dreams where you’re murdered

      «Понимаешь, после травмы, физической, душевной, какой угодно, всегда хочется верить, что если бы ты послушался предчувствия (а в таких случаях почти всегда воображаешь, что предчувствие было), то ничего бы не случилось; и тем не менее, если бы даже я предвидел дальнейшее совершенно точно, это не остановило бы меня ни на секунду: в жизни каждого случаются положения, когда человек — всего лишь ниточка в вышивке, своевольно сочиняемой… кем, мне сказать? Богом?»       — Почему вы считаете, что трагедия с вашим другом произошла потому, что вы ему доверились?       — Просто предчувствие, — Гельмут пожал плечами.       — А после этого вы рассказывали кому-либо свой секрет?       — Да.       — И что случилось? Повторилось ли то, что случилось с вашим другом?       — Нет… пока нет.       — А почему должно?       …       Он прикоснулся к экрану телефона, заставив его зажечься, но не увидел никаких новых сообщений. Горечь подступила к горлу. Гельмут сделал глубокий вдох и напомнил себе, что не в силах повлиять на желание другого человека. Он прекрасно понимал, почему ответа нет. Ведь, на самом деле, он сам был во всем виноват. У него был шанс на счастье, а он от него отказался. Он оттолкнул Джеймса и буквально обозвал его лжецом, потому что только так его психика спасала его от страха, что его снова ранят. Будто, если он первый все разрушит, будет менее больно.       — Вы буквально решили за другого человека, что он хочет вас бросить. А он, возможно, испытывал к вам совершенно противоположные чувства. Вы не умеете читать мысли. Все ваши «догадки» — это собственные проекции, которые могут не иметь ничего общего с реальностью. Выводы стоит делать только на поступках, а не своих подсознательных страхах, которые появились из прошлого опыта. Детства, юности. Предательства тех, кто, казалось, должен быть самым близким человеком, пока вы росли.       Назвать вещи своими именами было не так больно, как осознать, что совершенного не исправить и, возможно, их былые отношения не вернуть назад. Очередная ошибка. Как же много он их совершил. И самое ужасное в том, что он был уверен, что хорошие воспоминания будут прокручиваться в его голове каждый раз, когда его взгляд упадет на бутылку вина или черную рубашку в витрине магазина, пока однажды эти воспоминания не обратятся в яд. Сможет ли он после этого выжить и как скоро оправится?       — Мир — это не поле боя, это не вечная война. Головой вы будто на фронте, где следует пригибаться от снарядов и спасаться, а это все давно стоило оставить позади, вступить в мирную жизнь. В мирной жизни вас не окружают враги. Но вы отталкиваете от себя людей, Гельмут. Вы выбираете одиночество. Ваше право. Но, мне кажется, вы хотите любви… хотите быть понятым.       Он не мог позвонить Джеймсу, навязав разговор, поэтому выбрал переписку — оставил за собеседником право выбора, общаться или нет. Гельмут просто не мог оставить их отношения на многоточии, он укрепился в идее, что должен что-то предпринять, чтобы разрешить ситуацию в ту или иную сторону. Навсегда разойтись или… надежду не убить парой выстрелов в упор.       Многие считали его смелым. Но смелость — это не внутреннее ощущение, предшествующее поступку, смелость — это навык. И Гельмут знал, что, чтобы сделать шаг вперед, нужно ни о чем не думать, тогда не успеешь испугаться. И он сделал маленький шаг — одно сообщение — на который оказалось решиться сложнее, чем на инстинктивный бросок вперед той зимой. Потому что он слишком много думал. В бою он всегда морально готовился умереть, а сейчас он был жив, и никакой исход события не мог этого изменить. Смерть не требует усилий, а вот жизнь — порой невообразимых. Когда кажется, что одно слово может порезать ржавым ножом, оставляя рану гноиться. Но это лишь иллюзия зависшей над головой опасности, которая, как дым, развеется одним движением руки.       