Диагноз - Грегори Хаус

***

Уилсон уже учась на последнем курсе университета понял, что болен на голову. И нет, это была не шизофрения или другое расстройство, это была болезнь под названием - Грегори Хаус. Они познакомились случайно. Первый курс, первый день. Джеймс так сильно нервничал, что поправлял волосы каждую секунду и кусал губы до крови, мысленно перебирая названия анатомических структур, чтобы не провалиться на вводной лекции. Грегори появился неожиданно, словно вынырнув из толпы, врезался прямо в Уилсона на полном ходу, и тот, растеряв все учебники, упал на пол. Тогда Джеймс подумал, что это какой-то придурок, и нужно от него держаться подальше. Но уже через несколько месяцев этот грубоватый парень прицепился к нему. Сначала Грегори это сделал из корыстных побуждений: ведь Джеймс был отличником, его любили все преподаватели, и было видно, как этот невзрачный парень буквально горит медициной, проводя ночи в библиотеке. А затем Хаус, всё больше узнавая Уилсона, чувствуя его странную доброту, которая не была проявлением слабости, а скорее осознанным выбором, привязался к нему. И эта привязанность со временем стала походить на зависимость. В общем, по прошествии многих лет, как бы Уилсон ни старался избавить себя от компании Хауса, ничего не вышло. Наоборот, всё приобрело ужасное чувство, а именно - любовь. Уилсон понял это только после третьего брака, точнее - после слов Джулии, когда она от него уходила. Они стояли в прихожей их общей квартиры, которую она так старательно обставляла, пока он пропадал в больнице. Джулия, уже с чемоданом в руке, с усталым, каким-то даже облегченным лицом, сказала: -"Знаешь, самое интересное то, что в нашей с тобой жизни всегда есть третий. И я сейчас не про моего любовника! Я говорю о Хаусе. Иногда складывается такое ощущение, что это ты изменял мне с ним!" Тогда Уилсона эти слова никоим образом не тронули, а наоборот, привели в замешательство. Он лишь недоуменно хмыкнул, помогая ей вынести коробки. Но со временем пазл сложился. Он вспомнил, как отменял романтические ужины ради экстренных вызовов Хауса, как ловил себя на мысли, что обсуждает с Грегори проблемы, которые должен решать с женой, и как чувствовал пустоту в те редкие дни, когда Хаус не появлялся в онкологическом отделении. Он смирился с этими чувствами быстро, с той самой прагматичностью, которая помогала ему сообщать пациентам плохие новости. Просто стал ограничивать себя в общении с другом. Но тот, как назло, стал более приставучим, чем раньше, словно чувствуя, что Уилсон пытается выстроить стену, и получая извращенное удовольствие от попыток эту стену разрушить.

***

Удушливая жара накрыла Нью-Джерси. Воздух в коридорах больницы Принстон-Плейнсбор казался осязаемым, тяжелым, как мокрая вата. Даже кондиционер в кабинете Уилсона, монотонно гудящий и изредка выбрасывающий порции чуть прохладного воздуха, не особо справлялся со своей задачей, чем очень расстраивал своего владельца. Джеймс расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и ослабил узел галстука, чувствуя, как по спине медленно скатываются капли пота, вызывая раздражение. Но несмотря на это, настроение у него было приподнятое, почти праздничное. Сегодня день рождения Хауса. Он специально с утра посмотрел в календаре, хотя помнил эту дату наизусть уже лет пятнадцать, но позволил себе этот маленький ритуал самообмана: «Просто проверил, всё сошлось. Одиннадцатое июня». Он оглянулся на дверь - та была закрыта, - и с привычной осторожностью заговорщика достал из ящика стола подарок. Это был компакт-диск, завёрнутый в красивую бумагу неоново-оранжевого цвета, перевязанный бирюзовой лентой, которую он выбирал в магазине канцтоваров целых полчаса, мучительно сравнивая оттенки. Глупая традиция, появившаяся ещё в университете. Она одновременно бесила Хауса до зубовного скрежета и, как подозревал Уилсон, немного умиляла его, хоть он это и скрывал за маской брезгливости к сентиментальности. Джеймс провел пальцем по ленте, поправляя бантик, и убрал подарок обратно в ящик, чтобы вручить его позже, при личной встрече. В этот же момент дверь с грохотом распахнулась, даже не скрипнув - словно её снесло ураганом, - и на пороге появилась головная боль Уилсона собственной персоной. - Ты в курсе, что неприлично заставлять человека ждать? - спросил Хаус вместо приветствия, хромая внутрь и с отвращением щурясь на жужжащий кондиционер. - Или готовишь мне сюрприз? Хотя нет, не говори. Дай угадаю. Ты решил подарить