Цинхуа, что же ты творишь?

Мобэй-цзюнь никогда не считал себя трусливым, чувствительным или глупым. Обычно таковыми в его представлении были окружающие. Возможно, встреча с Шан Цинхуа была своеобразной карой за столь высокое самомнение. Он не знал. Шан Цинхуа — его человек, что само по себе звучит странно, учитывая его давнюю ненависть к людям. Мельтешащий тут и там, громкий, даже несмотря на попытки быть тише, говорящий всякую чушь, боящийся собственной тени. Но при этом невероятно умный, преданный и безрассудно самоотверженный. Рядом с ним ледяной демон терялся. Цинхуа был полон противоположностей. И свою двойственность он проявлял и в их отношениях. Признаться при первой встрече, поклясться в верности и отвернуться от собственной секты? Ни мяо не думая, мой Король. Ответить на ухаживания? Простите, но нет. «Может, — думал Мобэй, — это такие людские заигрывания?» Его человек приносил дары, помогал с управлением государством и бесстыдно цеплялся за его бёдра при любой возможности. Его руки обжигали даже через слои одежд, а влажные от слёз глаза смотрели в равной степени умоляюще и провокационно. Он подставлял свою шею и сразу же её прятал, так и не дав укусить. Разумеется, после такого Мобэй-цзюнь и не думал прекращать, но добиться ответного удара всё никак не получалось. Это приводило в отчаяние. Шан Цинхуа, как суккуб, одним движением или словом вызывал бурю внутри. Из-за этого пришлось перейти на плотные нижние одежды и более свободные штаны — это не спасало. И Цинхуа, зная об этом, всё равно пытался отобрать у него часть плаща, которым он прикрывался, делая это в присутствии других демонов. Столь непристойно. «Что ты хочешь увидеть там, Цинхуа? Или это способ сказать «моё»? Можно ли переходить к третьей части ухаживаний, не получив ответ даже на первую?» Если бы кто-то смог прочитать мысли Мобэй-цзюня в присутствии его маленького советника, он бы: или сгорел от стыда, или оглох от бесконечного внутреннего воя. Быть отвергаемым на протяжении многих лет — любой бы уже сдался. Но король северных земель умел ждать, и он будет ждать столько, сколько потребуется.

* * *

Мобэй-цзюнь устал. Всё, чего ему хотелось, это тишины и, желательно, ледяной ванны. Многочасовое собрание, а затем и разбор свитков высосали из него всю ци. Была ночь, час крысы сменился часом быка. Тем не менее он направлялся не в свои покои, а к своему человеку, которому не успел подарить последний на сегодня, уже вчера, знак ухаживания. Цинхуа иногда со смехом замечал это. Что-то вроде: «Ещё один перед сном, мой Король». Довольно двусмысленно, по мнению Мобэй-цзюня. И он чаще всего улыбался, даже после того как секундой до изображал сильнейшую боль и опять проливал слёзы почём зря. Что это как не знак продолжать? В конце концов, он давно думал о более сильных знаках внимания. Мобэй-цзюнь шёл по длинному коридору к небольшой комнате, отведённой под спальню-кабинет. Он знал, что Цинхуа там. Ему больше негде быть. Разумеется, Шан Цинхуа мог бы получить комнаты куда лучше имеющейся, будучи полезным во всех отношениях слугой. Но Мобэй-цзюнь рассчитывал, что скромность его покоев подтолкнёт Цинхуа к ответным действиям. Он должен был понять, что деньгами и лу́чшими условиями его человека не купишь. Несомненный плюс для работы советника и ставящий в тупик минус для Мобэя. Что он мог предложить Шан Цинхуа, кроме богатства и власти? Он не знал ответа. Мобэй-цзюнь вошёл, не постучавшись. Он король, и он имеет право входить в любую комнату в своём замке, когда пожелает. Что ж, может, это очередная шутка богов или испытание, скорее второе. Его человек в самом деле оказался в кабинете. И если до этого Мобэй думал о человеческих провокациях, то вот сейчас он увидел настоящую провокацию. Цинхуа, этот искуситель, сидел за столом, заваленным бумагами. Сидел в полупрозрачных нижних одеждах, его волосы были распущены, влажные кудряшки покачивались от движений, взгляд из-под ресниц затягивал глубиной и дымкой. Кабинет, жаркий от камина и талисманов, был наполнен ароматом благовоний, чернил и лёгкого цветочного мыла — всё то, чем пах его человек. Мобэй вдохнул посильнее, и это была ошибка. Горячий воздух заполнил лёгкие, и перед