Земля обетованная

      — Откуда ты?       Федя обернулся. Рядом присел парень лет так к тридцати. На нем была голубая рубашка в ромашку и очки, скрывающие половину его лица. Корни темные, отросшие. Эдакий модный шик.       — Из культурной столицы России, — отозвался Федя и задумчиво заглянул в свой стакан.       Парень хмыкнул, кивнул сам себе.       — Я так и подумал.       Он замолчал. Отвернулся от Феди, потеряв интерес, глядя перед собой на линию багровеющего горизонта. Вечерний ветер раздувал его волосы, приносил соленый запах моря. Федя посмотрел туда, куда, как ему показалось, уставился незнакомец, но ничего не увидел. Просто солнце, разливающее свой свет на воде.       — Ну, и что меня выдало? — спросил Федя. Наверное, от скуки спросил, потому что еще десять минут назад не хотел никакой компании.              — Лицо твое недовольное, — хмыкнул парень, и Федя поморщился, — вот прямо как сейчас.       — Ясно, — раздраженно буркнул Федя. Обычный объебанный турист. Еще и русский, как назло. Много их развелось в Тае. Нужно было уезжать в Ереван к друзьям.       — А хочешь скажу, что тебя волнует? — внезапно снова спросил этот незнакомец, и Федя дернул плечом и слегка развернулся.       — Я в тарологов не верю. И в бога тоже, — подумав, добавил Федя, но парень рассмеялся и качнул головой.       — Про бога это ты смешно сейчас. А скажи, ты его вспомнил, потому что на самом деле боишься, что где-то там что-то есть или потому что боишься, что его там нет. Федя задумался. Вроде как разницы не было. Была ли она, если бог типа кот Шредингера? И все-таки парень этот тонко подметил разницу восприятия. Федя мог верить или не верить; думать, что в космосе есть пришельцы, новый сверхразум или дряхлый бородатый мужик, но его страх перед неизвестностью был вот тут. Прямо в груди. И он издергал Федю за этот месяц в Тае.       — Как тебя зовут? — спросил Федя вместо ответа.       — Андрей.       — Я Федя, — он протянул руку, и Андрей легко встряхнул ее. У него были теплые ладони и узкие запястья с голубоватыми венами. Отводя руку, он чуть дольше задержал пальцы на линиях жизни Феди и улыбнулся себе под нос.       — Ты говорил, что знаешь, что меня волнует, — напомнил Федя, подергивая коленом. Под пяткой была перекладина табурета, которую он чувствовал через шлепки.       — Ты боишься смерти.       Федя на секунду весь замер, моргнул, глядя на серьезное выражение лица Андрея, и рассмеялся, запрокинув голову. Отсмеявшись, подпер ладонью подбородок.       — Скажи, а кто не боится? — Федя помахал рукой.       — Ты неправильно думаешь о смерти. Ты думаешь: «А что меня ждет в конце?», «А что я оставлю после себя?». Мелкие бытовые дрязги, знаешь. И не задаешь себе настоящих вопросов. А откуда смерть?       Федя моргнул, сжал губы в линию.       — Мозг умирает, и кино перестают показывать, — отозвался он, припомнив курс биологии из школы.       — Это ты говоришь как обыватель, — возразил Андрей и попросил у бармена стакан пива, — хотя двигаешься в верном направлении. Просто материально.       Федя задумался, прищурился. Еще раз окинул Андрея взглядом. Странно, вроде на темщика не похож, и на тренера личностного роста тоже мало тянул: вид не тот, выражение лица такое отреченное, пустое. «Вот бы увидеть его глаза», — подумал Федя. И вдруг Андрей, словно читая его мысли, подцепил оправу пальцами, быстро на весу сложил очки и сунул их в нагрудный кармашек. Глаза у него светлые, рубашка под цвет.       Андрей постучал пальцем по виску, и Федя догадался.       — А. Ты из тех, кто верит, что все существующее — в сознании.       — Ну, что ты так пренебрежительно, — разочарованно протянул он, и Феде почему-то стало стыдно, хотя казалось бы — за что. Это Андрей тут нес какой-то дикий бред, приставая к обычным отдыхающим. — Вот ты живешь и всегда думаешь, мол, вот передо мной лампа. И тут же навязываешь себе тысячу описаний для этой лампы. Она красная, лампочка в ней, она горячая, свет яркий, теплый, электричество жрет и дальше, дальше раскручиваешь. И вот лампа уже материализовалась и объективно существует. А ведь все эти признаки, они субъективны. Посмотрит вот Гоша на эту лампу и скажет, что она старая, дешевая, еще и током бьет и вовсе не красная, а серая, потому что Гоша дальтоник, — Андрей хмыкнул бармену, но тот не отреагировал.       Федя посмотрел на чисто азиатское лицо и подумал, что вряд ли этот азиат по паспорту Гоша. Ну, да ладно.       — Не знаю. — Федя обдумал свой ответ, — ты говоришь, что все в мире создано твоим сознанием, но ведь лампу кто-то на заводе собрал, какой-то курьер довез ее и выгрузил на склад магазина.       — Ну, так правильно. Ты сейчас всю эту цепочку представил, и вот уже лампа перед тобой. Стоит, блестит. А ты не думай. Нет этой лампы сейчас, потому что нет ничего, что ты можешь назвать лампой. Это все лингвистика.       Федя посмотрел на лампу, подвешенную над головой. Она качалась в абажуре из красной бумаги и вдруг мигнула, потому что в нее врезался жук. Федя вздрогнул, услышав глухой звук удара. Ему показалось, что дымчатая завеса содрогнулась, и материя начала блекнуть. Моргнул. По спине пробежал холодок.       — Че ты от меня хочешь? — грубо отозвался он и сжал бокал.              Андрей, тонко ощутив перемену настроения, подался назад, шумно втянул воздух носом и широко улыбнулся.       — Да я флиртую так! — Он поднял руки ладонями к Феде, демонстрируя безоружность, и кривовато улыбнулся. — Не заинтересовал?       Федя почувствовал облегчение. Он понимал, что делать с мальчишками всякой комплекции в Тае, но не знал, как определять свое бытие. И даже философский факультет в СПбГУ ему никак не помог.       — Выпить хочешь? — спросил Федя на всякий случай. Андрей отрицательно покачал головой. — Ну, пошли тогда, что ли, Андрей.       Вместе они минуют дворик за забегаловкой. Внутри там три пруда, и в каждом из них плавают лотосы разного цвета. Федя между делом думает, что сочетание напоминает флаг России, и только возле домика Андрея до него доходит, что в этом наверняка есть какой-то другой сакральный смысл. Феде вдруг не хочется трахаться. Ему хочется вернуться к этим прудам, сесть и посмотреть на то, какой он человек.       — В отражаемом только отражаемое, — говорит Андрей внезапно, и Федя вздрагивает. В ночном свете, в свете фонарей, Андрей выглядит уже чуть-чуть другим. «И чуть-чуть жутким», — думает Федя, заглядывая в темный проход домика. А потом тянется к Андрею и целует его.       Андрей не возражает, он хватает Федю за рукав футболки и прижимается ближе. Он теплый и пахнет какими-то благовониями или маслами. Федя трогает его волосы, и на ощупь они сухие, пережженные краской и солнцем, легкие и рассыпаются сквозь руку, ладонь скользит вниз по лицу и замирает на щеке. Федя думает, что в глобальном смысле все люди очень одиноки, иначе зачем они ищут другого человека, создают пару, удовлетворяют свои плотские желания.       Андрей тянет Федю внутрь, и они падают на тонкий футон на полу. Федя не успевает рассмотреть обстановку, он на ощупь лезет Андрею под рубашку, оттягивает пояс штанов, и рука натыкается на горячую влажность. Андрей обвивает шею руками и выдыхает в щеку, сжимает Федину ладонь бедрами. Федя ласково мажет губами по скуле и плоскостью двух пальцев ложится на внешнюю часть половых губ, разводит их в стороны, погружаясь в липкость смазки. Сгибает, подводит выше, чувствуя пульсирующий жар, и потирает между костяшками клитор.       