мне сдувшийся ничего? Это будет самый идеальный подарок из всех Уилсон, подавив вздох, который рождался где-то в груди каждый раз, когда Хаус переступал порог его личного пространства, откинулся на спинку стула и потёр переносицу. - Доброе утро, Грегори. - Он еле сдерживался, чтобы не съязвить с первых секунд. - И да, с днём рождения. Хаус закатил глаза, тяжело опускаясь на стул напротив. - Ты будешь напевать «Happy Birthday»? Умоляю, пощади. Мои уши не выдерживают твоего ангельского голоса. - Он засмеялся на презрительный взгляд Уилсона. - Так, что? Почему ты мне не ответил на сообщение? - Потому что я не знаю, что отвечать на сообщения:"У тебя клёвые сиськи."!- Джеймс закатил глаза. - Ну, как минимум сказать, что у тебя их нет. Нет же? - Он посмотрел на друга, обвёл его взглядом. - Я бы заметил. Джеймс пропустил это замечание мимо ушей, что само по себе было высшим пилотажем дипломатии, выработанным годами практики. Вместо этого он потянулся к своей кружке с остывшим кофе, сделал глоток и поморщился - жижа успела приобрести вкус резины и горечи. - Я решил, что это был спам, - сухо ответил он, ставя кружку обратно на стол. - Или ты случайно отправил сообщение не той медсестре. - Обижаешь, - Хаус театрально прижал трость к груди, изображая смертельную рану. - Я разборчив в своей непристойной переписке. Только избранные удостаиваются чести знать мое мнение об их… физических данных. Кондиционер снова издал жалобный стон и выплюнул в комнату струю воздуха, которая, казалось, лишь перемешала духоту, но не принесла облегчения. Хаус повертел головой, оглядывая кабинет с видом ревизора, ищущего нарушения санитарных норм. - Здесь можно задохнуться. Это твой план? Устроить мне день рождения в сауне? Я думал, ты меня любишь. - Я тебя не люблю, я тебя терплю, - автоматически поправил Уилсон, хотя оба знали, что это ложь. - И если ты пришел сюда только для того, чтобы жаловаться на погоду и мой кондиционер, то почему бы тебе не отправиться в свой кабинет, где, я уверен, ровно такая же духота? - Потому что там скучно, - парировал Хаус, с интересом разглядывая что-то на столе Уилсона. Его взгляд зацепился за ящик, который Джеймс чуть поспешнее, чем следовало, задвинул минуту назад. Глаза Хауса сузились, на губах заиграла знакомая хищная улыбка. - А там что? - Ничего. - «Ничего» в твоем исполнении обычно означает «что-то, что я должен немедленно увидеть». - Хаус уже наклонился вперед, опираясь локтями на стол и сокращая расстояние между ними. - Это мой подарок? Ты держишь его там? В ящике? Как нашкодивший ребенок, который спрятал дневник с двойкой. Уилсон почувствовал, как к жаре добавилась предательская краснота, ползущая по шее к лицу. Он ненавидел эту свою особенность - способность краснеть под пристальным взглядом Хауса, который всегда воспринимал это как признание вины. - Ты получишь его, когда придет время, - твердо сказал Джеймс, скрещивая руки на груди. - Ритуал требует терпения. - Ритуал, - фыркнул Хаус, откидываясь обратно на стул с таким видом, будто его только что обманули с десертом. - Ты говоришь о «ритуале», который придумал сам, чтобы издеваться надо мной. Сначала ты заставляешь меня ждать, потом вручаешь какую-то дурацкую пластинку, которую я, возможно, даже не стану слушать... - Ты всегда ее слушаешь, - перебил Уилсон тихо, и в его голосе проступила та самая мягкость, которую он обычно прятал за слоями сарказма и усталости. - И всегда говоришь, что это «не то». Хаус замолчал. На секунду, всего на одну короткую секунду, в его глазах мелькнуло что-то настоящее, неподдельное - благодарность или что-то более сложное, что Уилсон не решался называть даже в своих мыслях. Но мгновение прошло, и лицо Хауса вновь стало непроницаемой маской. - Ладно, - сдался он с неожиданной легкостью. - Но если это снова будет какой-то заунывный джаз, я засуну диск тебе в… - Грегори, - предостерегающе произнес Уилсон, и Хаус оскалился в довольной ухмылке. - Что? Я хотел сказать «в твой проигрыватель». Грязные мысли, Джеймс, тебя погубят. В кабинете снова повисла тишина, нарушаемая лишь монотонным гудением бесполезного кондиционера. Уилсон смотрел на друга - на закатанные рукава рубашки, обнажающие бледные предплечья, на влажную от жары макушку с вечно торчащими в разные стороны волосами, на трость, прислоненную к подлокотнику кресла. Пятьдесят с чем-то лет, а выглядит иногда как капризный подросток, которого силой заставили прийти на прием. - Пойдем куда-нибудь пообедаем, - предложил