глазами встала туманная пелена, пришлось опереться о стену, чтобы не упасть. — Мой Король? Что с вами? — голос доносился будто через толстый слой снега. Когда он немного пришёл в себя, его человек, его бессовестно прекрасный человек, стоял перед ним. Он знал этот взгляд, так Цинхуа смотрел на него после особенно тяжёлых битв. «Я переживаю за вас, мой Король», — вот что однажды он сказал ему. Его ледяное сердце заходилось в капе́льном перезвоне при воспоминаниях о руках, что осторожно накладывали ему повязки. Бесполезные в своей сути. Он мог бы вылечить бо́льшую часть повреждений за пару мгновений, и обычно так и делал, но иногда позволял себе слабость. Желание вновь ощутить на себе чужую, совсем не похожую на его энергию, ослабевало стальную броню, и он позволял своей гордости пасть ниц. Никакой демон не стал бы позволять себе такого, особенно северный. Но он был слаб, сколь бы не была велика его сила. И раз за разом сдавался в чужую власть. — Вы плохо себя чувствуете? На вас напали? Вы что-то пили или ели в последние несколько шичэней? Вдыхали что-нибудь? Мой король, что... — нескончаемый поток вопросов прервала ладонь, лёгшая поверх рта. Мобэй-цзюнь понял свою ошибку, когда его человек, схватившись своими руками за его запястье, устремил взгляд наверх, перестав судорожно осматривать на присутствие повреждений. Теперь, когда часть лица была скрыта, огромные, полные слёз глаза ещё больше выделялись, особенно на фоне его белой кожи. Всё золото в его сокровищницах не было драгоценнее и благороднее оттенка этой медовой радужки. Ни «сияние севера», ни яркость звёзд не могли сравниться с блеском, отражённым в горячих маленьких слезинках, скатывающихся по его пальцам. Как он мог оставаться сильным, когда его человек одним взглядом был способен поставить его на колени и заставить молить о снисхождении? — Всё нормально, — это было ложью, он не был в норме. Он чувствовал, как его внутренние органы расплавляются от близости чужого тела, а в голове нет ни одной мысли, как облаков на небе в особенно морозный день. Руку всё же приходится убрать, в последний момент чувствуя влажное прикосновение языка, скользнувшего по чужим губам. Мобэй-цзюнь не вздрогнул лишь благодаря многолетнему опыту, но внутри он содрогался всем естеством. Он мечтал провести своим языком по оставленному следу — ощутит ли он вкус Цинхуа? А ещё лучше прижаться к пухлым, потрескавшимся губам и попробовать сам источник, проникнув вглубь рта, выпив досуха, пока его человек не начнёт умолять, пока не превратится в ничего не соображающее нечто, пока не забудет даже о возможности играть невинность перед ним. — Мой Король, прошу, присядьте. Я сбегаю за целителем и... — «сбегаю за целителем»? Мобэй осматривает человека, ничего не изменилось с того момента, как он вошёл. Он не позволит другим увидеть столь развратный вид его избранника. Он лишит их головы раньше, чем те смогут сфокусироваться на его собственности. Его человек принадлежал ему и только ему. — Нет, — тон, суровый и ледяной, останавливает Цинхуа у самой двери. Когда он успел усадить его на шкуры и отойти, Мобэй-цзюнь не помнил. Жар всё ещё кружил голову. — Но... — что значит «но»? Он не позволит Шан Цинхуа выйти в таком виде. Он не может. Но Цинхуа словно нет дела до этого. Чем они занимаются на Цанцюн, что подобные непотребства считаются нормой? Мобэй-цзюнь знает, что присутствие многослойных одежд обязательно, особенно у лордов. Так отчего Цинхуа столь спокойно чувствует себя без них? Ревность похожа на удар хлыста. От его человека часто пахло другими людьми, иногда совсем слабо, иногда удушающе сильно. Для демонического нюха это было отвратительно. Сама его суть хотела пометить Шан Цинхуа так, чтобы тот никогда не отмылся от его запаха. Чтобы даже жалкие людишки, не имеющие чувствительного нюха, почувствовали кому принадлежит, стоящий перед ними человек. — Ты что, не слышал, что я сказал? — его человек дрожит, как и всегда, когда ему приходится повысить голос. Это не радует, не так, как в начале. Цинхуа боялся всего и вся. Страх перед ним самим не был чем-то особенным. Он словно становился одним из тысяч других демонов. Мысли о дрожи другого рода мелькают на краю сознания, но