Я люблю тебя. Жаль не поняла это раньше.

Утечка произошла в 6:43 утра по восточному времени. Система оповещения не сработала — её отключили намеренно. Бесцветный газ, не имеющий запаха, расползся по вентиляции Пентагона, затем по улицам Вашингтона, а через час ветер понёс его дальше, на запад и на восток, к океанам. К 10 утра первый человек забыл, как его зовут. К полудню перестали работать больницы, потому что врачи не помнили, зачем они надели белые халаты. Первое, что он увидел, открыв глаза — небо. Чистое, равнодушное, утреннее. Второе — водительское удостоверение, зажатое в собственной руке. Он лежал на асфальте, лицом вверх, и чья-то заботливая рука (его собственная? чужая?) вложила карточку ему в ладонь так крепко, что уголки впились в кожу. Он поднес руку к лицу, щурясь от солнца. Фотография. Мужчина на фото смотрел серьезно, почти угрюмо. Фокс Малдер. --------------Три недели спустя-------------- Иногда ему казалось, что имя — это единственное, что у него осталось. Фокс Малдер. Он повторял его про себя по утрам, как мантру, когда открывал глаза и не узнавал потолок над головой. Потолки менялись каждую ночь — заброшенные дома, подвалы, однажды кабина грузовика. Имя оставалось. Фокс Малдер. Он знал, что так его зовут. И это было первое, что начинало свербеть внутри каждый день, каждую минуту бодрствования. Вторым был облик. Он не напоминал ни кого из тех, кого Малдер встречал в этом новом, перекошенном мире. Очертание приходило во сне — расплывчатое, ускользающее. Но просыпаясь, мужчина чувствовал себя так, будто забыл что-то жизненно важное. Будто потерял кислородный баллон перед погружением в ледяную воду и отдавало давящим чуством в груди. Он стоял у разбитого окна заброшенной автозаправки и смотрел туда, где за ржавыми конструкциями бывшего КПП возвышалось здание. Здание было серым, квадратным, безликим. Из тех, что строили для бюрократов в семидесятых — чтобы никто не догадался, что внутри может храниться что-то важное. Но Малдер знал. Он не помнил, откуда он это знает, но внутри сидела уверенность, тверже камня: ответы там. Кто это сделал. Зачем. Малдер тревожно крутил в руке камень и смотрел, как солнце медленно выползает из-за горизонта. За его спиной спали люди. Девять человек. Он знал их только по прозвищам, которые они выбрали сами. Они смотрели на него как на лидера. Малдер не знал, почему. Он просто делал то, что казалось единственно правильным: искал ответы. Кто-то ведь должен был это сделать. На востоке, где-то там, где должен был быть Вашингтон, в небо поднимался тонкий столб дыма. Может, горел очередной дом. Может, люди. Малдер смотрел на дым и думал о том, кем он был в прошлом. Думал о чем-то важном что он потерял, окаазавшись в новом для себя мире. О ком-то важном. – Малдер. Он вздрогнул. Один из людей его группы, его звали "Механик", стоял в дверном проеме, переминаясь с ноги на ногу. — Там это... — Механик мотнул головой куда-то в сторону шоссе. — Наши патрульные одну поймали. Лезла прямо к нам, через посты. Одна, без припасов, без оружия. Она Алексу нос сломала, когда он ее остановить попытался. Малдер медленно повернулся. — Зачем лезла? — Не говорит. Точнее говорит, но одно и то же. Требует, чтоб ее отвели к тому, кто тут главный. И повторяет какое-то слово. Лаборатория. В груди у Малдера что-то дернулось. Коротко, болезненно, как заноза, о которой забыл, а она вдруг напомнила о себе. — Лаборатория, — повторил он. Слово было чужим, холодным. Почему-то от него по коже побежали мурашки. — Она там, у въезда. Алекс держит, но она брыкается до сих пор. Рыжая, мелкая, а злая как сука. – Ну пойдем узнаем откуда она взялась такая резвая. Может она знает что-то что будет нам полезно. Девушка сидела на земле, прислонившись спиной к ржавому ограждению, и Малдер еще издали увидел рыжее пятно волос. Алекс стоял рядом, прижимая к лицу окровавленную тряпку, и смотрел на пленницу так, будто она была гремучей змеей. Еще двое держали оружие наготове, но неуверенно — стрелять в женщину, даже такую буйную, никто не спешил.       Малдер остановился в трех метрах. Рыжая даже не подняла головы. Она сидела неподвижно, ссутулившись, и только по тому, как вздымались ее плечи, он понял — дышит часто, тяжело. То ли устала, то ли злость кипит внутри. Руки у нее были связаны за спиной грубой веревкой. — Отойдите, — сказал он тихо, но все услышали.       