Уилсон, решив сменить тактику. - Здесь все равно невозможно находиться. Я угощаю. Хаус прищурился, явно заподозрив подвох. - Ты угощаешь? Это что, часть ритуала? Сначала кормежка, потом вручение унизительного подарка при свидетелях? - Нет, это часть того, что на улице плюс тридцать пять, и я хочу пить. И есть. В нормальном месте с работающим кондиционером. - Работающий кондиционер, - мечтательно протянул Хаус, прикрывая глаза. - Звучит как порно для людей, которые никогда не покидали Нью-Джерси в июне. Но только при одном условии. Уилсон насторожился. Он знал эту интонацию - она никогда не предвещала ничего хорошего. - Каком? - Ты скажешь мне, что там, в ящике, - Хаус ткнул пальцем в сторону стола, - прямо сейчас. Без дурацких сюрпризов и ожиданий. Я ненавижу ждать. У меня день рождения, я имею право на капризы. - Ты имеешь право на капризы каждый день, и этим активно пользуешься, - вздохнул Уилсон, но его рука уже потянулась к ящику. Он понимал, что спорить бесполезно. Хаус все равно не успокоится, а если Уилсон сейчас скажет «нет», то обед превратится в многочасовую партию в интеллектуальный пинг-понг, от которой у него уже болела голова еще до того, как она началась. Он достал аккуратно завернутый диск, но не протянул его, а положил на стол перед собой, придерживая ладонью. - Если ты сейчас же не начнешь разворачивать эту нелепую бумагу, - начал Хаус нетерпеливо, но осекся, когда Уилсон поднял на него взгляд. - Это не просто «какой-то джаз», - сказал Джеймс. - Я искал его почти два месяца. Он вышел ограниченным тиражом, и его нигде не было. Тот самый концерт в «Виллидж Вэнгард», запись шестьдесят седьмого года, о котором ты рассказывал. В оригинальном издании. Хаус замер. Его пальцы, которые уже тянулись к подарку, застыли в воздухе. Уилсон видел, как дернулся кадык на его шее, как напряглась челюсть. - Врешь, - хрипловато сказал Хаус, и в этом «врешь» не было привычной колючести. Уилсон аккуратно подвинул диск к нему, сняв руку. - С днем рождения, Грегори. Хаус смотрел на оранжевую упаковку с бирюзовой лентой, на этот нелепый, тщательно завязанный бантик, и Уилсон почти физически ощущал, как в его друге происходит внутренняя борьба между желанием отпустить саркастическую шутку и чем-то другим, более глубоким, что Хаус никогда не позволял себе показывать. - Ты идиот, - наконец выдал Хаус, забирая диск с такой осторожностью, будто это был хрупкий медицинский образец. - Полный идиот. Тратить два месяца на поиски пластинки, которую я, возможно, даже не включу. - Включишь, - улыбнулся Уилсон, вставая и забирая пиджак со спинки стула. - А теперь пошли. Я обещал тебе обед, и я умираю от голода. И если ты сейчас начнешь ныть по поводу того, что я не угадал с цветом ленты… - Лента бирюзовая, - перебил его Хаус, поднимаясь и хватаясь за трость. Он спрятал диск во внутренний карман своей куртки, которая, к удивлению Уилсона, сегодня даже не пыталась имитировать небрежно брошенную тряпку, а висела на спинке стула аккуратно. - Ты выбрал бирюзовую ленту. И я буду ныть, потому что это мой день рождения, и нытье - мое священное право. Они вышли в коридор, где духота была еще более плотной, почти материальной. Хаус поравнялся с Уилсоном, и на секунду Джеймсу показалось, что он услышал тихое, почти неслышное: «Спасибо». Но он не стал оборачиваться. Вместо этого он слегка замедлил шаг, подстраиваясь под привычный ритм хромоты друга, и сказал: - И, кстати, сисек у меня действительно нет. Так что в следующий раз придумывай что-то более оригинальное. - Никогда, - жизнерадостно отозвался Хаус. - Это традиция. У меня их теперь две - твои дурацкие подарки и твои несуществующие сиськи. Будешь со мной до старости, Джеймс. Смирись. Уилсон только покачал головой, чувствуя, как уголки губ предательски ползут вверх. Впереди был обед, потом, возможно, очередная глупая перепалка, потом этот бесконечный, душный день, который почему-то не казался таким уж невыносимым. В конце коридора, перед дверями на улицу, Хаус вдруг остановился, достал из кармана диск, посмотрел на него, потом на Уилсона и усмехнулся. - Оранжевый и бирюзовый. Ты серьезно? Я буду чувствовать себя цирковым шапито, когда буду это разворачивать. - Значит, будешь разворачивать осторожно, - парировал Уилсон, толкая дверь. - Чтобы не портить представление. Солнце ударило в глаза, жара накрыла с новой силой, но Уилсон вдруг подумал, что, возможно, одиннадцатое июня - не такая уж плохая дата. По крайней мере, в этом году.

