Хруст тишины

      (POV Петра)       Поезд на Выборг шёл тяжело. В нашем вагоне третьего класса пахло перегаром, дешёвой махоркой и человеческим потом, но, несмотря на всю грязь вокруг, это казалось мне истинным спасением – как раз то, что мне было нужно, что отдаляло мой разум от мыслей о собственной измене и предательстве. Короткая стрижка заставляла меня мёрзнуть. Из оконных щелей сквозило ледяным ветром, и всякий раз, когда я небрежно, по старой привычке, вскидывал руку, дабы поправить волосы, пальцы натыкались на маленькие прядки. Коля всё же успел подстричь меня ровно, «по-мещански», но будто кожу содрал, хотя он, разумеется, ни в чём не был виноват. Увы, теперь я, со своими короткими волосами, чувствовал себя совершенно нагим, будто «кастрированным» духовно, выставленным без защиты перед лицом Господа, Кому я собирался служить всю свою жизнь.              Илья – кроткий и необычайно тихий – прижимался ко мне всем своим телом, ища спасения от холода. В своём старом пальто, которое Коля тайно для него нашёл, он выглядел болезненно хрупким и совершенно ненастоящим – нежным, чувствительным мальчиком, ужасно нелепым для атмосферы этого вагона. И ещё, его мелко трясло. Он ластился ко мне, искал моего тепла, прятал покрасневший нос в воротник моего полукафтана и усердно пытался поймать мои пальцы своими тонкими, гладкими, чуть дрожащими.               — Петь… Холодно как… — шептал он по-русски, коверкая гласные своим мягким, мурчащим выговором. — Согреешь? Пальцы совсем froz-… замёрзли.                     Я вздохнул и крепче обнял его за худые плечи, прижимая к своей груди. Моё тело инстинктивно отдавало ему тепло, но, когда его бледные губы коснулись моей колючей щеки в поиске ответного поцелуя или хотя бы взгляда, я слегка отстранился. Зачем я сделал это, не знаю, но внутри было будто пусто. Я не мог, не имел права целовать и ласкать его здесь, под грузом стольких глаз и собственного греха. Прошёлся быстрым взглядом по его макушке, и мне казалось, что, если я отвечу сейчас, то подпишу нам обоим приговор. И окончательно признаю, что я предал и продал Бога, родителей, родину за его голубые глаза.              Илья тихо выдохнул, явно ощутив мою внезапную холодность. Спрятал тихий и разочарованный взгляд, послушно уткнувшись мне в плечо, и сделал ещё несколько глубоких вздохов. Он был видимо истощён и всё ещё смертельно боялся, хотя и не хотел этого показывать. Потребовалось всего несколько минут, и он уснул – дыхание его стало глубоким, ровным, тихим.              А я не смог. Поезд спокойно покачивался, увозя нас к Выборгу, где Коля и Саша успели помочь нам ещё раз – подыскали какой-то маленький, неприметный ночлег за одну ночь перед тем, как мы должны были сесть на финский состав. И я не сомкнул глаз – просто сидел неподвижно, неосознанно баюкая Илью на своей груди, и смотрел сквозь мутное стекло окна. Но не видел заснежённой карельской природы: перед глазами будто отец всё время стоял. И эта его поднятая для проклятия рука. «Анафема». «Грешный бог». А рядом с ним – матушка, на коленях передо мной, со слезами на глазах. И брат мой младший, Ванюша, который так гордился мной и всегда, во всём, хотел подражать старшему брату. Они остались там, в Петрограде, и их, вероятно, ждал скандал моего ухода. А я резко вычеркнул себя из их жизни, нарушил всякую заповедь святую, и уехал, не оборачиваясь.              Илья повернулся во сне, и я снова прижал его к себе. Закрыл глаза, хотя знал, что уснуть так и не смогу. Быстрая мысль пришла в голову, и я не смог её отогнать – я грешник, я предатель, я Дьявол. Но, если бы мне пришлось выбирать снова, я бы опять сидел в этом грязном поезде, обнимая этого мужчину, готовый идти до конца. Но с ним.                     ---                     Утро в Выборге выдалось таким же бледным и сырым, как и в Петрограде. Коля подробно объяснил мне про квартирку – крошечная каморка на окраине города, у какого-то отставного комендантского писаря. Указания были чёткими: переждать до полудня, не показываясь на улице. Илья почти сразу после нашего прихода без сил повалился на кровать и уснул, а я встал на коленях в углу, перед небольшой, давно уже потемневшей от времени иконой Николая Чудотворца, которую обнаружил случайно на полке. Свечки, разумеется, у меня не было, но это не мешало мне молиться. Беззвучно, одними лишь губами, устремив глаза в лик святого, я крестился раз за разом – всё сильнее и резче, почти ломая пальцы и, признаюсь, клал слишком глубокие земные поклоны, касаясь лбом леденящего деревянного пола. Шептал я слова псалма едва слышно:                     «Из глубины воззвах к Тебе, Господи, Господи, услыши глас мой… Да будут уши Твои внемлюще гласу моления моего… Аще беззакония назриши, Господи, Господи, кто постоит? Яко у Тебе очищение есть…»                     Я просил Бога, я искал Его. Но не просил о прощении и не для себя. Я сознательно пошёл в блуд, я сознательно предал и будущий сан, и родительское благословение – для такого греха прощения нет. Я знал и шёл к этому с открытыми глазами и ясным разумом. Но я умолял Бога не карать Илью за моё безумие. Пусть вся ярость небесная и весь огонь преисподней падут на меня одного, но его… его пусть сберегут. Он чист, он невинен, он… ангел.              Когда я наконец поднялся с колен, тяжело дыша, я увидел, что Илья уже проснулся и смотрит на меня с деревянной кровати. Завернувшись в грубое одеяло по самый подбородок, он хлопал своими голубыми глазищами с таким благоговением и чистым, почти детским восхищением, что я невольно улыбнулся. Задумался на секунду, как это всё выглядело с его стороны – не покаянная молитва, а какая-то возвышенная мистика, незнакомый ему танец якобы «славянского духа».                     — Петь… — прошептал он и бледные щёки вдруг вспыхнули. Он плавно соскользнул с кровати, босыми ногами ступая по ледяному полу, подошёл ближе и вдруг упал передо мной на колени, ловя пальцами край одежды. — Как же это красиво, если бы ты знал… Можешь научить? Ну… молиться. Богу. Чтобы Он понимал меня.                     Такой… чистый. Беззащитный в своей наивной вере, со своими растрёпанными, отливающими золотом кудрями, которые теперь, без типичной светской укладки, непослушно вились вокруг его румяного лица. Как же хотелось мне в ту секунду упасть рядом, разрыдаться, уткнуться носом в его тонкую шею и признать, что вот он – мой истинный Бог, и нет для меня иных идолов. Но прошлая жизнь дала о себе знать.                     — Н-… — я глухо закашлялся. — Нечему мне тебя учить, Илья.                     Холодно и отстранённо, да. Глухо ответил, резко забирая подол кафтана из его тонких пальцев.                     — Я ведь более не послушник, да и какой из меня теперь учитель веры… — я упрямо вскинул подбородок, заставляя себя не смотреть на него у своих ног. — А ты собирайся, скоро поезд. Нас ждать не станут.                     Не дай Бог он увидел, как у меня дрожат губы и как вот-вот по щекам покатятся слёзы. Я отвернулся к стене, а Илья так и остался сидеть на полу. Ещё меньше часа до нашего выхода. Я прилёг на кровать и повернулся спиной к нему. Закрыл глаза, но так и не уснул.                     ---                     На выборгском вокзале мы сели в состав к шведской границе – Саша успел снабдить нас билетами до Торнио. Снова вагон третьего класса, снова такие же пассажиры. Но русская речь, разумеется, слышалась теперь всё реже, в основном от редких военных патрулей или чиновников железных дорог, пока вокруг говорили всё чаще на непонятном нам финском или шведском.              Я, однако, молчал всю дорогу, смотрел в мутное окно, и иногда тяжело вздыхал. Илья сначала пытался расшевелить меня – нервный и немного напуганный, он начал много, слишком много и быстро болтать, часто даже и громко. Переходил и на английский, заново вспоминал Вашингтон, рассказывал о каких-то посольских приёмах, о катании на лодках по Потомаку, о больших океанских пароходах из Стокгольма в Америку. Я продолжал молчать, но внутри закипало – его чистый и звонкий голос слишком сильно выделялся в этом убогом вагоне.                     — And then, we shall see the Atlantic, Петя! It’s sooo huge, you know, and the wind there… And there are even dolphins! — увлечённо, активно жестикулируя, продолжал он. Вдруг я резко повернулся к нему и смерил взглядом.              — Илья, замолчи, — перебил я его и мой грубый тон заставил его моментально осечься на полуслове. Пухлые губы задрожали напротив, а эти ясные глаза распахнулись в удивлении. — Коля же ясно говорил тебе перед уходом: держи свой язык за зубами. Знаешь ведь свои манеры и свой выговор – вот и какой-то жандарм сразу поймёт, что никакой ты не тверской мещанин Илья Смирнов. И нас обоих заберут на первой же крупной станции и отправят обратно в Петроград. Замолчи, ради Бога.              Илья отпрянул от меня и сильно вжался в деревянную спинку скамьи. В этих самых глазах плеснула острая, почти детская обида, но и такой внезапный страх, что мне самому захотелось прокусить себе губу до крови от жалости. Но он мгновенно замкнулся и отпустил голову так низко, что золотые кудри полностью закрыли его лицо. Его тонкие пальцы, спрятанные в кармане грязного пальто, судорожно затеребили маленькую плюшевую мышь – ту самую игрушку, которую сестрёнка ему дала на прощание. На его длинных, пушистых ресницах выступили крупные слёзы, и одна из них предательски сорвалась, упав на сукно и нарисовав тёмное, круглое пятнышко.              Илья не смотрел теперь на меня, но я знал, о чём он думал. Что я жалею. Что я раскаиваюсь в своём решении, что я ненавижу его за то, что он увлёк меня за собой, и что я хочу немедленно вернуться обратно в Петроград. А мне было до тошноты больно видеть его божественно красивое – любимое – лицо заплаканным. Хотелось наплевать на всех пассажиров и чиновников вокруг, схватить его крепко в свои объятия, целовать до беспамятства эти мокрые глаза, греть его холодные руки и умолять о прощении за каждую свою грубость к нему. Но я лишь сжал кулаки в карманах своего кафтана так сильно, что ногти вонзились в ладони, и упрямо отвернулся к окну. Мы должны были пройти границу, выжить. Минутная слабость погубила бы нас обоих. Поэтому я молчал.              Но настоящая опасность настигла нас на финляндской границе, на станции Белоостров. В вагон вошли чиновники пограничной стражи империи, вместе с рослым жандармским унтер-офицером. Когда они подошли к нашей скамье, я спокойно протянул серые мещанские паспорта. Пограничный чиновник – сухой, пожилой финн с огромными седыми усами – долго и придирчиво разглядывал страницы и знаки, а затем резко обратился прямо к Илье с вопросом о точной причине нашего визита в пограничный Торнио и о том, у кого именно из тверских купцов мы закупаем товар.              Разумеется, Илья растерялся. Русские слова от страха перепутались в его голове – я это ясно почувствовал по его прерывистому дыханию, – но он всё же попытался что-то выдавить из себя. Бледные губы, однако, не слушались и он выговорил несколько фраз с таким ярким заграничным акцентом, что унтер-офицер тут же сделал шаг вперёд.              — А ну-ка, любезный… — он навис над Ильёй и глаза его сузились. — Интересно же ты разговариваешь. Словно не в Твери рождён, а в заграничных землях. Ну-ка, забрали вы свои чемоданы и вышли из вагона для подробного дознания. Оба. Живо!              Вот и всё, конец. Я уже представлял, как нас высадят, разведут по разным комнатам жандармского управления, проверят по спискам беглых, и через пару часов родители Ильи будут точно знать, где искать блудного сына. Я быстро посмотрел на Илью – бел как полотно, синие губы, рука в кармане всё ещё судорожно сжимала Лизину мышь. И тут я вспомнил о кое-чём ещё в этих карманах – Илья упомянул о драгоценностях. Поэтому я быстро поднялся со скамьи, загораживая его спиной от жандарма, и шагнул вплотную к унтер-офицеру. Мои пальцы, ловко нырнув под пальто Ильи, нащупали в кармане его сюртука крупный жемчуг и бриллиантовые серьги.       — Помилуйте, Ваше благородие… — тихо, ломая голос под тверской манер, вымолвил я, кланяясь. — Братец мой младший, Илюшка… Он с самого раннего детства умом скорбен, заикается сильно от испуга. Пожалуйте, мы его даже в Петрограде у докторов немецких три года лечили… Во – на Васильевском острове у прихода жили. Оттого и речь у него такая порченая, по-немецки говорить выучился, а по-нашему путает. Не губите, Христа ради, спешим мы в Торнио, к дяде родному, при смерти он, увы…              Я незаметно протянул жандарму наши паспорта, между страницами которых были плотно зажаты серьги и жемчуга. Глаза унтер-офицера на секунду округлились, затем мазнули по финну-пограничнику, но тот уже стоял спиной к нам и нарочито увлечённо рассматривал морозные узоры на окне. Быстрым, явно отточенным годами службы движением, жандарм забрал паспорта вместе с драгоценностями, которые мгновенно спрятал в глубокий карман своей серой шинели. Затем хлопнул штампом по бумаге и небрежно швырнул всё мне обратно.              — Так и быть, ступайте, — выдохнул он, недовольно сплюнув на пол. — Из Твери они… Только вас здесь не хватало.              Когда уверился, что они пошли дальше по вагону, я бессильно рухнул на лавку. Мне было больно и жалко – маленькая Ильина сестра сделала всё это из-за своей чистой любви к брату, а оно пошло на подкуп грязного чиновника. Илья посмотрел на меня с тихим ужасом, его губы задрожали:       — Петя… Боже мой, Петенька… Прости… Я… I ruined everything, I…              — Тихо, — грубо оборвал я его, даже не повернув головы в его сторону. — Просто молчи, Илья, умоляю. Ради всего святого, молчи.              И он молчал. Ни слова более не промолвил – иногда, мне казалось, от страха даже забывал дышать.              Когда через два часа поезд сделал длительную остановку на какой-то маленькой, заброшенной лесной станции среди финских снегов, пассажирам разрешили выйти. Паровозу нужно было набрать воды и сменить дрова, и в вагоне стало невыносимо душно, поэтому мы молча вышли на перрон, чтобы глотнуть свежего воздуха.              Метель наконец утихала, наступала тишина. Илья стоял у самого края платформы, обхватив себя руками за плечи. Он молчал так минуту-две, затем медленно повернулся ко мне, голубые глаза сверкнули.              — Петя, — тихо, но твёрдо произнёс он. — Вернись.              Я вздрогнул и попытался встретить его взгляд, в недоумении.              — Куда «вернись»? Что ты такое несёшь, Илья?              — В Петроград. Пока ещё не поздно, — повторил он и продолжил, удивительно правильно по-русски. — Я вижу… Тебе тяжело. Ты жалеешь. Ты меня ненавидишь за то, что я увёл тебя из твоего дома и за позор. Нет смысла дальше ехать, да ещё и в Америку, если ты всю дорогу будешь смотреть на меня как на своего убийцу. Поезд будет здесь ещё минут пятнадцать. Садись на другой, обратно до Выборга и Петрограда. Возвращайся к родителям. Не думай обо мне, я справлюсь и один.              Я смотрел на него и заметил, как одна одинокая слеза быстро скатилась по его бледной, покрасневшей от мороза щеке. Сделал широкий шаг к нему.       — Да, я жалею! — вырвалось глухим шёпотом из груди, и я грубо схватил его за пальто. — Жалею, что я их оставил там, Илья. Жалею. Они ни в чём передо мной не виноваты. Они меня вырастили, любили, гордились мною, а я взял и плюнул им в душу и сбежал, как вор! Конечно, я жалею – я же живой человек, не каменная глыба! И я всю оставшуюся жизнь буду молить Бога – каждый день буду молить Его – чтобы однажды, когда всё это безумие утихнет, мы смогли вернуться. Чтобы у нас было будущее там, в России, понимаешь? Я русский, я без этой земли, без этих церквей, без этих рек, без этого воздуха не могу. Но я и без тебя жить не могу! Слышишь, Илья? Не могу! Без тебя мне нет ни жизни, ни смерти, нет меня без тебя!              Голубые глаза снова широко распахнулись передо мной. Губы приоткрылась, щёки покрылись румянцем.              — Ты… Ты всё ещё хочешь со мной? — едва слышно прошептал он. — Не хочешь бросить меня? — когда я ничего не ответил, он грустно отпустил плечи. — И всё же… Возвращайся, Петя. Земля, церкви, реки, воздух… Тебе там место, не со мной на пароходах посреди Атлантики.              Я сделал ещё шаг вперёд, почти вплотную прижимаясь к нему, и мотнул головой.              — Илья. Здесь только ты и я. И Бог над нами. Ответь мне пред Ним. Ты любишь меня?              Это он, по логике, должен был задать такой вопрос мне, но я его перебил и видимо удивил. Любимые глаза сверкнули яростно, и он выдал горький смешок. Круто повернулся на каблуках, ничего не ответив, и быстро пошёл обратно к вагону.              