Хруст тишины

      (POV Ильи)              Моё сердце замерло. Рядом со мной Петя полностью застыл, его крупная ладонь сжалась вокруг моих пальцев с почти сокрушительной силой. Я чувствовал его острый пульс на своей коже. Слова мужчины «Илья Романович? Малинин?» вновь и вновь с грохотом отзывались в моих ушах.              Я знал графа – этот мужчина делил вистные столы с отцом в Английском клубе в Петрограде ещё до отъезда моих родителей в Вашингтон. Его супруга частенько наслаждалась чаем с лимонным печеньем в гостиной нашего фамильного особняка. Я знал даже его дочь Евгению, которая так охотно бывала у нас в гостях, увлечённо болтая по-английски и по-французски с Лизой. Ей было девятнадцать лет, с тёмными и умными глазами, которые теперь глядели на меня из-под тяжёлой шёлковой вуали со смесью острого любопытства и хрупкой улыбки.              Жандармы у пограничного моста переступили с ноги на ногу. Пёстрая толпа крестьян, солдат и мешочников словно оцепенела вокруг нас, тревожно перешёптываясь вполголоса. Я тоже затаил дыхание, из последних сил заставляя себя не смотреть на Петю.              В Вашингтоне, во время долгих, влажных летних месяцев моего детства и юности, отец учил меня, что дипломатия никогда не была искусством говорить правду, а высшим мастерством театральной пьесы. «Сын дипломата, — заявлял он, — никогда не паникует, когда занавес поднимается неожиданно; он просто меняет кожу в угоду сценарию». Эта мысль звенела в моей голове прямо сейчас – как раз перед тем, как жандарм успел сделать шаг к нам. Я выдавил из горла короткий, но громкий хохот, ссутулил плечи и присел, чтобы сбросить свою аристократическую выправку. Я открыл рот, мгновенно вспомнив, что нужно исказить выговор на странную смесь русского немецкого, и заговорил достаточно громко, чтобы привлечь внимание властей.                     — Ах, Ваше Блаааагородиееее! Вы ааа-оооо-шиблись! Приняли меня за очень важного человека, да? Ja?                     Я поклонился низко – слишком низко для благородного дворянина, - надвигая поношенный чёрный картуз на лоб, пока он полностью не скрыл моё лицо. Затем я продолжил в той же манере:                     — Малинин? Кто? Да Вы чего? Нет, нет! Илья Смирнов, тверской мещанин. Мой… — я легонько толкнул Петю в плечо и ухмыльнулся, — Наш отец был мелким клерком в балтийских портах. Нету в нас никакой благородной крови, что же Вы такое говорите!                     Я заметил, как граф окончательно замешался. Он сделал полшага вперёд и прищурился:                     — Чушь! Я это лицо прекрасно знаю. Сын нашего атташе в Вашингтоне, я не ошибся! Ты должен был жениться на дочке генерала Лиюского в первую неделю марта! Я сам видел объявление, слышал от твоего отца…              — Папа́, да Вы посмотрите на него… — голос Евгении перебил этот жёсткий диалог, вкрадчивым полушёпотом. Она шагнула вперёд и приподняла вуаль ровно настолько, чтобы приоткрыть своё безупречное фарфоровое личико. Её тёмные глаза скользнули по моему дешёвому, запятнанному суконному пальто, и она расплылась в широкой улыбке: — Да не Малинин это, вовсе не похож. Согласна, у него ангельское лицо, но эта одежда ужасна, ужасна! Илья Романович ни за что на свете не стал бы ходить в таком обычном, грязном лохмотье. Он слишком тщеславен для этого, Вы же сами знаете!                     Я тут же ухватился за эту возможность и обратил на неё свой пристальный взор, заставив глаза смягчиться с тем намеренным очарованием, которое некогда разбивало сердца в величественных кирпичных особняках на Massachusetts Avenue. Я подарил ей дерзкое, но безмолвное подмигивание – совершенно непозволительное в данных обстоятельствах, но, как я знал, упоительное для юной, скучающей графини в этом томительном и леденящем путешествии.                     — Какой же у юной леди орлиный взгляд, а сердце святое… — пробормотал я на своём ломаном русском, нарочно понижая голос. — Если бы я действительно был знатным господином, я бы потратил всё своё золото лишь на одну розу для её прекрасных волос и красивую улыбку. Но увы, я всего лишь бедный торговец, путешествующий со своим братом.                     Щёки Евгении тут же залились густым румянцем, и она захихикала, слегка повернувшись к своему отцу.                     — Папа́, оставьте его. Это всего лишь совпадение. Но всё же… посмотрите на них! Они выглядят ужасно, а поезд в Швецию задерживается. Замёрзнут!                     Петя издал едва слышный, резкий выдох сквозь стиснутые зубы, и я не мог игнорировать закипающее напряжение внутри него. Поймал его взгляд – его тёмные глаза были широко распахнуты от глубокого потрясения и чего-то ещё, чего я не мог до конца разгадать, но чего никогда прежде в нём не видел. Я снова повернулся к Евгении и кивнул с широкой улыбкой.              Жандармы, заметив снисходительную реакцию графа, ослабили хватку и отступили в сторону. Я бросил быстрый взгляд на Петю, но он тотчас отвернулся от меня, пока его челюсть упрямо задрожала.                     — Так и быть… — проворчал граф, хотя его глаза всё ещё настороженно скользили по моему лицу, с лёгким подозрением. — Лишь совпадение… Так и быть. Природа пошутила, бывает. Но послушайте меня хорошо, молодой человек, пограничники совершенно беспощадны из-за военных правил и своих уставов. Где ваши документы? Если вы из Твери, как утверждаете, у вас должна быть соответствующая регистрация.                     Я тотчас извлёк наши фальшивые паспорта из нагрудного кармана, и граф брезгливо, двумя пальцами взял их. Мазнул взглядом по грубым штампам, проверил страницы и повернул голову к офицеру пограничной стражи, который уже направлялся к нам всем.                     — Они с нами, — объявил граф по-русски – очевидно, офицер понимал язык. — Торговцы, путешествуют по делам моих владений. Пусть без промедления пройдут проверку.                     Офицер мгновенно поклонился и заштамповал наши бумаги, даже не взглянув на них. Замёрзшая река Торнио осталась позади, едва мы перешагнули эту границу, - нейтральная, обманчиво тихая земля Швеции оказалась у нас на руках.                     — Вы войдёте в наш вагон, — промолвил граф, пока мы двигались к элегантным международным вагонам поезда. — Третий класс, по мнению моей дочери, пожалуйте, не место для вас.              — Мы глубоко и искренне польщены, Ваше Благородие… — отозвался я, вновь снимая картуз и кланяясь. В кармане я почувствовал, как Петины пальцы до боли стиснули мою ладонь. Я не удостоил его взглядом, но прекрасно понимал, что его раздирает изнутри от страха, обиды и невозможности отвергнуть это приглашение на охраняемой военными границе.              — Пётр… — я кивнул в его сторону, замечая, как он стоял, низко опустив голову, изображая почти истинное крестьянское смирение. — Он не говорит много. Он мой учитель. Исследователь древних церковных текстов и глубокой русской души. Он говорит только тогда, когда остро необходимо, а сегодня холод заставил его язык замолчать.                     Граф расхохотался и похлопал Петю по плечу:                     — Семинарист! Разумеется, с таким-то выражением лица! Хорошо, мы найдём вам обоим подходящую одежду из моего дополнительного багажа на следующей станции. А пока езжайте в третьем классе до следующего перекрёстка, а затем мои слуги отведут вас в наше личное купе.                     Мы вернулись в наш вагон третьего класса на короткий перегон до следующего шведского узла в полном молчании. Петя рухнул на скамью – притихший, заметно напряжённый, не двигающийся ни на дюйм. Затем, спустя несколько минут, он резко навис надо мной. Его широкая грудь тяжело столкнулась с моей, а крупные плечи полностью заслонили свет из окна. Я попытался оттолкнуть его в угол, но он рванул меня обратно к себе, грубо и крепко перехватив за запястья.                     — Петя, не здесь… — прошептал я так холодно, как только был способен. Он горько ухмыльнулся и отпрянул. Моя ладонь скользнула в карман и извлекла маленькую книжку в кожаном переплёте, которую Евгения успела сунуть мне в руку на платформе, на прощание. Я открыл её и погрузился в страницы, делая вид, будто полностью поглощён печатными строками. Петя наклонился над моим плечом через пару минут, его тёмные глаза видимо изучали французский текст. Тут же издал короткий, язвительный смешок носом.              — Французская романтика? — прошептал он. — История о благородных дамах, тайных любовниках и страстных поцелуях в Париже, да? Это то, что теперь Вас забавляет, Илья Романович? Вы так скучаете по бальным залам, что хочется Вам заигрывать с первой же графиней, которая увидит Ваше прекрасное лицо?                     Я выждал несколько секунд, но, когда он снова едко рассмеялся, я захлопнул книгу с громким щелчком. Повернул голову, чтобы посмотреть ему прямо в глаза, и понизил голос:                     — Нельзя шутить про любовь, Пётр Олегович. И ни при каких обстоятельствах нельзя о ней жалеть. You know what? Я оставил в этом городе своё имя, своё состояние, свою семью и свою сестрёнку любимую. I lied to the Count and made an utter fool of myself in front of everyone just to save us both. Я не жалею ни об одной лжи, потому что люблю тебя больше воздуха, которым дышу. But do not laugh at the thing that keeps you alive. And at the farce that is buying our freedom.                     Петя замер, и я увидел, как язвительность умерла на его губах, сменившись внезапным, глубоким выражением чистой, обнажённой вины. Он опустил взгляд на свои руки, его грудь поднималась и опускалась бесшумно, но тяжело.              Красивый. Даже в этом уязвлённом молчании, сидя рядом со мной со своими теперь уже короткими, жёсткими волосами и упрямо сжатыми челюстями, он был так сокрушительно красив, что мне потребовались все остатки воли, дабы не протянуться и не разгладить складку между его бровей.       На следующем узле, когда поезд со скрипом дополз до остановки, личный лакей графа поспешил к дверям нашего вагона с двумя тяжёлыми кожаными чемоданами, чтобы мы могли переодеться. Скоро нас препроводили в отдельное, роскошное купе по соседству с графской семьёй – мы наконец были одеты в изящные суконные брюки, накрахмаленные льняные рубашки и чёрные строгие сюртуки.              Позже граф настоял, чтобы мы разделили с ними ужин в большом вагоне-ресторане, и мы, пусть и с некоторой тревогой и заметным колебанием, согласились. Я скоро поймал себя на том, что меня затягивало в привычные декорации моего обычного существования. Серебро приборов, тяжёлый хрусталь бокалов, мягкое сияние настольных ламп – мир, который я всегда знал и от которого так безрассудно решил отказаться.              Я не говорил много – в основном описывал русскую природу: ту, которую видел из окон наших семейных карет, разумеется, умалчивая об этой детали. Я видел, как Евгения слушала внимательно, почти бездыханно, с подбородком на своих деликатных руках, как я рассказываю о своей первой (хотя я и не назвал её таковой!) зиме, проведённой в России. Затем, хаотично, я вспомнил последнюю историю – о том, как вытащил свою сестру, чьё имя тоже не назвал, из ледяной речной воды, когда ей было около пяти лет. Я заметил, как граф понимающе мотнул головой с мгновенным узнаванием, но его прервал мягкий, но громкий вздох Евгении.                     — Вы воистину герой, Илья, — прошептала Евгения, и её пальцы оказались опасно близко к моим на белой шёлковой скатерти.              — Да Вы что, графиня! — я приложил все усилия, чтобы сымитировать тверской выговор, но тут же одарил её той самой привычной, слегка меланхоличной своей улыбкой, что береглась для иностранных послов и красивых молодых аристократок. Вдруг вспомнив, что по нашему притворству мы с Петей братья, я закашлялся и исправился: — Наша сестрёнка, всё-таки. Наше всё…                     Петя сидел в углу кожаного дивана, в полным молчании, а бокал тёмно-красного вина так и оставался нетронутым перед ним. Выглядя совершенно чужим в этом благородном сюртуке с высоким воротом, он начинал видеть реальность – несмотря на то, что я всё ещё был «тверским мещанином», я почти не прилагал усилий, чтобы скрыть свободное понимание иностранных языков, звучавших за столом, и с абсолютной лёгкостью ориентировался в тонкой лести и кодах высшего света. Я старался по возможности избегать его взгляда, но, когда мы наконец вернулись в наше личное купе и тяжёлая махагоновая дверь захлопнулась, он выдавил тихую ухмылку, смотря, как я опускаюсь на мягкое бархатное сиденье с плотно сжатыми челюстями из-за горького уязвления. Петя постоял у двери несколько минут, затем медленно шагнул вперёд и опустился передо мной на колени на ковёр. Моя мгновенная, странная ассоциация… он опустился передо мной точно так же, как опускался перед той иконой в Выборге. Дурная мысль, грех. Моё горло сжалось.                     — Ты всё ещё сердишься, Илюш? — его низкий голос заставил меня сглотнуть, но я так и не взглянул на него, хотя рука непроизвольно дрогнула на колене.              — Нет. Но ты… Ты должен понять, что не тебе одному тяжело. You think you are the only one who has left a life behind? — я резко повернулся, чтобы взглянуть на него. — Я уже однажды оставил весь свой мир, когда отец увёз нас из Америки в Петроград. Мне язык пришлось учить, обычаи, даже эти русские невозможные зимы. Never complained, never. А теперь… теперь я снова оставляю свой мир. Я отказался от всего, что когда-либо знал — от имени своего, от наследства, от семьи, даже от своей любимой сестрёнки… От всего. Ради тебя.                     Я наклонился и коснулся пальцами его жёсткой, небритой щёки. Он повернул голову и едва ощутимо прижался губами к моим подушечкам пальцев.                     — Я уже тебе сказал, и сейчас скажу: если это слишком тяжело для тебя, if the guilt towards your father and your God is too heavy a cross for your shoulders to bear… Я уеду в Америку один. Не потому, что я тебя не люблю – Боже, я люблю тебя больше своей жизни. Я уеду один именно потому, что люблю тебя и хочу, чтобы ты был счастлив. Even if that happiness of yours is in Russia, without me.                     Петя перехватил мою руку, крепко прижимаясь губами к открытой ладони, и широко улыбнулся.                     — Я с тобой счастлив, мой ангел. Да, я глуп, упрям, да. Грязь моей страны глубоко в моей крови, согласен – я таков. Но я с тобой, я твой. И, если понадобится, я научусь находить свой рай в твоём мире, только если ты рядом. Я научусь быть тем, с кем тебе не будет стыдно. Но не проси меня забыть их. Не проси меня забыть Россию и семью.              — Мне? Стыдно? Ох, Петя… — прошептал я, и мои пальцы скользнули вверх по его щеке, запутываясь в его коротких, жёстких волосах. — А я об одном прошу только. Believe in me, in us. And stay with me.                            Петя улыбнулся и наклонился ко мне, но в этот миг негромкий стук вспугнул нас обоих. Дверь приоткрылась на дюйм – Петя тотчас отступил назад, - и в проёме показалось прелестное лицо Евгении, её длинные чёрные волосы слегка выбились из дорожных шпилек.                     — Илья… — прошептала она, и её голос едва пробивался сквозь громкие звуки поезда. — Поезд остановился для заправки углём. Ночью воздух такой свежий, такой чистый… А родители уже давно уснули, да и они так крепко спят… Не выйдете ли Вы со мной на платформу хотя бы на минутку? Мне ужасно душно здесь…                     Я взглянул на Петю и сумел разглядеть мольбу в его тёмных глазах, смешанную с подступающей паникой. Но старые инстинкты взяли верх надо мной – негоже оскорблять юную графиню, особенно когда её отец только что выкупил нашу свободу у жандармов.                     — С удовольствием, графиня… — я поднялся со своего места, поправил сюртук и одарил её тихим кивком. — Глоток свежего воздуха был бы очень кстати…                     Платформа принадлежала крошечной лесной станции – абсолютно пустынная, затерянная где-то посреди сосновых лесов Швеции. Звёзды сияли высоко, как бриллианты, рассыпанные по чёрному бархату неба. Евгения шла со мной вплотную, а шёлк её юбок громко шуршал в этой деревянной тишине вокруг нас.              Внезапно она остановилась близ тени маленькой водонапорной башни и повернулась ко мне. Её тонкие ладони легли на лацканы моего суконного сюртука, и она приподнялась на цыпочки. Сделала глубокий вздох, а затем прижала свои мягкие, холодные губы к моим.              Я оцепенел, но не стал отталкивать её сразу. Я не мог – безжалостно разбить девичье сердце здесь, глубокой ночью, один Бог знает где, было бы, по меньшей мере, опасно. Неблагодарно, рискованно, но и… несправедливо по отношению к столь невинному созданию, которое имело несчастье внезапно увлечься незнакомым ей человеком. Но спустя пару секунд я бережно, но твёрдо перехватил её маленькие запястья и разомкнул её объятия, отступая на шаг назад, чтобы лунный свет отчётливо лёг на наши лица.                     — Графиня… Евгения Петровна… Вы… Само воплощение красоты, это всем видно. Любой джентльмен в Империи, да и в мире, с радостью отдал бы жизнь за такую любовь. Но я не могу её принять.                     Она моргнула, и её глаза тотчас налились горьким, режущим уязвлением.                     — П-п-почему? Вы… У Вас есть кто-нибудь? В Петрограде? Я не глупа, я прекрасно знаю, кто Вы, Илья Романович. Это Алиса Андреевна, да? Та помолвка? Но Вы ведь бежите…              — Нет… — я грустно улыбнулся, поднося её руку в перчатке к губам и осторожно целуя тыльную сторону ладони. — Моё сердце было отдано задолго до того, как мы достигли этого места, Евгения. Оно давно не моё, и принять Вашу любовь было бы предательством, на которое я просто не способен. Спасибо за то, что Вы промолчали о… обо мне. Я бегу, Евгения, да, но я бегу навстречу своей любви, а не прочь от неё.                     Евгения шумно сглотнула, её подбородок заметно дрожал, но она заставила себя грустно улыбнуться – не позволяя своей гордости пасть. Она выпрямилась, разгладила платье и поправила вуаль.                     — Счастливая она женщина, Илья Романович – эта Ваша любовь. Повезло ей, что ради неё такой джентльмен одевается в лохмотья и пересекает границы в такой смуте.              — Это я счастлив, графиня, — пробормотал я, когда мы повернули обратно к поезду. Я махнул ей, но она лишь качнула головой, и я молча вернулся в своё купе.                     Петя взволнованно бродил туда-сюда, избегая смотреть на меня, и, внезапно, мой суконный сюртук показался мне удушающим. Я закрыл тяжёлую дверь, резко запер её, и прислонился спиной к полированному дереву. Попытался поймать Петин взгляд, но безуспешно, и шумно вздохнул.                     — Она меня поцеловала, — сказал я прямо. Петя остановился. Несколько секунд он на меня не смотрел, но затем резко обернулся – почти звериный рык замер в его горле, так и не оформившись до конца. Он не проронил ни слова, не задал ни единого вопроса.                     Вместо этого он рванулся через узкое пространство купе, его большие руки перехватили мою талию, швыряя меня спиной на запертую дверь. Я подумал, что разобью затылок о дерево, но в самую последнюю секунду он подложил под него свою ладонь, защищая меня. Затем его губы врезались в мои – внезапно, неистово, вышибая последние остатки воздуха из моих лёгких. Не давая мне ни единой возможности отстраниться, Петя пожирал меня так, словно пытался оставить свой физический след на всём моём теле, стереть любое иное прикосновение, заявить свои права на меня перед всем миром и перед Богом. Собственнический, грубый, отдающий красным вином и металлом, его поцелуй становился глубже с каждой секундой, и моя грудь начала болеть.                     — Ты… — выдохнул он мне в губы, когда разорвал поцелуй. — Ты мой…                     Петя зарычал у моих губ, затем обхватил моё лицо ладонями и провёл большими пальцами по моим щекам. Мои глаза тут же упали на серебристую ниточку слюны, связавшую наши рты.                     — Ты мой, Илья, мой, слышь? До конца мира. Пока огонь не поглотит нас обоих в бездне. Ты принадлежишь только мне. Только, только мне.              — Только тебе, — прохрипел я, мои трясущиеся руки нащупали его шею, увлекая его вниз, на узкую бархатную полку, пока поезд мчался в ночь. Я улыбался, пока он повторял свои слова – собственничество полностью завладело его, а его губы блуждали по моему подбородку и шее.                     ---                     К тому времени как высокие шпили и железные мосты Стокгольма возвысились из серого утреннего тумана, мы уже отрепетировали, как распрощаемся с графским семейством. Было быстро – на огромном, шумном вокзале, где старая графиня положила тяжёлый, расшитый шёлковый кошель с монетами в мою ладонь, когда мы приносили свои формальные благодарности.                     — Для вашего путешествия, молодые люди, — шепнула она и качнула головой, явно понимая, что разгадала, кто мы такие на самом деле. Хотя, полагаю, она не осознавала до конца характер нашей связи, но знала достаточно. — Старый мир меняется. Надеюсь, Ваши родители поймут. Особенно если речь идёт об Америке… — и я уловил этот намёк в её прищуре.                     