Алекс хмыкнул, но послушался. Остальные попятились. Малдер сделал шаг вперед и вдруг поймал себя на том, что не знает, что сказать. Обычно он находил слова легко — когда нужно было успокоить, объяснить, повести за собой. Сейчас слова кончились.       Она подняла голову. И Малдер забыл, как дышать.       Голубые глаза смотрели на него в упор — злые, усталые, но такие... такие живые, что на фоне серого пепельного мира это казалось почти неприличным. Веснушки россыпью по бледной коже. Рыжие волосы растрепались, выбились из того, что когда-то было аккуратной прической. Она была красивой. Она была до боли знакомой. Но он не мог вспомнить. Старался изо всех сил и не мог. Внутри у Малдера рухнуло что-то большое и тяжелое. Пустота, которая жила под ребрами все эти три недели, дернулась и заскулила, как раненый пес, увидевший хозяина. — Ты главный? — спросила она. Голос оказался ниже, чем он ожидал. Хриплый. Усталый. Малдер кивнул. Язык не слушался. — Мне нужно в здание, — она мотнула головой в сторону серой коробки, которая возвышалась за их спинами. — В лабораторию. — Зачем? — Там оборудование. Я могу... — она запнулась, и впервые в ее взгляде мелькнуло что-то, похожее на растерянность. — Я не помню, как именно. Но я знаю, что смогу. Если увижу — вспомню. Там можно сделать лекарство. Противоядие. Малдер смотрел на нее и слушал не слова, а голос. Голос тоже казался знакомым. До мурашек. До дрожи в пальцах. – Как ты собираешься туда попасть? Она моргнула. Впервые с момента как подняла голову — растерянно. — Туда просто надо войти, — сказала она. — Наверняка как и в любом здании там есть двери. А двери открываются. Малдер покачал головой и махнул рукой в сторону здания. — Я три недели смотрю на эту коробку. Думаешь, я не пробовал войти? Там на входе стоит система. Магнитные карты, сканер отпечатков, код доступа. Может все сразу. Без того, у кого есть допуск, мы даже не поцарапаем эту дверь.       Она посмотрела на здание. Потом снова на него. И в ее взгляде что-то изменилось — злость немного притухла, уступив место чему-то другому. Расчетливости? Пониманию? — Я не знаю, у кого есть допуск, — тихо сказала она. — Но я знаю, что если попаду внутрь — смогу сделать лекарство. Я просто... я это чувствую.       Малдер смотрел на нее и понимал, что чувствует то же самое. Только про другое. Он чувствовал, что правда где-то там, в этих серых стенах. Но как до нее добраться — не знал. — Мы ищем человека с допуском, — сказал он. — Кого-то, кто работал здесь до. Кто, может быть, сохранил в голове код или отпечаток. Таких почти не осталось, но мы ищем. — А если не найдете? — спросила она.       Малдер промолчал. Потому что ответа у него не было. — Тогда я буду ждать, — сказала она просто. — Сколько понадобится. Я буду сидеть у этой двери, пока не придет тот, кто сможет ее открыть. Или пока не умру. Другого плана у меня нет. Она сказала это так спокойно, что Малдеру стало не по себе. Он видел много людей за эти три недели — отчаявшихся, злых, сломленных. Но таких не видел. Она не была сломлена. Она была как натянутая струна — и готова была звенеть, пока не лопнет. — Развяжите ее, — сказал Малдер. — Чего? — Алекс шагнул вперед. — Она мне нос сломала! И вообще — откуда мы знаем, что она не врет? Может, она подставная, из заговорщиков. — Развяжите, — повторил Малдер. Тихо. Так, как говорят, когда не потерпят возражений. Алекс выругался сквозь зубы, но шагнул к женщине и дернул веревку презрительно посмотрев ей прямо в глаза. Она поморщилась, когда веревка соскользнула с запястий, и принялась растирать руки — на бледной коже остались красные полосы. Она поднялась на ноги. Оказалась ниже его на голову, но смотрела так, будто они на равных. — Пойдем со мной, — сказал Малдер. — Куда? — Есть. Потом спать. Она хотела возразить — он видел это по тому, как сверкнули глаза. Но, видимо, силы действительно были на исходе, потому что она просто кивнула и сделала шаг вперед. И тут же покачнулась.        