Он отправился в магазин, потому что ему было невыносимо сидеть дома. Он не спешил, прогуливаясь между стеллажами и рассматривая продукты, которые он раньше не покупал и не пробовал. Может, что-то новое улучшит его настроение — еда самый простой источник дофамина. Гельмут купил все для жаркого, решив, что все равно сегодня будет готовить большую кастрюлю — если что, останется на завтра.       Кулинария его всегда отвлекала. Он нарезал шампиньоны, а диалог персонажей какой-то мелодрамы, идущей по телевизору, разбавлял тишину. На другом канале шел боевик, но сегодня хотелось спокойствия. Поесть горячий ужин, выпить бокал вина и устроиться в мягкой кровати, может быть, даже с книжкой. Лучше чужой голос в голове будет проговаривать чужие мысли и чужую жизнь.       Когда раздался стук в дверь, он сперва подумал, что это прозвучало из телевизора. Но стук повторился. Гельмут отложил лопатку и убавил огонь на плите. За те несколько секунд, в которые он преодолевал расстояние до двери, он практически убедил себя, что это сосед пришел отдать пакетик приправ, которые он по возвращении домой обронил в коридоре, когда доставал ключи. Но на пороге стоял Джеймс.       Он держал в руках бумажный пакет, нервно теребя за край, а между бровей у него пролегала морщинка озадаченности, а не привычной хмурости.       Гельмут в мгновение ощутил, как абсолютно все проблемы рассеялись в воздухе. Все, о чем он беспокоился, не имело больше никакого значения. Баки пришел к нему. Пусть не ответил, но пришел. Или ответил, а он за шипением сковороды и шумом телевизора не услышал жужжание телефона?       — Заходи. Ты немного рано, я не успел… — пробормотал Гельмут.       — Мне уйти и вернуться позже? — спросил Баки, переступая порог.       — Нет! — поспешно отреагировал Гельмут, — конечно нет. Это все моя ошибка. Но мы пока можем выпить вина…       — Ты не оставляешь надежд меня споить, — усмехнулся Джеймс.       — Нет. Я просто маскирую свой алкоголизм компанией, — Гельмут развел руки в стороны и прошел вместе с гостем в кухню. Он достал из шкафа охлажденное вино и отдал Баки открыть бутылку, а сам вернулся к готовке. Прибавил обратно огонь, быстро закинул шампиньоны на сковороду, чтобы слегка поджарить перед добавлением в основное блюдо.       — Надеюсь, оно сочетается с пирожными, которые я принес, — произнес Баки, когда пробка с тихим хлопком покинула горлышко бутылки. — Тебе чем-нибудь помочь?       — Я почти закончил с основным, но нужно будет подождать полчаса… Я не рассчитал время, потому что не ждал тебя.       — Я сам не знал, что приду. Но проходил мимо и увидел свет в твоем окне…       Да, просто проходил мимо, чисто случайно оказавшись на противоположном конце города. Но Гельмут не стал это комментировать, а просто достал бокалы, которые только сегодня купил, потому что они приглянулись ему узором.       Джеймс выглядел грустным и задумчиво смаковал на языке мягкий вкус мерло. Яркий шираз Гельмут рассчитывал распить вместе с ужином. Они даже не стали садиться за стол, оставшись у кухонной стойки и слушая, как булькает кастрюля с жаркое. Он не знал, о чем разговаривать с Баки, а о работе не хотелось. Он слишком много наворотил дел.       — Как ты спишь? — спросил Гельмут то, что давно не давало ему покоя, но было трусливо запрятано под одеждами безразличия. Прошло столько дней с тех пор, как он отдавал желаемый Баки приказ заснуть. Как он чувствует себя после ранения, оставившего очередной след совсем не на теле? — Тебе снятся кошмары?       