что-то. Настолько увлечён процессом, что ни в жизнь не заметил бы, подойди к ним кто-то вплотную. Но ни один выдох, стон или редкое слово Кэйи не ускользали от его внимания. Они проходили в башку без очереди и, были подозрения, были единственным её содержимым.       – Глубже.       Никакого давления на затылок или движения бёдрами, Кэйя был расслаблен и упал бы, не опирайся он на Мустанг. Одно только слово – этого более, чем достаточно.       Руки исчезают с его члена и остаются на бёдрах, пятная джинсу. Дилюк колеблется только пару секунд, сглатывает – это тоже приятно, но не так, как последующее. Расслабленная глотка литым движением насаживается на член, нос упирается в лобок и Дилюк застывает на несколько долгих секунд.       Кэйя просто не сдерживает похвалы – со стоном закрывает рот рукой, но всё равно ласково оглаживает макушку. Пальцы в ответ напряжённо впиваются в бёдра, по глотке пробегает пара спазмов, и Дилюк снимается с члена. Он проделывает это ещё пару раз, и небрежная ласка продолжает будить в нём неясные, пугающие чувства. Поэтому он впервые за долгое время освобождает рот и задирает голову, тяжело дыша. Это не то, что ему нужно. Член покачивается прямо над лицом, задевая нос, но он смотрит на брата, изломив брови в просящем выражении. У него кожа – почти в тон волосам, и глаза блестят мёртвым блеском. Такой проступал на пустых глазах только с рефлекторными слезами, но даже так зачаровывал взгляд Кэйи каждый раз.       – Кай, пожалуйста.       Слишком тяжело понять, какой взгляд прячется в единственном видимом глазе, под опущенными ресницами. Но он чувствует всё через прикосновение к щеке. Кэйя поощрительно огладил её и легко перетёк на затылок, притягивая ближе. Без помощи рук член слова оказался на языке, но в этот раз скользил дальше с чужой подачи. Бескомпромиссное давление на затылок насаживает его всё глубже, неумолимо продавливает глотку. Дилюк старается дышать через нос, пока его крепко держат, губы полностью обнимают основание, не сдвинуться. Под прикрытыми веками закатываются глаза, между членом Кэйи и его цепкими пальцами в его волосах нет ни одного свободного дюйма для проклятых мыслей.       Горло начинает саднить, и так ещё лучше. Как безвольную куклу, его тянут назад, протаскивая тяжёлым членом по языку, и, не выходя даже до половины, загоняют его обратно. Толчки продолжаются ритмично, не останавливаются, когда хватка на бёдрах сжимается, когда Дилюк позорно всхлипывает, не способный ничего поделать со слезами. У них был стоп-сигнал, который не требовал слов, но Дилюк никогда его не использовал. Слёзы сочились из глаз в такт фрикциям, как будто Кэйя вытрахивал их вместе со всей дурью из его головы.       Когда темп нарастает, он просто закрывает глаза и расслабляет горло, послушно позволяя пользоваться собой. Так слёз меньше. Даже так реветь не любил, но, как ни старался, избавиться от них не получалось. Он распахнул глаза только на хриплый зов Кэйи. Одного мутного взгляда в ареоле слипшихся и потемневших рыжих ресниц снизу вверх хватило для того, чтобы Кэйя наконец упал за черту.       Он горький, как и всегда, из-за своей тёмной нефильтрованной дряни, но Дилюк никогда не упускает ни капли. Не отстраняется до тех пор, пока рука с затылка не исчезает, облизывает губы и совсем не в себе смотрит куда-то в щель над колёсами.       Звук застёжки джинсов пролетает мимо ушей, и только когда Кэйя опустился к нему, закрывая обзор, он сфокусировал на нём шалый взгляд.       Дилюк никогда не кончал так – без прикосновений, в одежде, тем более, не кончал в подобные моменты. Всё это удовлетворяло иные потребности, и Кэйя после первого же раза понял, что Дилюк не был мазохистом.       Гораздо удобнее было разложить его на капоте, или затолкать в салон, но он его не поднимет, а сам Дилюк точно никуда не встанет и не пойдёт. Так что он тянется к его ширинке прямо так, заранее подставляя плечо. Как только горячей плоти касаются, его ведёт, так что плечо оказывается очень кстати. Дилюк валится на него, подрагивая. Они друг для друга – вдоль и поперёк изученные карты. В обычный день Кэйя мог заставить его кончить за несколько минут, если постарается, чтобы потом шутить про разгар пубертата, но обычно он предпочитал тянуть так долго, как только можно – возможность нормально потрахаться выдавалась редко. Сейчас он готов был поспорить сам с собой, что доведёт Дилюка секунд за пятнадцать.       – Так старался для меня, Люк, – тихо, только на ухо шепчет, плотно проводя рукой по члену и сжимая головку. Тот тихо мычит и легко толкается от нетерпения. – Ты был умницей сегодня, слышишь? Целый день, – Кэйя легко притирается носом к ушной раковине. – Покажи, что слышишь.       Дилюк активно закивал, подаваясь вперёд, к умелым рукам, и удерживал стоны на грани мычания. Это был единственный момент, когда он действительно принимал все эти нежности и не ершился на попытки похвалы. Может, это потому, что вообще ничего не понимал, и соглашался со всем, лишь бы Кэйя не останавливался. Но тот брал максимум из этой возможности для того, чтобы донести до брата всю невысказанную ласку.       Говорил о том, как хорошо он справляется, как Кэйя гордится им и хочет поблагодарить. О том, как ему повезло найти его, о том, что не стал бы мучиться здесь, на земле, без него. Возможно, он пользовался тем, насколько Дилюк был не в себе, чтобы рассказать о том, насколько безумно он любит его. В любом случае, скажи Дилюк, что он помнит каждое слово, никто из них бы не сожалел.       Его брат цепляется за него, как за последний оплот, на каждом толчке, и эта его нужда в нём – то, без чего Кэйя не соглашался жить. Ему было необходимо это также, как Дилюку – слушаться и валиться к ногам. У него почти заново встаёт, но сохранность брата сейчас в бесконечность раз ценнее, чем его удовольствие.       Он не хочет издеваться над ним ни минутой больше того, что уже произошло, того, что требовала ситуация, так что он правда старается, наращивая темп и мягко целуя шею с целой, здоровой стороны.       – Кончай, Люк, – просит, разрешает или приказывает Кэйя – нет никакой разницы – под мочкой уха, с коротким поцелуем.       Дилюк крупно вздрагивает, приоткрывая рот, и беззвучно выдыхает в чужое плечо, отпуская себя. Наваливается всеми двумя сотнями фунтов, несколько секунд только восстанавливая дыхание. Кэйя пытается озаботится тем, чтобы сперма с его кулака не протекла на одежду, но только обречённо вздыхает. Пока Дилюк не придёт в себя, отстраниться – затея гиблая.       Спустя час Люк спит на заднем сидении. Они нескоро добрались до заправки, притрушенные выбросом адреналина и опустошённые после разрядки, и наконец смогли заправить Мустанг. Затолкать куда-то Дилюка против воли вообще не представлялось возможным, так что он дрых сзади потому, что сам того хотел. Кэйя про себя называл это «перезагрузкой». Когда его брат проснётся, нелюдимость и ершистость никуда не денутся, но он задышит ровнее и распрямиться под грузом обязательств. Снова начнёт командовать и морщиться на его похабные шутки. Кэйя отпускал их, честно сказать, только затем, чтобы прощупать дно. В плохие дни Дилюк рассеянно переводил взгляд и сбивался с мысли, в хорошие – отшивал в грубой манере, чтобы через час зажать в машине и искусать все губы.       Джексон, штат Нью-Гэмпшир       2013       В гостиной коттеджа на Рузвельт стрит всегда становилось немного чище, чем обычно, когда её посещал эгоцентричный "старший брат" проживающей в нём девчушки. Альбедо не терпел бардака, но был вынужден мириться с большей его частью – Кли тоже не была из тех, кто легко отступает от своего. Сошлись на том, что хотя бы одна комната обязана быть в порядке.       Три равные стопки книг и журналов почти закрывали сидящих на диване: Альбедо плохо гармонировал с общей атмосферой – вылизанный и прилизанный, в прямоугольных узких очках, а вот Кэйя охотно сросся с обивкой, утопая в красных подушках. Мягкий диван, хоть и видавший виды, вгонял его натуженную спину в райские пенаты.       – Не, я этот кроваво-зелёный точно уже встречал, – донеслось из глубин, – в иезуитском бестиарии, кажется, и ещё в какой-то книжонке. Мы тогда какого-то фанатика ловили, погодь.       С тяжким вздохом он поднялся, являя миру встрёпанные патлы, и принялся перекладывать издания в стопках, чтобы добраться до нужного.       Минут десять минуло с тех пор, пока он не нашёл нужную страницу, и тут же ткнул пальцем в разрисованные поля.       – Вот, глянь. Даже картинка есть, или... что бы это ни было.       – Руна, – кивнул Альбедо, поправляя очки. – Сходу не скажу, но, думаю, что-то скандинавское. Дай запишу себе.       Он склонился ниже над книгой со своим блокнотом, скорее из близорукой привычки, чем из надобности – толку, что очки на нём. Сам фолиант лежал у Кэйи на коленях, и вся эта сцена давно уже пользовалась излишним вниманием одного из напротив сидящих.       Дилюк цыкнул совсем не слышно, возвращая взгляд туда, где он сейчас должен был быть. Очередной альбомный лист прошелестел на диван между ним и его соседкой.       – Этот рисунок мне вообще не нравится. Уши слишком большие, а цветные карандаши не стираются.       Дилюк предположил, что на бумаге была изображена тётя Элис, также, как и на большинстве других рисунков Кли.       – А это Дурин. Такой дракон, – девочка восторженно замахала руками, – он дышит синим огнём!       – Это Дурин у тебя здесь летает? – участливо поинтересовался Дилюк, указывая на разрисованную стену. Наверное, это из того нового мультика, он видел кучу рекламы пару лет назад.       – Да! Тётя Золото пригласила его к нам в гости. Она сказала, что подарит его мне на сорев... сово...       – Совершеннолетие? – немного нервно уточнил Дилюк. На рисунке предстала красочная картина синего пожарища и обугленных домов.       Девчушка активно закивала, счастливо улыбаясь, и вернулась к демонстрации рисунков своему зрителю. Дилюк перевёл полный напряжения взгляд на Альбедо, как ни в чём не бывало чёркающего в блокноте.       – Не смотри на меня так, – равнодушно ответил парень, не отрываясь от работы. Взгляд Дилюка всегда был такой тяжёлый, что чувствовался всем телом. – На моё совершеннолетие она подарила мне свой уход.       – Знаешь, что подарили мне мои родители? – лукаво встрял Кэйя, сверкая глазом.       – Просто не будем о родителях, – резко пресёк всех Дилюк, громко прочищая горло. Они не планировали превращать гостиную в сиротский клуб, пока ехали сюда, у них было множество намного более важных тем для обсуждения. Но, справедливости ради, Кэйя из всех присутствующих действительно был тем, кто потерял больше всего родителей – своего рода рекордсмен по сиротскому ремеслу.       Вышеупомянутый тягостно вздыхает, возвращаясь к своим строчкам. Не то, чтобы Дилюк не годился для этой работы – у него, вообще-то, что опыта, что познаний в охотничьем деле было больше. Но Кэйя упрямо продолжал спихивать на него Кли – или наоборот – каждый их приезд, так что вместо дел он изучал состав главных героев "Бешеных кролов" и "Университета монстров" и рассматривал рисунки талантливого чада.       Дилюк был уверен, что это для того, чтобы Кэйя имел возможность беспрепятственно трещать с Альбедо. Сам Кэйя делал это потому, что считал, что Кли хорошо влияет на его брата. После времени, проведённого с этим ребёнком, Дилюк становился снисходительнее, мягче, и, хоть и не избавлялся от своего панциря, но разрешал раскрасить хитиновые пластинки восковыми мелками. Возможно, поэтому они ездили в Джексон чаще, чем было необходимо.       Они никогда не выходили за пределы коттеджа, но даже так Кэйя заглядывался статичной, уютной картиной сидящих напротив брата и мелкой девчонки. Она каждый находила, что ему показать, и Дилюк всегда старался отвечать ей с посильным участием. Тяжело сказать, кого именно он видел в этом ребёнке, но у Кэйи сердце сжималось каждый раз, когда он замечал блуждающую по его щекам улыбку. Кли проникалась его спокойствием, действительно усмиряя своё шило в одном месте, а Дилюк подпитывался неиссякаемой жизненной силой детской наивности. Так что они, пожалуй, действительно хорошо друг на друга влияли.       Дилюк ничерта не умел ладить с детьми, все поголовно шугались его пасмурной физиономии. Кэйя подозревал, что это потому, что сам он никогда настоящим ребёнком не был. Именно поэтому у них с дочерью Алой ведьмы и завязался контакт – Кли абсолютно точно не вписывалась в рамки нормальности. Они с Альбедо, при всём внешнем сходстве, ни за что бы за родных не сошли. С другой стороны… Дилюк с Кэйей, вообще-то, тоже.       Стоило только подумать о старшем ботанике, как тот схлопнул свой блокнотик и поднялся на ноги.       – В таком случае, я всё-таки заеду в Гарвард. Поговорю кое с кем с исторического факультета, – Альбедо устало складывал в сумку ту часть книг, которую принёс с собой. Остальная принадлежала ребятам, и их они тоже заберут – не стоило оставлять Кли наедине с любыми книгами, будь то книга рецептов, сборник Марка Твена или двухсотлетнее издание "Молота ведьм".       – У тебя есть знакомые из Гарварда?       – Разумеется, у меня есть знакомые из Гарварда, я ведь там учусь, – с характерной ему бесцветной снисходительностью ответил Альбедо, перекидывая тяжёлую сумку через плечо.       Три макушки разом подскочили и присутствующие воззрились на средоточие флегмы, стоящее со сложенными на груди руками. Обычно он не был силён в понимании социальных сигналов, но вопрос на лицах читался чересчур явно.       – Я перевёлся на заочное отделение на втором курсе и приехал в Джексон, когда узнал, что мисс Элис… – он поджал губы, не желая произносить это вслух, пока Кли смотрела на него этими огромными блестящими глазами. – Последовала примеру моей матери. Так что я приезжаю туда только на экзамены.       Не прерывая монотонного потока слов, он писал что-то в своём блокноте. Скоро ручка легла обратно за ухо, а два вырванных листка с адресами и номерами телефонов оказались в руках у Кэйи.       – В любом случае, вы должны остаться здесь до моего возвращения. Кли нельзя оставлять одну в городе, – он говорил уже из прихожей, не размениваясь на какое-то подобие вопросов или уточнений.       Оба брата, даже не оборачиваясь друг на друга, подорвались за ним, сталкиваясь в дверном проёме и неуклюже протискиваясь сквозь.       – Стой! Стой, Альбедо, – Дилюк был практически в ужасе даже от мысли о подобной ответственности. – Она же… А… Ты надолго? Мы без понятия, как…       – Глупости, – строго отрезал Альбедо, снимая с крючка длинный тренч. – Включите мозги. Я оставляю вас приглядеть за городом, а не за Кли. Я бы не хотел возвращаться на пепелище, аренда моей квартиры оплачена на полгода вперёд.       Кли стояла здесь как ни в чём не бывало, будто речь шла не о её деструктивных рвениях, и кивала на каждое слово брата. То, что Альбедо уезжает – несомненно, печально, с другой стороны, два постоянных участника её чаепитий поселятся здесь на неопределённый срок, так что больше она бы обрадовалась, разве что, возвращению мамы.       – На вас остаётся только ходить в магазин, не трогать закрытые двери и… – он критично осматривает их обоих с ног до головы и демонстрирует эту свою сигнатурную эмоцию скепсиса, одну из немногих, – и не травмировать её ещё больше, чем уже есть. В общем, меня не будет недели две, так что просто не облажайтесь.       Дверь захлопывается прямо перед их носами. Многочисленные замки сами щёлкают по очереди, и цепочка, левитируя, аккуратно задвигается в запорную коробку. Оба брата флегматично наблюдают за магической манипуляцией, Кэйя слышит, как Дилюк скрипит зубами.       – Может, всё не так плохо, – со вздохом начинает Кэйя. Он ненавязчиво клонится в сторону, находя чужую руку своей. – Две недели бесплатного проживания, ещё и ванна есть. Я почти в возбуждён.       – Однажды мы будем охотиться на него, помяни моё слово, – ворчит Дилюк, но не отстраняется. Кли исчезла в стороне кухни сразу после первых щелчков замков, они стояли здесь одни и пусто глядели в непрозрачную входную дверь.       – Это заслуженный отдых, Люк. Мы хорошо поработали, – вместо того, чтобы переплести пальцы, рука скользит по запястью и мерно оглаживает чувствительную кожу ладони. – Мы могли бы потратить время с пользой.       Этот лисий взгляд в прищуренном глазе всегда легко читался, Дилюк хмурился, но редко отказывался. Они уже очень, очень давно не спали в обнимку без ствола под подушкой.       Дом тёти Элис был, возможно, самым защищённым местом из всех, где они когда-либо бывали, и если где-то они и могли позволить себе полноценный сон, то только здесь. Но глок под подушку всё равно лучше положить.       