Малдер успел подхватить ее за локоть раньше, чем подумал. Быстрее, чем сообразил, что делает. Просто рука сама протянулась. Она замерла. Посмотрела на его пальцы, сжимающие ее руку. Потом подняла глаза — и в них мелькнуло что-то странное. Не благодарность. Скорее... растерянность? Удивление? — Твердо стоишь? — спросил Малдер, не убирая руки. — Да, — ответила она. Но не отстранилась. Он убрал руку сам — через секунду, через две, через пять. Потому что так было правильно. Потому что нельзя было держать дольше. — Сюда, — сказал он и пошел вперед. Лагерь гудел как растревоженный улей. Малдер чувствовал взгляды — удивленные, настороженные, непонимающие. Лидер сам ведет какую-то пленницу? Да еще и приказал ее развязать? Неужели она знает что-то? Или босс решил просто позабавится с миловидной девчушкой? Фокс игнорировал все. Он привел ее к грузовику, который стоял чуть поодаль от основного костра. В кузове были набросаны старые одеяла, пара спальников, подушки — все, что удалось найти за три недели. Его люди спали здесь по очереди. Сам Малдер спал хуже всех и меньше всех — но это было неважно. — Здесь, — сказал он, кивнув на кузов. — Не роскошно, но сухо и тепло. Я принесу еще одеяло. Она забралась внутрь, села на край, свесив ноги. Смотрела на него снизу вверх и молчала. Малдер поймал себя на том, что не хочет уходить. — Еду принесут, — добавил он, чтобы хоть что-то сказать. — Тут есть женщина. Она готовит на всех. Я попрошу, чтоб тебе... — Ты всегда такой? — перебила она еле слышным голосом. — Какой? — Заботливый. К незнакомым людям, которые только что сломали нос твоему человеку. Малдер не сразу нашелся с ответом. Потому что она права — он не был заботливым. Он был тем, кто вел людей вперед, кто принимал решения, кто иногда жертвовал одними ради других. Но сейчас... сейчас он просто не мог иначе. — Ты не незнакомая, — сказал он и сам удивился своим словам. Она замерла. Посмотрела на него внимательнее, прищурившись. — Откуда ты знаешь? — Не знаю, — честно ответил Малдер. — Но внутри, — он коснулся рукой груди, туда, где пустота все еще ныла, — здесь что-то говорит обратное. Она долго молчала. А потом кивнула — медленно, будто принимая какое-то важное решение. — Я не помню как меня зовут. Но если придет в голову — скажу. — Малдер, — ответил он. — Фокс Малдер. — Странное имя, — уголок ее губ дернулся. Не улыбка, но что-то близкое. — А ты первая, кто так говорит, — он поймал себя на том, что хочет, чтобы она улыбнулась по-настоящему. Хоть раз. Малдер постоял еще секунду, глядя, как она возится с одеялами. Потом развернулся и пошел искать кухарку. Женщина нашлась у костра — помешивала что-то в почерневшем котелке, негромко переговариваясь с двумя другими. При виде Малдера она подняла голову и вопросительно изогнула бровь. — Там новенькая, — сказал Малдер, кивнув в сторону грузовика. — Покорми ее. И проследи, чтоб никто не беспокоил. Кухарка усмехнулась. — Та самая, что Алексу нос сломала? — уточнила она. — Та самая. — А ничего так, боевая, — женщина одобрительно хмыкнула. — Ладно, Босс, тебе виднее. Малдер кивнул и отошел. Отошел — и не заметил, как ноги сами понесли его обратно, к грузовику. Он остановился метрах в десяти, спрятавшись за тенью ржавого контейнера, и заставил себя смотреть в другую сторону. Что ты делаешь? — спросил он себя. — Стоишь тут, как мальчишка. Зачем? Он не знал. Он вообще ничего не знал в этом мире. Только имя. Только цель. И теперь еще — ее лицо, которое въелось под веки с первой секунды. Он все-таки посмотрел. Она сидела в кузове, подобрав ноги, и смотрела куда-то в темноту. Кухарка уже была рядом — протягивала миску с чем-то дымящимся. Девушка взяла, кивнула, но не начала есть сразу. Просто сидела, держа миску в ладонях, и глядела перед собой. Малдер смотрел на ее профиль, на рыжие волосы, на то, как падает свет от костра, и внутри саднило. Кто ты? Он пробыл в лагере лидером три недели. Принимал решения. Вел людей. Ни разу не усомнился. А сейчас стоял в тени, как вор, и не мог заставить себя уйти. Наконец мужчина скинул с глаз пелену, взглянул последний раз на знакомую незнакомку, развернулся и пошел к своему месту — к разбитому окну, где провел уже много ночей, глядя на серое здание и пытаясь вспомнить. Ночь прошла как в тумане. Малдер не спал. Он лежал на спине, глядя в темноту, и перед глазами проплывали голубые глаза. Веснушки. Голос, от которого мурашки. Ты не незнакомая. Почему он это сказал? Он не находил ответов. Только пустота под ребрами ныла тихо и настойчиво, как старая рана к непогоде. Где-то под утро он задремал. И во сне пришло лицо — то самое, расплывчатое, ускользающее. Но теперь оно обрело черты. Голубые, как льдышки, глаза. Веснушки. Рыжие волосы. Малдер проснулся рывком, когда край неба за окном начал светлеть. Он сел, растирая лицо ладонями. Сердце колотилось где-то в горле. Это ты, — подумал он, обращаясь в пустоту. — Это все время была ты. Вслух он ничего не произнес.