отвлекаться нельзя, его человек был хитрецом, способным ловко ускользнуть, когда ему это нужно. — Сядь. — Да, мой Король, — Шан Цинхуа осторожно опускается на расстоянии вытянутой руки, всё ещё опасаясь. Глупый человек, разве он не понимает, что главная опасность исходит от других демонов, и от людей тоже, особенно от людей из секты. Молчание никогда не напрягало Мобэя, только если это молчание не исходило от Цинхуа. Если тот молчал, значит что-то было не так. «Люди слишком сложные» — думать об этом приходилось часто, его человек был самым непонятным существом, которое только доводилось видеть Мобэй-цзюню. Он тихо вздыхает и пристально глядит на человека, пытаясь понять, что не так. Но отвлекается опять. В последнее время он часто так делает. Цинхуа как-то назвал это «летаю в облаках» или что-то в этом роде. Он демон, и он не умел летать даже на мече, но присутствие человека почти физически отрывало его от земли, так что «летаю в облаках» годилось. Мягкие на вид локоны успели высохнуть, и частые «кудряшки» забавно покачивались туда-сюда. Мобэй не был уверен, что видел такие волосы у кого-нибудь ещё, кроме Цинхуа. Его человек был таким особенным. Огонь свечей и камина бросал свет на выученное наизусть лицо: густые брови, глаза с пушистыми ресницами, немного вздёрнутый вверх нос, несколько едва заметных шрамов, пока тонкие следы морщинок на лбу и у глаз — его человек не скуп на эмоции. И его любимые, на пару с глазами, «веснушки». У демонов такого не было, а у людей он не замечал, но Цинхуа говорил, что они встречаются часто, только их маскируют. «Зачем?» — «Это не считается красивым». Очередная людская глупость. Но его человек не прятал их. Радуя взор своим видом. Он заметил, что эти маленькие точки появляются в одни сезоны чаще, чем в другие, а после их поездок в южные земли точек становилось больше, и они были ярче. Могло ли быть так, что они были не только на лице? Он не знал, но хотел узнать. Тело, скрытое под нижними одеждами, не давало ответов. Тонкая материя скрывала под собой столь многое, сколь многое и показывала. Шан Цинхуа был небольшим. Значительно меньше его, именно поэтому он не бил даже в треть силы. Он не хотел причинять боль. Его человек ценил это достаточно, чтобы показательно не залечивать следы его ухаживаний. Он мог хромать ещё неделю с его аккуратного броска, хотя Мобэй-цзюнь сомневался, что кто-то вообще способен хромать так долго. Это подкупало. Это подстёгивало инстинкты. Это заставляло гневаться, ведь свой заслуженный удар Мобэй так и не получил. Его ухаживания были правильными, долгими и уважительными. Любая демоница оценила бы его подход. Он систематически бил избранника, часто на глазах у других, заявляя свои права. Он приносил ему шкуры убитых зверей, чтобы тот украшал ими свои одежды или комнату. Он защищал его от посягательств других. И всё это на протяжении многих лет. Мобэй-цзюнь был ледяным демоном, но и он начинал закипать со временем. — Мой Король, этот ничтожный слуга сделал что-то не так? — Цинхуа нервно поёрзал, избегая смотреть ему в глаза. Всегда такой заботливый. Только его самоуничижающие речи оставляли странный кислый привкус на языке, хотя произносил их вовсе не Мобэй. Когда-то они, ровно как и его страх, развлекали Мобэй-цзюня, но пора юности прошла, его взгляды изменились. Теперь он не желал, чтобы его избранник бранил сам себя. По прошествии стольких лет грубые слова лишь огорчали. Он плох в описании чувств, но Цинхуа упоминал это слово, и Мобэй думал, что оно может подойти. — Нет, — это была правда. Отчасти. Не вина Цинхуа, что он столь красив. — Тогда, может, моему Королю что-нибудь нужно? — «да, ты на моём ч....» Хватит. С этим пора заканчивать, пока ситуация не вышла из–под контроля. «Если только она изначально не находилась под чужим контролем». Мобэй-цзюнь молчит. Нужно ли ему что-то от этого человека? Видят боги, даже слишком много. Но смеет ли он требовать с него исполнения своих желаний? Никогда. Он мог быть тираном в глазах многих демонов и ещё большего количества людей, но принудить Цинхуа — он бы не смог. Даже если его человек, ответив ему, не захочет делить ложе — он примет. Придётся разобраться со старейшинами, но, в