Озвучив это, Гельмуту показалось, что он зашел на запретную территорию — хрупкую, как стекло. Любое неверное движение — и оно под ногами треснет, опрокинет и воткнется в кожу.       — Постоянно, — качнул головой Джеймс, практически не взяв паузу для раздумий. Это был поразительный факт откровения. Не меньший, чем то, что Джеймс страдает точно так же, как Гельмут. Он догадывался, но всегда боялся спросить.       — И как ты справляешься с ними? — у него сердце на секунду замерло, стоило сделать еще один шаг в запретное. И Джеймс ему это позволил.       — Я… просто знаю, что они ненастоящие. И неважно, снились они или нет, днем они не имеют значения. И не имеют надо мной власти, — Джеймс говорил так беспечно, что, если бы Гельмут не испытывал таких же мук со снами, он бы подумал, что Джеймс лжет.       Гельмут не мог представить, как можно не обращать внимание на то, что регулярно будто загоняет между извилин занозы, каждый раз в новые области. Он всегда просыпался вымотанным, с плохим настроением, и это точно влияло на все, что он делал, а именно — сколько совершил ошибок.       — А еще они мне не снились в те дни, когда ты меня целовал.       Гельмут, отчаянно набравший в рот вина, несколько секунд не мог его проглотить. Только сделав это, он поднял глаза на Джеймса. Зачем он это говорит?       И вдруг Джеймс рассмеялся.       — Тебя так легко смутить, — сказал он, проглатывая остатки вина в бокале, будто это сок.       — Ты нашел средство, чтобы наконец-то пьянеть от алкоголя? — Гельмут в ответ улыбнулся, скрывая растерянность. Джеймс играл с ним, но это ведь не значило, что он соврал? Гельмут нервно облизнул губы.       — Если бы. Я тебе завидую в этом плане.       Гельмут хмыкнул. Он понимал, как иногда тянет скинуть всю тяжесть цепей, которыми каждый из них был скован в прошлом и тащил за собой, по пути с трудом откалывая звенья. Ему казалось, что он скинул цепь, но строгий ошейник все еще лежит у него вокруг шеи, готовый впиться в кожу, стоит ему слишком резко дернуться вперед.       — А ты… у тебя мелькала мысль попробовать какие-нибудь препараты? — он спрашивал не потому, что хотел подтолкнуть к чему-то. Ему хотелось сравнить их с Джеймсом ощущения и восприятие. Потому что тот будто справлялся лучше него.       — Честно? Иногда, — Джеймс взял бутылку и плавным движением стал наполнять свой бокал, — но я помню, что они приносили только вред. Я не хочу себя травить. Я хочу сосредоточиться только на приятном. У нас в мире и так слишком много плохого, зачем еще добавлять.       Гельмут улыбнулся и взглянул на него. В топазе глаз Джеймса навсегда застыла меланхолия. Захотелось протянуть руку через стол и погладить его по небритой щеке, но он сдержался.       — Это было одной из причин, почему ты ушел из Конгресса? Твои плохие ощущения.       — Думаю, да.       — Я буду скучать по твоим рубашкам, — произнес Гельмут, качнув головой.       — Почему? Без них я нравился тебе больше, — на лице Джеймса медленно растягивалась самодовольная ухмылка, которая сбивала градус серьезного разговора.       — Ты со мной флиртуешь? — Гельмут решил, что теперь пора ответить на его подкол.       — Может быть.       Он выпил мало, но от прямого взгляда собеседника у него подкашивались ноги, и сложно было разобрать — это страх или влечение. Мортидо и либидо частенько переплетены. Гельмут поднес бокал ко рту, только сейчас заметив, что полностью его опустошил. Нужно было что-то говорить или делать, а у него не было ни одного оправдания для паузы.       — Я был с тобой жесток. И я не понимаю, почему ты это делаешь… — Гельмуту больших усилий стоило признаться. Он опустил взгляд, чтобы отставить бокал на кухонную стойку, но продолжать держать его за ножку.       — Потому что я вижу, что ты такой же двинутый, как и я.       Уголок губ дернулся в попытке улыбки. Было бы смешно, если бы не было горькой правдой.       — Мы же друг друга разрушим. Я наврежу тебе, — тихо выдохнул он.       — Суперсолдату не так-то просто навредить. Ты пытался. Но тебе не удалось, — Баки качнул головой, — остальное было испорчено еще до тебя.       Гельмут вздохнул, наклонил голову, рассматривая Баки. Как давно он видел все уязвимости и травмы бывшего барона? Видел и не отворачивался от него. Ему хотелось сбежать, закрыться, но его душа давно была распахнута — он сам раскромсал в мясо и перемолол кости своей грудной клетки, просто не опускал взгляд, чтобы не замечать, насколько на виду и беззащитно его сердце. Можно протянуть руку и вырвать его. Но взгляд Баки ощущался как легкое прикосновение — сердце испуганно замирало от каждого малейшего движения.       Баки сократил между ними расстояние, обойдя стойку. Он поднял руку и провел стальными теплыми пальцами вдоль проглядывающей в вороте рубашки золотой цепочки на шее Гельмута, задевая кожу.       — Ты всегда с этим кулоном и цепочкой. Он что-то значит? — тихо произнес он.       — Мне его подарила жена. Он для меня как талисман, — ответил Гельмут. Он настолько привык к цепочке, что перестал замечать, что на его шее что-то есть.       Пальцы поднялись выше, и Гельмут сам наклонил голову, чтобы приластиться к ладони. Металл казался гладким как шелк, и Гельмут невольно прикрыл глаза на пару секунд.       Баки — не наказание, которое он сам себе придумал. Он тот подарок, который помог ему отгоревать и снова почувствовать себя живым. Тот, кто заставил избавиться от похмелья ненависти, заставил сомневаться в своих заскорузлых убеждениях и в конечном итоге начать двигаться. Тот, кто всегда говорил ему правду, какой бы она ни была. Гельмут взял бокал из чужой руки и полностью опустошил в несколько глотков — ему нужна была вся смелость. Он подался вперед, прижимаясь к губам Баки, и тот без колебаний углубил поцелуй, притягивая к себе Гельмута, будто только этого и ждал. Бокал куда-то исчез из его рук, но он не услышал звона — может, попросту оглох от звука своего сердцебиения.       Он отдалился отдышаться несколько секунд, пока пальцы расстегивали ремень на джинсах Баки. Тот, как опьяненный, наблюдал за его действиями, едва касаясь плеч, чтобы не мешать. Гельмут сглотнул, облизнул губы, а затем дернул его штаны вниз, одновременно опускаясь на колени и поражаясь своей смелости.       Он давно раздумывал над этим жестом, но что-то мешало ему решиться. Мысли. Мысли — вот помехи. Он обхватил губами чужой член, расслабляя язык, и заскользил по всей длине. Твердый, словно из металла, ему потребовалось всего пара секунд, чтобы полностью встать. Баки, не ожидав такого энтузиазма, ухватился за край столешницы. Гельмут постарался заглотнуть его член как можно глубже. Он так давно делал это последний раз, что немного подзабыл, но это не мешало его желанию доставить Баки удовольствие, и, судя по вырвавшемуся стону, ему это удавалось. Гельмут никогда прежде не слышал от него такого звука — вздоха, смешанного с восторгом и удивлением, приглушенного поспешно прикусанными губами. Гельмут ждал, что Баки положит ладонь на его затылок, надавит и заставит задохнуться, но он к нему даже не прикасался.       Гельмут выпустил член изо рта и поднялся — он боялся не справиться, потому что не знал какие-то приемы и не обладал особой техникой, да и суставы колен в его возрасте не любили твердые поверхности.       — На диван… или… — выдохнул он.       Баки приоткрыл глаза и обхватил Гельмута за затылок, резко притягивая к себе.       — Это ты так прощения решил попросить?       — А что, ужина недостаточно?       — Нет… — выдохнул Баки ему прямо в губы, — ты так легко не отделаешься.       — Ты сам решил ко мне прийти.       Баки в ответ на кокетливую язвительность прикусил его за шею. Гельмут ахнул от неожиданности и приятной легкой боли, мгновенно отрезвившей его. Баки отпустил его и кое-как подтянул штаны, чтобы переместиться в другую комнату. Гельмут отвлекся всего на секунду, чтобы выключить плиту — хотелось быть в пожаре на простынях, а не отвлекаться на настоящий.       И они оказались в спальне, привычной и уютной. Гельмут был еще достаточно трезв, поэтому самостоятельно справился с пуговицами на рубашке, пока Баки стягивал с себя футболку, решительно и без колебаний, а затем штаны. Гельмут упал на кровать, когда чужие руки помогли ему расправиться с остальной одеждой. Фантазия тут же нарисовала, что с такой же ловкостью и аккуратностью он разбирает оружие после миссий. О, как бы он хотел однажды за этим понаблюдать. Не мельком, как обычно, а во всех деталях.       Баки забрался на постель следом за Гельмутом, но не повалил его на одеяло, а усадил к себе на бедра, прижавшись грудью к груди. Между ними не было ни одежды, ни тонкого латекса, и горячая головка члена упиралась Гельмуту между ягодицами, и хватило бы одного сильного движения, чтобы соединить их тела. Но Гельмут не спешил, он зарылся обеими ладонями в волосы любовника, откидывая их назад и открывая лицо. У Баки были очень красивые губы, которые хотелось целовать медленно.       Обнимать его, прикасаться к теплой коже ощущалось гораздо интимнее, чем секс. Знать и чувствовать, что он с ним — хочет быть с ним, несмотря ни на что. Видеть, как он заглядывает в глаза, молчаливо умоляя больше не сбегать. В каждом поцелуе Гельмута, отпечатанном на шеке, изгибе челюсти, губах звучало молчаливое «да». Он будет самоубийцей, если позволит себе еще раз исчезнуть.       Баки толкнулся бедрами, сдвигаясь в сторону изголовья кровати, а затем наклонился к тумбочке. Гельмут неохотно оторвался от поцелуев, когда чужая рука скользнула между их животов и нашла его член. Баки раскатал презерватив на нем, решив не обсуждать их позиции.       — Ты точно хочешь так?       Новый опыт будоражил. Он не думал, что Баки когда-либо позволит ему такое. Не после того, что, как подозревал Гельмут, случилось с Баки в прошлом. Баки опустился на одеяло, потянув за собой Гельмута, и тот, устраиваясь между его ног, только сейчас заметил, что от тяжелого ранения на животе Солдата не осталось никакого следа. А вот царапина на бедре у Гельмута, за которое ухватился Баки, все еще была затянута корочкой. До ближайшего похода в душ.       Он был такой тугой, несмотря на количество вылитого лубриканта. Гельмут сжал ладони на ногах у Баки, когда, наконец, вошел до конца. Баки, закинув руки за голову, ухватился за изголовье кровати и закрыл глаза, когда Гельмут начал неспешно двигаться. Солдат умел молчать и глотать протесты, и Гельмуту не хотелось, чтобы Баки терпел боль или неудобства, если он случайно будет небрежным. Тело Баки было податливым, и Гельмут очень старался отслеживать малейшие реакции любовника. Его губы были так соблазнительно распахнуты, что Гельмут не удержался и потянулся вперед, наклонился за поцелуем. Баки недовольно простонал, двинув бедрами — ему не понравилась заминка.       