***

Сидя на продавленном диване в квартире Хауса, Уилсон чувствовал, как пружины впиваются в бедро, старый диван громко скрипел если подвигаться. Грег лениво потягивал пиво из горла бутылки, наблюдая, как янтарная жидкость пузырится в горлышке. На фоне играла тихая, немного меланхоличная мелодия с того самого компакт-диска, который Джеймс подарил ему с утра. Теперь же музыка наполняла полумрак гостиной, становясь саундтреком к их заплетающимся воспоминаниям. Они вспоминали молодость: весёлые выходки в кампусе; грустные истории о пациентах, которых не удалось спасти. В частности их вспомнил только Уилсон, а Хаус подшучивал; и ту самую аварию. Воспоминания о ней повисли в воздухе, как заноза, которую они привыкли не трогать, но сегодня почему-то снова потянули. - Если бы тебе тогда не стало скучно, то ты бы со мной не заговорил, - сказал Уилсон, вытирая тыльной стороной руки рот. В его голосе не было упрёка, только констатация давно известного факта, смешанная с хмельной теплотой. Свет настольной лампы мягко очерчивал его профиль, делая черты лица почти уязвимыми. - Видишь, я нашёл тебя интересным среди трёх тысяч студентов, это о чём-то говорит, - Хаус откинулся назад, с наслаждением упираясь затылком в продавленную спинку, и запустил руку в карман штанов, извлекая заветный пузырёк с таблетками. - Ты же говорил, что они закончились? - Уилсон поставил свою бутылку на стол, нахмурившись. - Практически да, только несколько штук осталось, - Хаус щёлкнул крышкой выбросив пару таблеток на ладонь. Грег закинул их в рот и с вызовом сделал большой глоток пива, смотря на Уилсона поверх горлышка. Кадык резко дёрнулся, и он скривился — горькое сочетание лекарства и хмеля всегда было отвратительным, но это было частью ритуала. Джеймс молчал, глядя, как Хаус прячет пузырёк обратно. Тишина затянулась. Даже музыка, казалось, стихла, перейдя на едва слышный фон. Уилсон вдруг почувствовал, что если он сейчас не скажет что-то важное, то это «что-то» разорвёт его изнутри. Алкоголь развязал язык, высвобождая все чувства, что он пытался скрыть. Причиной всего было то, как Хаус сейчас сидел напротив - уставший, колючий, но такой родной в своей уязвимости, которую он тщательно прятал за бутылкой пива и таблетками. - Грег, - голос Уилсона сел, и он откашлялся. Хаус поднял бровь, услышав редкое обращение по имени. - Что? - Я… - Уилсон нервно провёл рукой по своим тёмным волосам, взлохматив их. - Я всё это время задаюсь вопросом. Ты не задумывался, почему я обратил на тебя внимание? Хаус замер, бутылка застыла в его руке. Он почуял неладное. Обычно он переводил такие разговоры в шутку, но сейчас что-то мешало это сделать. Возможно, та самая музыка, возможно, усталость, возможно, то, как отчаянно блестели глаза Уилсона. - Потому что я искал тебя, - выдохнул Джеймс. - С первого дня. Я не мог оторвать от тебя взгляда. Твоя гениальность, твоя наглость, то, как ты спорил с профессорами… это завораживало. А когда ты заговорил со мной, я понял, что пропал. Я просто… не смел тогда. И спустя столько лет… Я всё так же смотрю на тебя и понимаю, что вся моя жизнь с тех пор - это ожидание твоего внимания. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Хаус медленно опустил бутылку на пол, рядом с диваном. Его лицо, обычно искажённое гримасой сарказма, сейчас было пугающе серьёзным. Он смотрел на Уилсона так, словно видел его впервые, или, наоборот, наконец-то позволил себе увидеть то, что скрывал от себя годами. Хаус не ответил. Вместо этого он, кряхтя, почему-то в этот момент в ноге неприятно заныло, наклонился вперёд. Продавленный диван скрипнул, протестуя против резкого движения. Их разделяло всего несколько дюймов. Хаус протянул руку, и его пальцы, ещё холодные от пивной бутылки, коснулись щеки Уилсона. Джеймс вздрогнул, но не отстранился, а, наоборот, прикрыл глаза, инстинктивно склоняя голову к этой ладони. - Ты всегда ищешь во мне оправдания. - тихо сказал Хаус, чувствуя щетину под пальцами и жар чужой кожи. Уилсон открыл глаза. Он сам потянулся вперёд, сокращая последние сантиметры. Поцелуй начался неуклюже - они задели друг друга носами, Хаус фыркнул от раздражения, а Уилсон нервно выдохнул ему в губы. Но в следующий момент всё стало правильным. Рука Хауса скользнула с щеки на затылок, пальцы запутались в волосах, сжимая их в кулак. Поцелуй углубился, становясь требовательным, жадным, таким, каким может быть только поцелуй после десятилетий отрицания. Они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Комната слегка кружилась перед глазами от алкоголя и внезапности. Хаус, не отпуская затылок Уилсона, другой рукой начал расстёгивать пуговицы его рубашки. Джеймс помогал ему, дрожащими пальцами справляясь с пуговицами самого Хауса, проклиная мысленно их количество. Диван был старым, узким и скрипучим, от каждого нового движения скрипел, но почему-то именно сейчас это их не волновало. Когда они наконец освободились от одежды, мешавшей им, Хаус на мгновение замер, опираясь руками по обе стороны от Уилсона, и посмотрел на него сверху вниз. В его глазах мелькнула тень привычной самоиронии, но Уилсон поймал его взгляд и покачал головой. - Не смей шутить сейчас, - прошептал он, обхватывая ладонями лицо Хауса. - Я постараюсь себя сдержать. - Хрипло выдохнул Хаус, опускаясь на него всем телом. Их движения были сначала медленными, изучающими. Каждый сантиметр кожи казался новой, неизведанной территорией. Уилсон водил ладонями по спине Хауса, чувствуя шрамы и бугорки мышц, ощущая тяжесть его тела, которая давила на него не физически, а экзистенциально — как осознание того, как долго они шли к этому. Хаус же, потеряв способность к сарказму, уткнулся лицом в изгиб шеи Уилсона, вдыхая запах его одеколона, пота и чего-то родного, неуловимого, что он называл про себя просто «запахом дома». Скрип дивана, их прерывистое дыхание и тихая музыка слились в единый ритм. Хмель давно выветрился, осталось только пьянящее чувство освобождения. Рука Хауса обхватила свой и член Уилсона и начала двигаться, сначала медленно, затем быстрее и резче, от чего у Уилсон вместе со стонами вырывались жалобные хныканья. Грег оставил пару отметин на шее Джеймса, а тот в свою очередь на пике вцепился ногтями ему в спину и оставил там тоненькие, не глубокие, полосы. Некоторое время они лежали молча, тяжело дыша. Уилсон чувствовал, как сердце Хауса колотится в унисон с его собственным. Хаус лениво чертил пальцем узоры на его груди, от долго стояния в неестественной позе у него онемела нога и он полностью упал на Уилсона. - Ты вроде бы говорил, что у тебя нет сисек. - Хаус ткнул в грудь Уилсон, тот зашипел и закатил глаза убирая руку Грегори. - Просто заткнись, Грег. Хаус хмыкнул, но послушно замолчал. На фоне диск доигрывал последнюю, самую тихую композицию. Продавленный диван жалобно скрипел при каждом их движении, но они не собирались с него слезать. По крайней мере, сегодня точно.