Хруст тишины

      (POV Ильи)              Я, кажется, позабыл, что в Петрограде всё ещё февраль. Подёрнутые изморозью оконные стёкла небольшой квартиры на Петроградской стороне – первое, что различили мои заспанные глаза, когда я очнулся в то утро. Глухой гул в моих висках заставил меня вновь закрыть глаза со вздохом – я вдруг вспомнил грубый вкус вчерашней водки и тут же пожалел обо всех своих решениях и поступках.              Но затем тёплая ладонь очертила линию моей скулы, и я снова открыл глаза. Петя уже проснулся (давно уже, должно быть), молча наблюдая за ритмом моего дыхания, пока я спал. Наматывая сейчас на палец прядь моих волос – его тёмные, ласковые глаза устремились на мои. Я потянулся, пытаясь зевнуть, но на середине воспоминания прошлой ночи меня ударили, и перехватило дыхание. Трактир. Танцы. Флирт. Все те скандальные слова, что я выпалил на двух языках… Боже праведный.              Я почувствовал, как к шее прилило внезапное тепло, моя кожа покрылась густом румянецем. Я рванулся вверх, пытаясь сесть на матрасе, прижимая к груди жёсткое одеяло и глядя куда угодно, только не на Петю.                     — I… Perhaps I ought to dress myself… — пробормотал я, но замялся. — Водка была ужасной идеей…                     Петя издал тихий, хрипловатый смешок. Я потянулся за сорочкой, но дрожащие пальцы не успели её достать, и я нахмурился. Потянулся снова, но Петя перехватил моё запястье, увлекая меня обратно на подушки.                     — Доброе утро, ангел мой… — его ладонь пригладила мои растрёпанные волосы. — Куда ты так спешишь, Илюш?              — I… Не помню, я…              — Уверен, что не помнишь?                     Куда лучше было притвориться, будто я ничего не могу вспомнить, нежели… Я вспыхнул с новой силой и кивнул. Сердце колотилось о рёбра, пока Петя продолжал нежно перебирать мои волосы. Наклонившись затем надо мной, он – с лукавой искрой в зелёно-карих глазах – едва ощутимо коснулся кончика моего носа своим. Потом скользнул губами по щеке, ближе к моему уху, и почти безупречно повторил мой американский акцент: «I want you to take me, right here, on this filthy floor, on the bed, on the table, everywhere…»              Я инстинктивно застонал, пряча лицо в ладонях.                     — Ладно. Прекрати… Stop it!              — А разве ты об этом не просил? — хихикнул он; его руки скользнули к моим рёбрам, щекоча до тех пор, пока я судорожно не вздохнул и не вынужден был взглянуть на него. — Ну, а я ведь Святой, верно? Не могу не исполнить того, чего желает мой ангел…              — А… — я кашлянул, прочищая горло, тщетно пытаясь вернуть себе хоть какого-то достоинства. — А ты сделал? Всё?                     Петя залыбился и покачал головой, сдерживая смех.                     — Возможно, я тоже что-то подзабыл. Можем припомнить друг другу…                     Он снова подался вперёд, задевая своими губами мои, но я отвернулся, и его язык коснулся моей чувствительной шеи. Крепко зажмурив глаза, я неровно выдохнул:                     — Не могу, Петь. Дома… Обед сегодня. С семьёй Алисы Андреевны. I had hoped we might promenade about Петроград, but I fear there won’t be time…                     Петя замер, его губы всё ещё на моей шее. Открыв глаза, я увидел, как напряглись его плечи.                     — У отца тоже сегодня множество дел – он должен присутствовать на закладке фундамента новой усыпальницы для лейб-гвардейцев Московского полка. Там соберутся высокопоставленные священнослужители. А я должен быть подле него.                     Я заметил, как внезапно дрогнули желваки на его скулах, как потемнел взгляд и как пальцы впились в простыню. Он продолжал говорить тихо, но непреклонно, упорно избегая моего взгляда.                     — Что такое, Петя? Выглядишь… irritated?                     Он молчал несколько секунд, пустым взглядом уставившись на отслоившиеся обои. Затем опустил голову и тяжело вздохнул.                     — Боюсь, Илюш… — голос его был почти шёпотом. — Боюсь, что, как только ты переступишь этот порог и окажешься на этом обеде, всему нашему миру придёт конец. Боюсь, что я теряю тебя, но бессилен что-либо предпринять… Потому что ты возвращаешься в мир, в который у меня нет права даже заглянуть…                     Я перекатился по постели, поднимаясь на колени, и обхватил его лицо ладонями. Заставил себя улыбнуться, увидев, как блестят его глаза от непролитых слёз.                     — Сойдёт на нет только то, что они замышляют. I shall put an end to it all, I promise. Не могу я обвенчаться с ней, Петя. Не и после… — я сглотнул, чувствуя, как горят щёки. Он лишь кивнул, не дав мне договорить, и его губы тронула едва заметная, горько-сладкая улыбка.              — И какова же причина, м? Как ты сможешь противиться…              — Я не могу без любви жениться, — оборвал я его и отстранился. Он покачал головой:              — Мечтатель ты, Илья, — прошептал он. — Ты не можешь никогда не жениться. Особенно в твоём мире.              — В моём? Значит, мир неправилен, — отрезал я, медленно сдвигаясь к краю кровати. Чувствовал, как его взгляд обжигает мою спину. — Я хочу быть только с тобой, Петя. Только с тобой, всегда. А если мы с Алисой обвенчаемся, то я и её жизнь погублю. Trapped in a house with a man who dreams of another. Я не могу так жестоко ранить её.                     Петя вздохнул и, уткнувшись подбородком мне в плечо, обнял сзади. Затем его горячее дыхание коснулось мочки моего уха.                     — Постараюсь отыскать Колю позже сегодня. Хочешь ещё одну ночь провести здесь со мной?                     Я лишь кивнул, и он тихо рассмеялся, запечатлев быстрый поцелуй на моём обнажённом плече. Я просиял, чувствуя, что лицо уже полностью покраснело.                     — Я обещаю, I shall be sober this time. И буду помнить всё, всё, всё.                     Петя ухмыльнулся, одной рукой прижимая мою спину к своей груди, а другой ласково взъерошивая мои волосы.                     — Значит, на этот раз это я должен говорить тебе пошлости, да?                     Я звонко расхохотался, опрокинул его обратно на постель и мгновенно перехватил инициативу, сев на него верхом. Его ладони быстро отыскали мои бёдра, крепко их сжимая.                     — I shall believe that when I hear it, Saint Peter, — прошептал я и наклонился для поцелуя.                     ---                     Позже в тот же день аромат жареного фазана и тяжёлые французские духи окончательно затуманили мне разум. После главного блюда званого обеда я поймал взгляд Алисы и попросил – с замиранием сердца – о приватном разговоре в зимнем саду. Когда мы вошли туда, мой взор приковало морозное стекло, скрывавшее мёртвый партер снаружи. Я тяжело сглотнул, пытаясь собраться с духом; руки за спиной ощутимо дрожали.                     — Алиса Андреевна… Алиса! I cannot do this. I hold you in the utmost respect, you are well aware. We have known each other since childhood, and I do hold you the highest regard, but… But not in this manner. We cannot marry, I… I do not love you – not as a husband ought, and certainly not in the way you deserve to be cherished.                     Алиса мягко улыбнулась, издав долгий, дрожащий вздох облегчения. Я в недоумении приподнял бровь, а она потянулась, беря мои ладони в свои и сжимая их в своих тёплых руках.                     — Илья… It is true, we have known each other since infancy, and thus I am profoundly grateful for your honesty. I care for you; I always have but… But you are quite right, it is not the sentiment required for the union of marriage. I have tried to force myself to feel what our families expect of us, but… I am afraid that my heart is already spoken for.              — Is it? — спросил я, изумлённый ещё более. — Someone in Washington?                     Она снова улыбнулась, но это был горький, надломленный изгиб губ.                     — Yes. Someone I met during my last season there. My parents would never understand, let alone approve. It is… impossible.                     Она говорила тихо, почти тайно; её глаза мерцали затаённой скорбью. Я молча созерцал её и понимал, что в отличие от большинства барышень – что в Вашингтоне, что в Петрограде – она искала вовсе не героя или мужа-спасителя, а просто побег – совсем, как и я. Но если у меня был Петя, то у неё, казалось, оставался лишь далёкий призрак.              Когда несколько минут спустя мы вернулись в столовую, Алиса заговорила первой – её голос поразительно чистый и холодный.                     — Papa, Mama… Илья and I have reached an understanding, — она повернулась и к моим родителям тоже. — We have decided that our friendship is strong and pure, and shall continue, without a doubt. But it should remain just that – a “friendship”. We do not wish to proceed with the wedding.                     