общем-то, какая разница, если Цинхуа будет носить одежды рода и называть его «мужем»? Мысли о столь желанном будущем заставили Мобэй-цзюня почувствовать покалывания на лице и заострённых ушах. Он никогда не желал чего-то столь отчаянно. И никогда столь глупо не проваливался в своих попытках получить нужное. Мобэй помнил своё первое взрослое сражение, тогда он получил несколько шрамов. Не первых, не слишком больших. Они никогда не тревожили его, но служили напоминанием — не всё достаётся легко. Цинхуа тоже был своего рода сражением и тоже был первым. Их битва была другого рода, и шрамы она оставляла совсем иного толка. Иногда он чувствовал, как его сердце сжимается или замирает, стоит Цинхуа сказать что-то или рассмеяться. Мобэй-цзюнь ощущал себя снежинкой под весенним солнцем. Или тем странным человеком, пытавшимся долететь до него. Цинхуа сказал, что он не смог, огонь светила испепелил его. Мобэй не противился свету Цинхуа. Если ему суждено обжечься — такова его судьба. Мягкое прикосновение ко лбу вывело Мобэй-цзюня из транса. Шан Цинхуа сидел ближе, чем раньше, слегка приподнявшись, чтобы лучше дотягиваться. Его пальцы явно старались не задевать метку. «Она тебе не по нраву, Цинхуа?» — Что ты делаешь? — конечно, ему было приятно, всё же Цинхуа не часто позволял себе напрямую прикасаться к своему королю, но знать, что это значит, хотелось. — П-простите, мой Король! Этот ничтожный хотел проверить вашу температуру и совсем забыл о нашей с вами разнице в ней, — лепетал Цинхуа, попытавшись убрать руку. — Тогда тебе следовало думать раньше, чем делать, — Мобэй-цзюнь схватил своего человека за запястье, останавливая. Он возьмёт максимум из того, что ему позволят взять. Всё же Цинхуа сам в ответе за сложившуюся ситуацию. Кто бы мог осудить Мобэя за несдержанность, когда он годами потакал глупым человеческим играм, получая взамен хорошую службу, но не любовь. — Мой Король, что...! От неожиданности Цинхуа даже не вскрикнул, лишь громко выдохнул, встретившись спиной со шкурами. Смотреть на своего человека сверху вниз было привычно, но не в таком положении и не в такой ситуации. Он мог видеть, как страх сменяется непониманием и ещё большим страхом. Цинхуа паниковал. А Мобэй не мог насмотреться. Тот же вид, но ещё лучше. Надоест ли Мобэй-цзюню когда-нибудь смотреть на него? Сбившиеся одежды открывали вид на шею и ключицы. Тонкие кости проглядывали сквозь кожу, и, не удержавшись, Мобэй-цзюнь провёл по ним кончиками пальцев, стараясь не задевать когтями. Он не имел права оставлять такие явные следы принадлежности. Не сейчас. Цинхуа под ним дернулся. Рука в хватке Мобэя тоже, и он отпустил её, боясь, что ненароком сломает. Мобэй перевёл взгляд на лицо Цинхуа. Его глаза были распахнуты, а рот приоткрыт. Вот он, источник, из которого так хотел отведать Мобэй-цзюнь. Он провел рукой вниз по телу Цинхуа, остановившись на его мягком бедре. Наклонившись, он хотел запечатлеть поцелуй на пухлых губах своего человека… и не смог. В последний момент, уткнувшись лицом в сгиб между плечом и шеей, он вдыхал запах мыла и масел, смешанного с чем-то тонким и терпким, принадлежавшем лишь Цинхуа. И даже это было слишком. Сейчас не тот этап, Мобэй-цзюнь не имеет права трогать своего человека так. Не имеет права целовать и ставить метки. «Самоконтроль»,— повторял себе Мобэй, уговаривая убрать руку, сжавшую чужое бедро. «Самоконтроль» — он вдыхает особенно глубоко, стараясь запомнить запах. Уверенности, что ему вообще когда-либо ответят взаимностью, нет. Не после такого. Так что он должен надышаться Цинхуа на долгие годы вперёд. Мобэй-цзюнь отстраняется, медленно садясь обратно, не смотря на Шан Цинхуа. Ему плохо от самого себя. Как он мог убедить хоть кого-то в своём статусе подходящего партнёра, не говоря уже о Цинхуа, если он даже не может себя контролировать? Разумеется, Шан Цинхуа с самого начала знал об этом. И весь его сегодняшний вид лишь способ показать самому Мобэю, насколько он слаб перед своими низменными желаниями. Он всё просчитал: специально не дал возможности ударить ещё раз, чтобы к нему пришлось идти, зная, что сегодня было много работы и разум Мобэй-цзюня будет поглощён усталостью, он подготовил