Хруст тишины

      Небо над Петроградом покрывало мокрые крыши и безмолвные дворцы-колодцы своей свинцовой тяжестью. Воздух над Невой плыл, пропитанный гарью не таких уж и далёких фронтов войны, дурманящим запахом дорогого табака из английских клубов и этим постоянным, густым, почти панихидным предчувствием грядущей катастрофы. Город и его жители двигались лихорадочно, как больной в бреду – балы сменялись похоронами, а литургии в соборах перемешивались с дерзкими лозунгами футуристов по площадям.              На дворе был 1915 год. Февраль. В этот вечер Юсуповский сад казался почти мистическим местом ледяного покоя. Газовые фонари горели тускло, свет иногда полностью исчезал под колючим снегом на плафонах. Вычищенный до зеркального блеска каток отражал тёмное, низкое-низкое небо. И никаких звёзд. Мгла. Замирание.              По внешнему кругу катка плавно и равномерно двигался силуэт – медленно, призрачно. Пётр Олегович, сын протоиерея и лучший математик и физик своего выпуска, скользил по льду замысловато, но при этом чётко рисовал нарочитые фигуры своими коньками. Длинное тёмное пальто, застёгнутое на все пуговицы, прямая спина; взгляд зелёно-карих глаз, направленный метко в пустоту перед собой. Вот его литургия вне храма. Та самая чистая, искренняя правда, которой нигде нет, даже перед иконами. Та самая честность в этом лживом мире. Толчок лезвия, размеренный вдох, острый поворот… будто он уравнение решает, логически, точно и ровно. Лёд был предсказуем, и Пётр обожал его за это. Твёрдость воды, подчинённая законам его любимой физики, давала ему иллюзию контроля над миром – контроля, которого не было уже ни у кого – особенно теперь, когда всё вокруг сходило с ума. Когда мир срывался.                     «В начале было Слово…» — подумал Пётр, мерно толкаясь правым лезвием, — «Но прежде Слова была Точка. И из этой точки вышла прямая, разделившая хаос на свет и тьму»                     Его прямая, прямая жизнь. Келья в отцовском доме. Запах ладана и старой коже переплётов. Бесконечные листы, исписанные уравнениями. И только редкие визиты к Владу и Коле – его одноклассникам – где он позволял себе расслабиться с друзьями.              Пётр мог часами так кататься, не замечая ничего и никого вокруг, слыша только хруст под ногами и собственное дыхание. И он часто так делал. В его мире чисел и псалмов, для него свобода выражалась двумя мирами – музыкой и катанием. Оба не обещали ничего, пока он им отдавал всё; лишь бы чувствовать себя свободным – без мыслей, без грусти, без грехов. Он катался и никогда не ожидал, не ждал ничего и никого. Иногда люди узнавали его из-за отца, и передавали приветы, а бывало, что маленькие дети просили у родителей покататься рядом с Петром. Он не возражал, но и не искал этих взаимодействий – Бог их прислал, значит так и надо. А он смиренно старался отвечать им подобающе и быть полезным.              Этим вечером он тоже не искал никаких встреч – скользил уже полтора часа (или больше… время для Петра давно перестало существовать на льду) тихо и задумчиво, рисуя фигуры в воздухе руками, а по катку – лезвиями коньков. Равновесие, тишина и спокойствие – то, что он всегда искал в этом сумасшедшем мире, который упрямо отказывался его понимать.              И тут вдруг, среди всей этой тишины, его слух прорезал звук. Громкий, крайне неподходящий смех, гортанный, до нельзя грубой в своей нелепой звонкости. А затем воздух разорвался. Вжух. И ещё один, и ещё один. Маленькая, по сравнению с Петром, фигура буквально пролетела не просто перед ним, а вокруг него. Пётр ничего толком не успел и разглядеть – только вспышка золотых волос, пока смех гремел в пространстве. Не один из тех, кого Пётр частенько встречал на катке днём, нет. Вечером, особенно зимой, в принципе не было много людей здесь. А вдруг… этот. Не человек, а стихийное бедствие.              