Андрей тоненько скулит на ухо, беспорядочно дергается от каждого движения рукой и ладонями лезет Феде к животу, щупает отвисшее пузцо, лезет ниже пальцами, зарываясь между лобковых волос.       — Ты такая хорошая девочка, — бормочет Федя, целуя Андрея в потный висок. Крепко сжимает пальцы между собой, и Андрей подается ближе. Кончик его носа скользит по шее Феди. Он острый и холодный.       Почему холодный?       Федя хмурится, на секунду отвлекаясь, вдыхает порцию сладковатого запаха с чужих волос, и все механика секса вдруг превращается в расщепленные акты, где Федя, подчиняясь заданному алгоритму, двигает чужие бедра, погружает пальцы в узкую глубину, целует чужие щеки, слизывает слезы и пот, чувствует привкус сладкого, жирного блеска на губах, ощущает мягкость кожи. Феди нет в моменте, есть только концепция Феди и концепция этого Андрея с вагиной между ног. И мир потихоньку разваливается прямо у Феди на глазах. Он уже ничего не видит от паники, перед глазам парят черные мушки. Федя резко вытаскивает пальцы из штанов, переворачивается на спину и хватается за горло, оно спазматически сжимается под скользкой рукой.       — Тихо-тихо-тихо, — шепчет чужой голос, и Федя жмурится. Наружу рвутся всхлипы. Он думает, что вдохнул какой-то афродизиак. Сейчас Федя умрет, и потом в новостях будет заметка, как малоизвестного музыканта нашли в постели тайской транс-проститутки. — Позволь этому случиться.       Федя хрипит, мотает головой и вдруг резко расслабляется. Время вокруг него на секунду замирает. Вернее, не время — пространство. «Нет», — думает Федя. — «Пространства тоже нет». Ничего нет. Просто сгустки атомов или… нет, нет, нет. Просто пустота. И в пустоте исчезают все ощущения: физические и душевные. То есть, нет звуков, запахов, тактильных ощущений. Федя с облегчением вдыхает полной грудью и садится.       У Андрея бледное, суровое лицо, как у какого-нибудь воина с фрески древности, и Федя тянет к нему руку, проводит по кончику носа, по губам, скользит ниже, и ниже, и ниже и — замирает на поджатом животе. Смотрит в глаза.       — Ты не девочка, — уверенно говорит он и убирает руку. Андрей двигает коленкой, пола рубашки прикрывает пах. — И не мальчик.       Феде кажется, что Андрей не дышит. Вокруг Андрея струится какая-то голубовато-серебристая дымка. Феде не нужно анализировать, чтобы понять, что это спокойствие. То самое состояние беспечности, которое можно ощутить лишь на одну долю мгновения. Еще быстрее. Еще короче. Еще чудеснее, чем кайф от дозы.       Андрей улыбается, но улыбка не касается его глаз. Он не отвечает. Его холодные губы прикасаются к Фединому влажному горячему лбу.       — Это было, — утверждает Федя. Он опускает свою ладонь на чужую щеку. Мягкую, покрытую золотистым пушком, как у ребенка. Холодную, как у статуи. У Феди к Андрею что-то огромное, совсем уж неописуемое, неподдающееся определению.       — Это есть и будет, — говорит Андрей серьезно, и Федя видит тревогу в его глазах, в его голубовато-серебристой дымке, — просто позволь этому не случиться.       Федя прикрывает тяжелые усталые веки. И когда открывает их, видит себя в отражении пивного стакана. У него на лице тень какой-то потери, но Федя не помнит, в чем она заключается. Он хмурится, сглатывая колючий комок. Слышит, как кто-то за спиной бодро рассуждает о боге и смерти и думает, что любой уважающий себя человек хоть раз мечтал о чем-то из этого. Рядом скрипит барный стул, и Федя отвлекается, быстро моргая.       — Откуда ты?