себя и комнату, вызвал ревность и… Да, его человек умён. Он должен был догадаться. — Мой Король! — громкий оклик заставляет приподнять голову. Отчего-то Цинхуа расплывается перед глазами, и Мобэй моргает. Всё проходит, но нечёткость вновь возвращается. Ощущение влаги на щеках стало неожиданностью. Ещё большей неожиданностью стал Цинхуа, обеспокоенно заглядывающий ему в глаза, будто ищущий там ответ, и его ладони, стирающие слёзы с лица Мобэя. Разве он не должен сейчас насмехаться над ним и его слабостью? — Мой Король, прошу, что происходит? Вы пугаете меня. Ох. Признание ледяными стрелами пронзает сердце Мобэя. Его человек боится его прикосновений, боится его несдержанности. Он не может винить его в этом. Люди куда слабее демонов, если Мобэй в какой-то момент забудется, он причинит боль Цинхуа. И сейчас его отделял лишь шаг от этого. — Цинхуа, — кажется, это всё, что мог произнести Мобэй-цзюнь. Лишь одно имя: как ответ, как вопрос, как молитва. В отличие от богов, Цинхуа отвечал на зов Мобэй-цзюня. Хотя его жестокость мало чем отличалась от жестокости небожителей, если не была хуже. — Да, мой Король. Я здесь. Расскажите, что случилось. Я не смогу вам помочь, не зная причины, — он и сам был на грани слёз. Мобэй чувствовал подрагивающие пальцы и сбившееся дыхание Цинхуа. — Причина? — разве он не знает причину? Насколько Шан Цинхуа хороший актёр, раз так правдоподобно изображает непричастность к происходящему? — Причина — это ты, — Шан Цинхуа. Он старался держать голос, но тот подвёл его, надтреснувшись, подобно тонкому льду под неосторожным шагом. Его человек замер. — Мой Король, я хочу сделать кое-что, но не знаю, насколько это будет оценено вами, — вот и всё. Сейчас он ему скажет, что официально отвергает ухаживания. — Прошу вас, пообещайте, что не будете сердиться на этого слугу за столь большую дерзость. — Мг, — на большее Мобэй-цзюня не хватило. Слабый утвердительный звук. И таков повелитель Севера? Его дядя может ликовать. — Тогда закройте глаза, мой Король, — если Цинхуа выбрал именно этот момент для убийства, то, что же, он был абсолютно прав в своём выборе. Мобэй закрывает глаза, готовясь к атаке. Её не происходит. Вместо неё — едва ощутимое прикосновение к губам. Потом ещё раз. И ещё. Мобэй, не выдержав, открывает глаза. Его человек, залитый румянцем, с лёгким испугом, но полными довольства глазами, смотрит на него. Что-то щёлкает в голове. Он получил ответ, не удар, но он и его добьётся. Только позже. А пока… Цинхуа перемещается на бёдра Мобэй-цзюня. Они встречаются на полпути, осторожно исследуя друг друга. Неторопливые движения, жар чужого рта, юркий язык — всё так ново. И так приятно. И от этого Цинхуа бегал столько времени? Если у Мобэй-цзюня всё же есть шанс, он покажет ему, через что тот заставил его пройти. Не пытками. Не совсем ими. Он будет доводить своего человека до конца столько раз, сколько тот не отвечал на его ухаживания, а потом будет повторять это уже в качестве акта любви и принадлежности друг другу. Когда Цинхуа прикусывает его губу, Мобэй издаёт удивлённый горловой звук. Цинхуа вторит ему мягким вибрирующим стоном. Оторвавшись от губ Мобэя, Цинхуа зарывается пальцами в черные густые волосы, слегка оттягивая их назад, открывая доступ к шее. Язык оставляет горящий след. Но зубы, сомкнувшиеся на его коже, стали для Мобэй-цзюня шоком. Они ведь ещё не заключили официальную помолвку. «Цинхуа, что же ты творишь?» Последняя здравая мысль проносится в голове, а затем мир Мобэй-цзюня начинает уплывать. Он не знает, что будет хуже, если он сорвётся и возьмёт Цинхуа раньше дозволенного или потеряет сознание от переизбытка чувств. Он выбирает третий путь — побег. — Я ухожу, — Мобэй-цзюнь осторожно отстраняет своего человека и, не удержавшись, целует вновь. — Мой Король? — удивление и обида? Он имеет право обижаться, всё же последний поцелуй Мобэй украл без прямого дозволения. — Мы поговорим завтра, Цинхуа. Будь готов, — он поднимается и быстро, насколько возможно при головокружении, выходит из чужих комнат. Мобэй-цзюнь слышит звуки за дверью, но он не в силах прислушаться или вернуться. Вместо этого он идёт в свою спальню. Кажется, ледяная ванна ему уже не поможет.