Сходить в душ, завернуться в простынь и утянуть за собой брата на широкую кровать в гостевой комнате казалось невероятно заманчивой идеей. Зная Кэйю – да и, чего греха таить, Дилюк тоже не Дева Мария – здоровый сон до, после и во время мог бы сопровождаться увеселительными мероприятиями исключительной вульгарности. Альбедо просил не травмировать ребёнка, но у Дилюка на это было ровно три «пошёл к чёрту». Первое – Кли, при всей к ней их любви, уже в восемь была отбитой наглухо. Второе – те, кто могут потрахаться в полицейском участке и остаться незамеченными, как-то справятся со спальней с замком на двери. И третье – Альбедо может снять свои очки и засунуть в задницу по частям за то, что сваливает на них нечто подобное и выдумывает какие-то дополнительные условия.       Пока тёплые пальцы поддевают край фланелевой рубашки и ползут по его животу вверх, Дилюк в меру нервно оборачивается к дверному проёму. Кэйя давно уже лишился всякой совести и нравственных границ. Возможно, он этому даже завидовал.       – Расслабься, – мурлычет он, подбираясь ближе и мягко притираясь всем телом. – Кли – понятливый ребёнок.       – Боже, Кэйя, – Дилюк качает головой и с трудом отдирает от себя брата, отставляя его к стене.       Естественно, это была ошибка. Кэйя с любой возможной стеной работал в такой прочной связке, что после его выкрутасов Дилюка не держали никакие тросы. Обольститель по ним расплывался, самостоятельно загоняя себя в угол и подстёгивая чужое воображение пухлой закушенной губой.       При всём объёме просмотренного порно – начиная краденым «плейбоем» в бушующем пубертате и кончая запросами на стареньком рабочем ноутбуке – ничего более блядского, чем Кэйя, Дилюк в жизни не видел. Ему для этого даже стараться было не нужно.       Он натурально мурчал, пока получал своё честно заработанное – кусачие поцелуи в шею, припёртый к стенке в чужом доме. Завести Дилюка – почти всегда ничего не стоило, но градус наслаждения ещё с юности ничуть не спадал. За себя даже немного стыдно. Они, вроде как, делом занимались, но всё, чем были заняты его мозги после фразы «Вы должны остаться здесь», кончалось на голом Дилюке.       Кэйя вслепую нашарил дверную ручку где-то за спиной, и дверь даже поддалась – сегодня им слишком везёт. Кажется, этой двери не было здесь в прошлый раз, но в этом доме обращение с такими предметами обихода весьма фривольное. Дилюк нервничал, хмуро поглядывая на проём гостиной, но и бёдра Кэйи из-под стальной хватки не отпускал.       – Дом не взлетит на воздух, если мы запрёмся на полчаса, – ёрзал Кэйя, всё порываясь крутануться и утащить в дверной провал их обоих.       Хмурая мина на лице Дилюка говорила о том, что он совершенно не разделяет этого мнения. И всё-таки он, поджимая губы, толкнул Кэйю в комнату, заваливаясь следом и плотно закрывая за собой дверь. Он всегда выглядел так воинственно, будто собирался кого-то отлупить, и здоровый человек вряд ли захотел бы оказаться с ним в запертом помещении. Но Кэйя даже тащился от этих смешанных сигналов, только подливая масла.       Рубашки на нём не оказалось слишком быстро, джинсы грозились присоединиться очень скоро. Распечатывание Кэйи – дело, в котором Дилюк держал первенство не первый год. К тому же, почти вся их одежда была общей и носилась по очереди, так что даже пуговицы друг друга они часто знали наизусть.       Джинсы повисли на одной ноге, потому что развести ноги и подпустить Дилюка как можно ближе хотелось больше, чем достигнуть наготы, и сейчас он жадно сминал бока под собой, упиваясь горячим пластилином под пальцами.       Они были в секунде от того, чтобы стянуть с разложенного на постели трусы, когда два невероятно характерных громких звука донеслись со стороны гостиной.       Первым звуком был, несомненно, голос Кли. Это было восклицание, сочетающее в себе «ауч», «ой» и «ай-ай-ай», произнесённое с крайней степенью недоумения.       Вторым, конечно, был взрыв.       Не лопнувший шарик – какие иногда доносились с кухни, и все предпочитали не интересоваться, что это было, от греха подальше. А что-то вроде взорванной микроволновки или даже холодильника.       Потребовалось, может быть, около четырёх секунд немых переглядок в застывшем положении – Дилюк между разведённых смуглых бёдер, с обеими руками на резинке трусов, и Кэйя, пока так и не отпустивший простыню, сжатую в предвкушении.       «Дом не взлетит на воздух, если мы запрёмся на полчаса» – ну, разумеется.       Кли хватило минут шести.