Мы вернулись на свои места в полном молчании. Когда поезд снова вздрогнул и постепенно набрал ход дальше на север, Илья демонстративно отвернулся от меня к окну и забился в дальний угол скамьи. Подтянул к ногам чемодан и скоро, убаюканный мерным движением колёс, начал засыпать. Его голова качалась из стороны в сторону, иногда неудобно ударяясь о деревянную оконную раму. Я долго смотрел на него, кусал губы, сжимал кулаки, но минут двадцать спустя всё-таки сдался. Осторожно, я протянул руки, желая поймать его падающую голову и уложить её к себе на плечо или на колени, чтобы ему было хоть немного удобнее спать. Но Илья даже сквозь сон почувствовал мои робкие попытки и обиженно дёрнулся. Резко отстранился от моих рук и ещё сильнее прижался лбом к холодному стеклу окна, явно уходя от моего прикосновения. Я подождал несколько минут, а потом низко наклонился над ним и прикоснулся губами к его уху. Выдохнул, а затем зашептал так тихо, чтобы никто не смог расслышать:       — Люблю тебя, слышь? Красивый, гордый мой ангел. Люблю так, что дышать без тебя не умею – вот, в груди воздух застревает, когда тебя рядом нет. Тот день на катке в Юсуповском, помнишь? Ты всю мою жизнь, всю мою душу до самого дна ещё тогда забрал, Илья… — я вновь выдохнул, затем тяжело сглотнул подступающие слёзы. — Мне оттого и плакать, и выть хочется, ангел мой, потому что я погубил ради этой любви всё своё прошлое. Отца и мать предал, под анафему пошёл. Но назад я не вернусь, нет. Без тебя мне никуда на этом свете, да и в ином мире тоже. Отец, университет… все меня учили всему, а как без тебя жить… никто не научил. А я и не хочу учиться, Илюш… — я осторожно коснулся губами его виска. — Прости меня, любовь моя. Прости своего глупого, грешного Петра. Я здесь, я с тобой, до самого конца, слышь?              Илья не проснулся, но я ясно увидел, как в ту же секунду дрогнули его длинные ресницы, а бледные губы тронула слабая улыбка. Он слышал, отлично всё расслышал, но притворялся, хитрый упрямец. Я ухмыльнулся и, едва касаясь, протянул пальцы к его кудрям. Тихо стал их перебирать, а они непослушно падали ему обратно на лоб из-под сбившегося картуза.              Бесконечное время в пути утомляло и забирало последние силы. Позади осталась заснеженная Финляндия, и когда, через сутки, поезд, издав хриплый и долгий свисток, затормозил на конечной станции, я устало зевнул. Мы были в Торнио – у самой финляндско-шведской границы – а дальше нас ждал ледяной пешеходный мост через замёрзшую реку. А затем – нейтральная Швеция и… свобода.              Пассажиров попросили покинуть вагоны для финального полицейского досмотра, перед переходом границы. Мы с Ильёй шли в общей толпе, крепко сжимая в руках свои маленькие чемоданы. Странно было думать, что вся наша прошлая и будущая жизнь – в этих чемоданчиках, среди мешочников, переселенцев, беженцев войны. Я крепко сжал тонкую руку Ильи в кармане своего кафтана, тут же чувствуя, как его пальцы дрожат – то ли от холода, то ли от волнения. Нам оставалось сделать всего несколько десятков шагов, последний русский кордон – и дальше уже новая жизнь, спасение.              Вдруг к перрону, в сопровождении двух офицеров пограничной стражи и нескольких носильщиков, покатилась огромная багажная тележка. Людская толпа зашумела и уступила дорогу, а из вагона первого класса медленно вышла на перрон видимо богатая семья – пожилой господин в бобровой шубе, статная дама в дорогих мехах, и молодая изящная девушка под густой шёлковой вуалью. Явно какой-то графский или княжеский род – причина их поездки в Стокгольм была понятна сразу: то же самое спасение от тягот войны и надвигающейся столичной смуты.              Илья, привлечённый шумом, случайно поднял глаза и в ту же самую секунду пожилой господин в шубе замер на месте. Он смерил Илью удивлённым взглядом, а затем громко и звонко расхохотался, перекрывая гул голосов на перроне:              — Илья Романович? Малинин? Голубчик, это что за вид у Вас? — тот, крича, развёл руками. — Ваш отец ещё недавно в петроградском Английском клубе мне самолично говорил, что у Вас венчание со дня на день. А Вы… здесь. Что же Вы здесь делаете, Малинин, да ещё и в таком… обличии?              Мне казалось, что все вокруг замерли, время остановилось, всё затихло. Жандармы у самого входа ледяного моста, тут же резко повернулись в нашу сторону, и их руки легли на кобуры. Илья застыл, его рука в моём кармане окаменела. Нас узнали.