Я решительно кивнул, потянулся к её руке через стол и сжал её, предлагая безмолвную поддержку нам обоим.                     — I concur entirely, — громко добавил я. — It would not be a happy union, to say the least.                     Мои родители обменялись взглядами. И спустя несколько томительных секунд, к моему изумлению, отец вздохнул и кивнул:                     — We suspected as much, but only pressed the matter due to this “friendship” you mentioned – we imagined that since you two knew each other so well…                     Кашель Алисиного отца оборвал моего родителя, с силой ударив ладонью по столу, отчего хрусталь звякнул.                     — Nonsense! It is not the “friendship”, and this is not a matter of romance. It is the alliance between our houses we have always been looking for and that is required. This is not a decision for school children to make – you have known each other for many years, you are good friends and fond of each other, and this is more than sufficient. The announcement is drafted, and I have set the wedding date for the first week of March.              — And, — добавила Алисина мать, её голос остро перекрывая мужа, — We have already spoken to the clergy. Отец Олег, if I remember correctly, he was highly recommended. He will solemnize the ceremony in the regiment’s chapel. It is settled.                     В комнате наступила леденящая, гробовая тишина. Отец Олег? Петин отец? Свяжет меня с женщиной, которую я не люблю, в браке, которого я не желаю? Когда всё, чего я хотел – это его сын?              Я поднялся, исполнил сухой, церемонный поклон и вышел вон. Не посчитав нужным оставаться на последующий чай, я вслепую бросился в зимний воздух.                            Я часами гулял по улицам Петрограда – зловещие в конце февраля, они казались лабиринтом из равнодушного и пугающе безмолвного камня. Шпиль Адмиралтейства пронзал тяжёлое серое небо, словно игла, входящая прямо в вены города. Невский проспект, обычно столь оживлённый и досадливо шумный, превратился в смутное марево из меховых шуб и грохочущих экипажей. В ту минуту я возненавидел его; резко сворачивая в переулки и находя убежище в тихих дворах между домами, меня тянуло к самым тёмным, заброшенным кварталам. Мои шаги сами вели к каналам, где вода всё ещё была скована чёрным льдом.              Петроград красивый.              Наверное, самый красивый и величественный город в мире, даже в своём зимнем уродстве. Подобно умирающему зверю, дышащему мне в затылок морозом, он казался пугающе живым. Каждый золотой купол, каждая каменная кладка ощущались тяжёлой цепью. «Ты здесь, - шептал город в моё замерзающее ухо, - здесь и останешься, выхода нет».              К вечеру, когда ноги начали ныть – не столько от ходьбы, сколько от вечного напряжения при попытках удержать равновесие на скользком льду, - я наконец добрался до вчерашнего дома. Вскинув голову, я уловил слабый, тёплый янтарный свет в окне Колиной квартиры. Я выдохнул, затуманив морозный воздух облачком пара, и сердце моё подпрыгнуло. Толкнув полуоткрытую парадную дверь, я вдохнул запах пыли и собачьей мочи, но это не заставило меня отпрянуть в брезгливости. Стремительно взбежав по ступеням и пропуская целые пролёты, я – запыхавшийся – поднял руку, дабы постучать в дверь. Заметив, однако, что она слегка приоткрыта, я осторожно толкнул её и вошёл почти на цыпочках, пытаясь унять дыхание.              Казалось, я шагнул вон из обледенелого города прямиком в какую-то сказочную, неведомую обитель. Свечи повсюду – их пламя плясало на тенях облупившихся обоев. На небольшом столе была выставлена скромная трапеза: чёрный хлеб, солёный осётр и бутылка явно не дешёвого вина. Петя стоял прямо подле, в накрахмаленной белой сорочке, его длинные-длинные волосы были аккуратно зачёсаны назад. Я инстинктивно прикусил нижнюю губу.                     — Ты выглядишь… breathtaking, — прошептал я. Он ухмыльнулся и шагнул навстречу, его тёмные глаза мерцали в пламени свечей. Слегка склонив голову, он перехватил мою руку, перевернул в своей прохладной ладони и нежно поцеловал её.              — Я же обещал. Сюрприз. Без водки.                     Он хихикнул, затем медленно выпрямился и подался вперёд, почти утыкаясь лицом в изгиб моей шеи, пока помогал мне снять пальто.                     — Ты и другое обещал, а теперь такой… gentleman, — рассмеялся я, пока он услужливо отодвигал для меня стул. Когда он бережно повесил моё пальто у двери, я ощутил его ладони на спинке своего стула. Его голос отозвался вибрацией в самом моём костном мозге:              — Ты о пошлых вещечках, да, Илюш? — он усмехнулся, видя, как я судорожно сглотнул. Стремительно переместился на противоположную сторону стола. Молча налил вина обоим, сделал два крупных глотка, облизал губы и поставил бокал. Я самым непозволительным образом засмотрелся на его шею, губы, нос, глаза… Почувствовав, что вспыхиваю, я тотчас отвёл взор.              — Я сегодня в церковь сходил, — продолжил он. Я лишь кивнул. — И знаешь, о чём я думал во время литургии?              — О… — я кашлянул, чтобы прочистить горло, затем пожал плечами. — О математике? Об учении?              — О том, как красиво звучат колокола в церкви. И как красиво звучит моё имя, когда ты выкрикиваешь его между стонами.                     Я почувствовал, как краска заливает всё моё тело. Он – Святой – неужели он только что… Я уставился на него в немом изумлении и шоке, приоткрыв губы, но не смог вытолкнуть ни единого звука.                     — Какие у тебя нежные губы, Илюш, знаешь? Как же мне повезло: и во сне, и наяву их вижу. Мечтаю постоянно целовать и кусать их, видеть, как они дрожат, когда ты стараешься правильно говорить по-русски.                     Я потянулся к бокалу и залпом осушил почти всё вино. Но Петя лишь продолжал лукаво улыбаться. Святой? Забудьте – напротив меня сидел сам Дьявол.                     — Петь…                     Он отыскал мою руку на столе, накрыл её своей ладонью и слегка склонил голову набок, вопросительно приподняв брови.                     — I have to tell you…                     И я рассказал. Всё. О нашем разговоре с Алисой, о моих родителях, об её отце. О венчании, назначенном через считанные дни. И последний удар:                     — Твой отец… He is the one supposed to marry us.                     Я вцепился в его ладони, голос мой сломался. Он наклонился и припал губами к моим пальцам, замирая так надолго.                     — We must leave, Петя. Сбежим, а? Сегодня, завтра – когда скажешь, but we cannot remain here.                     Лицо Пети мгновенно окаменело, когда он поднялся, всё ещё удерживая мои руки. Он застыл у стола, так что я тоже медленно встал, и он тотчас притянул меня к своей груди.                     — Ты же говорил, что не женишься, что откажешь?                     Не звучал он сердитым или разочарованным – скорее, просто констатировал факт. Затем подался ближе, наконец выпустив мои руки, чтобы взъерошить мои волосы, и бережно обхватил моё лицо ладонями. Притиснувшись своим носом к моему, он принялся неторопливо покрывать мой лоб, щёки и подбородок невесомыми поцелуями.                     — That’s… That’s why we need to flee, — я был готов расплакаться от его тепла.                     Но он не ответил – лишь прижал губы к моим, его ладони соскользнули с моего лица вниз, лихорадочно освобождая меня от одежды. Не прошло и минуты, как я остался перед ним совершенно нагим; он отступил на шаг, поднимая руки вверх.              Он дал мне вести, позволяя срывать с него вещи с той же жадностью, с какой он только что раздевал меня, а затем покорно откинулся на тонкий матрас, увлекая меня за собой. Это было не приглашение, но полная, безоговорочная капитуляция – и я склонился для долгого, упоительного поцелуя.              Я не помню слова, которыми мы обменивались – знаю лишь, что я без конца хвалил его, двигаясь над ним. Шептал, как он совершенен, как его тело стало моим храмом – единственным, где я когда-либо хотел молиться. И я молился. Я боготворил изгиб его шеи, мощь его бёдер, то, как он стонал, стоило мне поймать верный угол и ритм.                     — Ты моё всё, Петя… — шептал я в ямку над его ключицей. — Моё единственное.                     Тишина, последовавшая за моим шёпотом, встретила внезапную неподвижность Пети подо мной. Его грудь вздымалась глубокими, рваными толчками; пальцы всё ещё белели там, где впивались в мои бёдра. Затем он слегка шевельнулся, кусая нижнюю губу, дабы заглушить стон. Не стал отталкивать меня, но одним мощным рывком перевернул нас, пока я сам не оказался прижат к постели. Тонкий матрас отозвался глухим эхом о половицы.                     — Повтори, — приказал он, но не нежным лепетом, а тёмно, требовательно, жёстко. — Давай, Илюша, скажи это ещё раз.              — Ты… — выдохнул я, и мои руки тотчас отыскали его обнажённые плечи, сжимая их. — Ты моё единственное, Петя. Пожалуйста…                     Он не дал мне закончить. Снова завладел моим ртом, но на сей раз в этом не было обречённости – беспомощно, раняще неторопливо. Затем он снова перекатился, возвращая наше прежнее положение, и вновь оказался подо мной. Его тело отзывалось на каждый поцелуй, прикосновение, даже вздох – содрогаясь, напрягаясь и вновь обмякая. И когда он выгнул спину, издав почти звериный стон, я позволил себе вонзить зубы в его шею – почти как упырь, ищущий ту самую жилу, которая держала его жизнь.              Ночь расплылась в туманное марево. Снаружи петроградский ветер выл за стеклом, грозя разбить стёкла, покрытые инеем, но внутри этой тесной комнатки было тепло, бездыханно и сказочно.              Я продолжал очерчивать руками и губами каждый дюйм Петиного тела – через острый изгиб ключиц вниз, к трепещущей коже живота. Когда мои пальцы переплелись с его, прижимая наши ладони к подушке, я увидел в полумраке разительный контраст: мои руки, гладкие и бледные, были совершенно поглощены его крупной, мозолистой кистью.                     — Посмотри на меня, — прошептал я, и его тёмные глаза блеснули странным, нечестивым безумием, когда он подался мне навстречу.                     Его длинные волосы окончательно выбились из строгого пробора, рассыпавшись по его лбу и грубой подушке влажными тёмными волнами. На его нижней губе остался едва заметный след крови там, где я укусил его прежде, а грудь пламенела глубоким, лихорадочным жаром.              Когда я вновь толкнулся в него, это было медленное, до боли глубокое слияние, от которого у меня помутилось в глазах. Он почти сразу выгнулся дугой – его уже чувствительное тело отозвалось мгновенно, - и его пятки впились в матрас, а из горла вырвался удушливый всхлип.                     — Петя… Oh God, Петя… — вскрикивал я, и английские слова так путались с русскими в уме и на языке, что я сам не понимал, на каком из них я тоже начал рыдать.                     Петя не говорил – только стонал и содрогался подо мной. Он отвечал лишь телом на каждый мой толчок – безмолвный, тяжёлый ритм, даже без вздоха. Стук гвоздя, забиваемого в наш общий гроб. Иронично. Навечно. Это я ломал его, или это он ломал меня – мы не знали толком, но принимали, добровольно шагая навстречу нашей общей гибели. Всякий раз, когда я отстранялся, моя кожа скользила по его влажному, лихорадочному телу, и всякий раз, когда я опускался, я прятал лицо в изгибе его шеи, обжигая кожу дыханием и впитывая дурманящий наркотик его запаха.              На следующее утро свечи уже сгорели до восковых окурков. В комнате снова было морозно; мир вокруг двигался в мучительно лихорадочном ритме. Со стоном Петя сел на край постели, повернувшись ко мне спиной.                     — Илья, нет пути назад, — произнёс он, голос его был глух и твёрд.                     Я сел, дрожа. Обнял его сзади и прижался лбом к его позвоночнику.                     — Ты о чём?                     Он повернулся, взглянул на меня и улыбнулся, перехватывая мои руки, поднося их к губам и целуя ладони. Затем дохнул на них тёплым воздухом и принялся растирать мои запястья и пальцы в отчаянной попытке согреть их.                     — Мы либо бежим, ангел мой – куда глаза глядят, - либо прощаемся здесь, прямо сейчас, и всё. Я не могу стоять у того алтаря и смотреть, как мой отец отдаёт тебя ей.                     Я всматривался в него, слегка развернув к себе, чтобы полностью видеть его лицо. Его тёмные глаза – пугающе ясные – смотрели прямо на меня. Сердце моё замерло, а затем вдруг бешено заколотилось в груди.                     — You… You are serious? Ты всё оставишь? Учение? Семью? Господа своего?              — Сколько… — он наклонился, чтобы поцеловать меня в кончик носа.              — …раз…                     Ещё один поцелуй – в левую щёку.                     — …мне…                     Поцелуй в правую щёку.                     — …нужно…                     Поцелуй в подбородок.                     — …повторять?..                     Он сжал моё лицо ладонями и широко улыбнулся – почти сияюще.                     — Это Господь тебя отдал мне. Я не буду противиться.              — А хочешь?                     Я почувствовал, как лукавая улыбка тронула мои губы. Он хмыкнул, покачал головой, и запечатлел быстрый, нежный поцелуй на моём рту.                     — Сбежим, Илюш?              — Сбежим, Петь.                     И я окончательно рухнул в его объятия.