А «стихийное бедствие» по имени Илья продолжало громко скользить по льду и смеяться где-то за спиной Петра. Сын атташе, рождённый и выросший между Вашингтоном и Лондоном, он впервые ощущал на своих бледных щеках мороз февральского Петрограда. Свою любовь к катанию он открыл ещё в раннем детстве, и уже годами не просто катался, а делал это своим способом, так как он вздумал, как он решил. Он не признавал правила на катке, нет. Резал лёд по диагонали, прыгал, приземлялся, и опять прыгал, даже не успев отдышаться. Он искал скорости, он жаждал её как единственный способ не думать. Не думать о том, что мир вот-вот взорвётся и о том, что сам он, Илья, чувствует себя здесь, в Петрограде, абсолютно, безнадёжно чужим.              Илья увидел чёрную фигуру впереди. Высокую, будто плывущую по льду. Нет, нет. Не здесь. Не сейчас. «This can't happen when I am here» – мысль, действие. Скорость. Шумный, смеющейся, Илья наконец своими всевозможными звуками заставил Петра обернуться.              Кощунство. Резкость, скорость, острые движение – одно за другим, одно за другим – так быстро, что невозможно было ни отследить, ни посчитать. Математический мозг Петра взорвался. Чужая фигура пролетела мимо маленькой группы гимназисток, которые испуганно прыснули в стороны. На очередном остром повороте и почти безумным прыжком, Илья молниеносно проскользил вокруг Петра, и тот, сжав замёрзшие руки в кулаки, вдруг почувствовал незнакомый запах.                     — Watch out! — крик, смех, а и ещё один прыжок. Сколько оборотов сделало это тело в коричневом пальто? Сколько их? Сколько? Голова Петра пульсировала, — Waatc-…                     Но крик не успел предупредить. Пётр услышал его, но было уже слишком поздно: в последний момент он попытался сменить направление, а ему не позволили. Он старался сделать свой любимый разворот, вычисляя идеальный угол наклона корпуса до миллиметра. Его гудящая голова пыталась выстроить чёткую формулу движения, но при развороте, в периферийное зрение Петра внезапно ворвался золотистый вихрь.              Хруст.              Столкновение было неизбежным. И таким сильным, что мозг Петра сразу нашёл определение из физики. «Абсолютно неупругий удар». Удар, при котором два тела продолжают двигаться как единое целое. Закон сохранения импульса. Закон изменения механической энергии. Закон…              Чьё-то плечо врезалось в его грудь и сбило дыхание. Чужие руки беспомощно скользнули по ткани, не смогли найти опору, и вцепились в его пальто. Лёд – его опора, его константа – будто растворился под ним.              Хруст.              Они упали вместе, пролетев по инерции несколько саженей, оставляя на чистой зеркальной поверхности слишком глубокие, рваные следы от коньков. Пётр больно ударился затылком и локтем, в глазах потемнело. А сверху на него навалилась тяжесть: - горячая, сбившаяся с дыхания.              Тишина.              Где-то вдалеке звякнул трамвай. Собачий лай. Шелест голых деревьев.              Илья лежал на Петре, тяжело дыша, а его пушистый шарф запутался и почти обмотал их обоих. И этот запах…                     — Good Lord… — выдохнула золотая копна волос, приподнимаясь на локтях, — Жив? Okay? Ты откуда вообще… такой… неподв-… slow? Скучно, — слова сыпались вперемешку со смехом и ошарашенным дыханием.                     Пётр смотрел на явного иностранца снизу вверх и… разум забуксовал. Ошибка. Сбой системы. Конец. А что теперь?              Он должен был разозлиться. Он должен быть сразу встать, поправить сбившийся воротник и, как отлично умел, чётко, спокойно и холодно, прочитать лекцию о правильном катании на Юсуповском катке.              