Сразу после того, как покинули здание вокзала, мы отыскали маленький, дешёвый хостел рядом с серой гаванью – скромную комнатку под низким скошенным потолком, глядящую на леденящие воды Балтики. Внутри было студёно, обои обрывались от морской сырости, но старая кровать (всего одна!) была по меньшей мере широкой и чистой.              Всего одна кровать.              То, что последовало, не были те отчаянные и тревожные безумства поезда. Это было медленное, благоговейное, почти священное слияние двух душ, которые сумели в одиночку перенести всю боль и выжили. Крупные Петины руки – ни следа от его неистовых, грубых движений в купе – очерчивали линии моих рёбер почти невесомыми касаниями, и между каждым прикосновением, каждым прижатием его горячих губ к моей коже звучал тихий, прерывистый шёпот абсолютной преданности на низком русском: «Мой ангел… Моё золото… Жизнь моя…» Все наши страхи, общие жертвы и мучительные мысли таяли без следа на этом узком матрасе, где мы встретили серый, чистый свет грядущего шведского утра.              Но когда я очнулся несколько часов спустя, место рядом оказалось холодным. Маленькая комнатка была пугающей тихой, кроме далёкого, пронзительного крика чаек над портовыми водами. Я резко выпрямился, моё сердце заледенело в груди, а на лбу выступил холодный пот. Петиного чемоданчика – где хранился кошелёк графини – не было рядом.              Жуткая мысль пересекла мой разум, чёрная и тяжёлая. «Он ушёл…» - прошептал я по-русски, и боль была столь внезапной и острой, столь сокрушительно физической, что я не сумел даже сделать глубокий вдох, чтобы разрыдаться. Он не вынес вины за предательство своей семьи. Он забрал деньги графини и уполз обратно в Россию, как и должен был, обратно к родителям, обратно к своему Богу.              Я рухнул обратно на жёсткую подушку с глухим стуком и уставился на трещины в потолке. Пустота внутри. Я отдал всю свою жизнь, а теперь остался совершенно один в чужом городе, без единой знакомой души. Один. Один. Я знал, что это я подталкивал Петю вернуться ради его же блага, но теперь, когда это явно случилось, леденящая агония сжигала меня заживо. Я закрыл глаза, чувствуя, как горячие слёзы жгут веки, но тут дверь распахнулась с внезапным треском.              Петя стоял на пороге, тяжело дыша. Его щёки горели пунцовым румянцем от спешки и колючего портового ветра, пальто полностью распахнуто, а короткие волосы, несмотря ни на что, представляли собой сущий беспорядок на висках. Но его лицо – самое любимое и красивое лицо – озаряла самая широкая и торжествующая улыбка, какую я только видел у него. В правой руке он сжимал две длинные, синие полоски плотной бумаги.                     — Илюш! — закричал он, и его голос загремел в крошечной комнатке хостела. — Илюшенька, вставай!                     Я выскочил из-под простыней, моё сердце вспрыгнуло из желудка прямо к горлу в полном потрясении и неверии.                     — П-Петя? Что… что это? Ты где был?              — В порту! — выдохнул он и, пытаясь перевести дух, захлопнув дверь, пересёк комнату в три огромных шага. — Я спустился к судоходной компании до закрытия контор. Золото графини... этого было достаточно, Илюша! Я купил их! Два билета на «SS Stockholm». Завтра утром мы отплываем!                     Он протянул синие бумаги – билеты – мне, и я наконец позволил слезам хлынуть из глаз. Но боль исчезла в то же мгновение. Сквозь затуманенный взгляд я различил слова, которые никогда не думал увидеть наяву: STOCKHOLM - NEW YORK.                     — Америка? — прошептал я, и слёзы покатились по моим щекам. Петя бурно закивал, наклоняясь ко мне, обнимая моё лицо ладонями и отирая мокрые щёки пальцами.       — Америка, — подтвердил он и поцеловал меня в кончик носа.                     Я издал внезапный, безумный крик радости и наконец ринулся с кровати, сильно врезаясь в его грудь. Он хихикнул мне в волосы, крепко сжимая меня в объятиях, его руки крепко обвили мою талию. Затем оторвал меня от пола и принялся кружить, кружить и кружить в воздухе – мои босые ноги неловко взлетали, а синие билеты шумно трепетали в его зажатом кулаке. Свободны, наконец-то. И вместе.