Но не сейчас. Не когда эти огромные глаза цвета летнего неба были так близко. В Петрограде не бывает такого неба: здесь – сталь, свинец, серость. А тут… лазурь. И снова этот незнакомый запах – не только мороз (нет, к нему Пётр привык). Иностранец пах чем-то сладким – не то ванилью, не то той самой оранжерейной малиной, которую подавали на приёмах и иногда приносили в церковь после балов.                     — Тра… — голос Петра прозвучал глухо; он прокашлялся, — Траекторию. Нарушили её. Вы. Внешнее кольцо. Размеренное катание.                     Иностранец нахмурился и заморгал непонимающе. Да и Пётр не мог его винить – конструкция предложения у него совсем не получилась, он сам едва понял себя. Но хоть сказал все эти три (!!!) слова спокойно, да? Иностранец замер и эти глаза широко-широко распахнулись – значит всё нормально, значит он всё понял, да?              А иностранец – Илья – не понял ровно ничего. Но тон его удивил. Без криков, без жалоб, без грубых движений. Этот молодой человек – вероятно, его сверстник – чётко там что-то сказал… и всё. Просто дышал напротив.              Илья посмотрел на лицо перед собой. Строгие черты, резкие скулы, множество родинок, тёмные глаза. И эта холодная невозмутимость, которая граничила с… высокомерием? Или нет? Высокомерие-то Илья знал прекрасно – он сам порой к нему склонялся. Но это было… немного другое. Его лицо расплылось в широкой, почти солнечной улыбке.                     — Тра-… что? — Илья нервно, но всё так же громко рассмеялся, и Петр инстинктивно скукожился, — Man, you... упал на лёд, потому что you were skating slow. Ты из этих? — Илья хмуро прищурился, пытаясь подобрать слово (даже на английском): — Романтик? Поэт? Художник? A musician? Мечтал?                     Илья резко вскочил и протянул руку Петру. А тот просто… смотрел. Снизу вверх, даже не моргая. Потом зажмурился на секунду, увидев маленькую голую ладонь – иностранец снял свою перчатку. Пётр протянул свою руку и замер. На мгновение она зависла между ними. Поэтому иностранец, не колеблясь, сжал её и потянул. Горячо – даже сквозь шерсть перчатки Петра.              Эдисон. Ток. Да?                     «Глупости,» — тут же отругал себя Пётр, — «Осознайся, Господа побойся»              — Илья.                     Русское имя. На этот раз Пётр нахмурился. Как? Почему?              Очередная ошибка. Сбой системы.                     — Вы… — Пётр сам не понял, когда раскрыл рот, но тут же снова закрыл. Илья мотнул головы, и тусклый свет фонарей скользнул по ярким волосам.              — Come on! Ты моего возраста. Давай на „ты“.                     Пётр сглотнул и опустил взгляд вниз – туда, где его рука всё ещё лежала в чужой. Он резко отступил, и лезвие его коньков хрустнуло по льду.                     — Пётр, — всё так же глухо ответил он, затем отвернулся и тщательно начал отряхивать снег с полы своего пальто, — Ты точно Илья?              — В смысле? — иностранец театрально положил руку на грудь и щёлкнул языком, — Обидно, обидно. Родители русские, я Илья. Илюша, мама так говорит. А друзья… Илай. American style.                     Не просто иностранец. Американец. Пётр невольно закатил глаза, но сделал ещё одну – роковую на этот момент – ошибку: неосознанно посмотрел на него. А тот улыбался так широко, что Пётр на секунду забыл про тупую боль в локте после падения.                     — Что там было? «Тра-…» что? — Илья продолжал улыбаться. Господи, за что, откуда?              — Траектория, — сухо, ровно, отчётливо.              — Оу! Траектория… — протянул американец, смакуя буквы, — Trajectory. Nice. Well, you need some chaos in your life anyway.                     Пётр говорил по-английски. И под „говорил“ он имел в виду: грамматику он знал отлично, лексику тоже усвоил гораздо быстрее многих одноклассников. Но практики у него, разумеется, не было. И вот – случай. Живой носитель языка. Пётр понял, он всё понял, а как ответить-то? Как? Они же в Петрограде, по-русски будет отвечать, Илья же русское имя – пусть сам разбирается этот… этот… Этот хаос. С золотыми волосами.                     — Твоя trajectory испо-… Испорт-… Damn it.              — Испортится, — Пётр, с его типичным рефлексом, мгновенно выпалил слово. И тут же мысленно обругал себя, прикусывая нижнюю губу.              — А, thank you. Испортится твоя trajectory ещё много раз, это должно.              — Нужно, — снова не подумав, пробормотал Пётр.              — Нужно. Вот, и ты понимаешь. А то такой спокойный и quiet, Jeeeeesus!              — Не упоминай имя Иисуса Христа всуе.              — Что? — вот, эти глаза снова распахнулись. Когда Пётр не ответил, американец махнул рукой и пожал плечами: — Anyways, тебе нужно больше хаоса в жизни, man.                     И тут в голове Петра промелькнула странная, нелепая мысль: эта рука без перчатки, которая так уверенно поправляла пушистые золотые пряди; эта постоянная широкая улыбка; эти покачивания телом на льду… Это – жизнь. Далёкая, незнакомая Петру, но… жизнь. Глупо. Жизнь – это церковь, математика, музыка, коньки. А это… разве жизнь?       — Спасибо, порядка в моей жизни хватит. Хаос мне не нужен, — Пётр всё же ответил, но его голос в конце едва заметно дрогнул, — Американец?              — Русский, сказал же.                     Сказал, но акцент твёрдый. Американец наконец натянул перчатку и хмуро заскользил по льду рядом с Петром. Тень серьёзности легла на его лицо непривычно, особенно после недавнего громкого смеха.                     — Сын атташе в Вашингтоне, — коротко, почти устало.              — Сын атташе в Вашингтоне, — повторил Петр и кивнул, обдумывая. Он проследил, как чужие коньки тихо рисуют круги рядом, и вздохнул.              — Слушай, Peter, я… — американец ловко развернулся и вновь оказался перед Петром, — Я тут в городе недавно, совсем. But Dad is forcing me… Такие… скучные приёмы, балы… Одно, другое… And I want to see the real Petrograd, okay?                     Пётр посмотрел на него. Настоящий Петроград. Это… какой именно?                     — Нечего смотреть в Петрограде. Город и город, — Пётр сам знал, что врёт, но голова окончательно опустела.              — Значит я добавлю в него a bit of jazz… — легко ответил американец и снова громко-громко рассмеялся, — Завтра. Здесь. А? В то же время. Или поздно для тебя?                     Пётр ничего не ответил. Просто резко развернулся и поехал прочь, пытаясь вернуть свой прежний ритм. Увы. Без успеха.              Лёд сломался. Тишина тоже. Всё ещё тот хруст звенел в ушах.              А Илья стоял посреди катка, глядя вслед удаляющейся чёрной фигуре. Поправил шарф и задумчиво прикусил губу. «А Петроград не так уж плох,» — улыбнулся он. Холодный, тихий, будто… высокомерный. Вот, опять это слово. Неужели? Фигура исчезла, но Илья всё ещё смотрел и смотрел. Холодный, тихий, высокомерный. Совсем не Петроград, нет.              Когда Пётр вернулся домой – в маленький домик при церкви – он долго не мог согреться. Отец тихо читал вечерние молитвы в соседней комнате, мать чистила посуду после ужина. Он сел за свой низкий деревянный стол, открыл тетрадь с уравнениями. Вот оно – задание… Но цифры расплывались, отказывались складываться в привычный порядок.              Синие-синие глаза. Золотые-золотые волосы. Тёплое-тёплое дыхание на его лице. И этот малиновый запах.              Пётр коснулся своего плеча – место удара, место соприкосновения. Пальцы дрогнули.                     «Случайно. Случайное пересечение…» — он шептал и сам не верил своим словам, но продолжал: «Случайное пересечение двух параллельных прямых в неэвклидовом пространстве»                     Ложь. Параллельные прямые не пересекаются. Пустая голова, пустая.              Хруст. Хруст тишины. Его тишины. Которую сегодня сломали.