Он разорвал поцелуй, упершись ладонями в грудь Гельмута, отчего тот подумал, что сделал что-то не так. Баки развернулся, встав на четвереньки, лучше любых слов показывая, насколько он ему доверяет. Гельмут прижался к его бедрам, завороженный прекрасным видом его сильной спины. Он повел ладонью по изгибам мышц, поражаясь, как вселенная смогла сотворить это совершенство, подобное которому высекали в мраморе греческие скульпторы, а Баки — не обзавелся ни одним изъяном до получения сыворотки. О своих шрамах Гельмут уже не помнил и не обращал внимания, не считал их привлекательными. Это были истории. Которые, хотелось бы, чтобы никогда не случились.       Теперь Баки был расслаблен — ласками, плавными движениями, и Гельмут позволил себе слегка ускориться. Контроль, который часто был в его руках, никогда не ощущался так, как сейчас — он был добровольный, желанный. А он впервые не хотел ничего говорить, чтобы это не было похоже на приказ.       — Жестче, — вдруг донесся голос Баки, и Гельмут от неожиданности замедлился. Из-за требования было не разобрать, кто на самом деле руководит процессом.       — Я не хочу причинять тебе боль, — с долей растерянности ответил он.       — Ты не сделаешь мне больно.       — Я не хочу. Лучше я сделаю тебе еще приятнее, — Гельмут наклонился, прикасаясь губами к влажной спине Баки, а затем переместил руку на живот.       Одновременно следуя хаотичными поцелуями по лопаткам, он поглаживал пах Баки и чувствовал, как тот сильнее развел ноги, поддаваясь ласке. Баки глушил стон, будто это что-то стыдное, то расслаблялся, то напрягался, изгибался в особых моментах наслаждения. Таким Солдата Гельмут еще не видел — жаждущим его прикосновений, полностью разомлевшим оттого, что отдал контроль другому. Гельмут понимал желания Баки — поддаться чужой силе, раствориться в ощущении, что от тебя мало что зависит, позволить другому выбирать. И Гельмут решил сделать то, что обычно хотел получить сам.       Он резко толкнулся бедрами, и Баки не выдержал, сладко застонал, закинув голову назад. Гельмут запустил руку в его волосы, сжав пальцы, в затем двинулся быстрее, еще и еще, наконец, не сдерживая ни себя, ни чужой оргазм. Баки бурно кончал на одеяло, сжимая член Гельмута тугим кольцом мышц и не позволяя ему отложить свою разрядку. Хотя Гельмут бы с удовольствием посмотрел, как утомленный сладкой пыткой Баки позволяет ему перевернуть себя на спину и вновь довести до края. Несмотря на отличное воображение, он хотел видеть, как Баки жадно хватает ртом воздух, сходя с ума от его проявлений любви.       Но пока Баки лежал рядом с ним на постели, прижимая Гельмута к себе, оглаживая плечи. Его горячее дыхание ударялось об изгиб шеи Гельмута, и по взмокшей спине бежали приятные мурашки. Казалось, Баки скучал по человеческому теплу и не мог насытиться прикосновениями. Он будто наверстывал упущенное, будто отчаянно пытался согреться после всех тех лет заморозок и одиночества.       И Гельмут понимал его. Он думал, что со смертью жены и сына ему вырвали сердце. Но оказалось, что оно просто заковалось льдом до того момента, пока Баки не поцеловал его там, на пляже. И Гельмут почувствовал, что оно забилось так сильно, как не билось очень давно. С таким волнением, что ему сложно было дышать. Так же, как в боях, когда он оказывался на передовой и находился в одной минуте или метре от смерти…       Но эта смерть была другой. Французы, придумавшие ей название, определенно что-то знали. La petite mort была иной. Кажется, Гельмут запутался в своих чувствах и, когда доводил Баки до нервного срыва, на самом деле стремился не к настоящей смерти.       Ему точно нужна была не такая. В настоящей смерти он не испытал бы ничего.       Гельмут открыл глаза, когда первые бледные лучи солнца заполнили комнату через не задернутые шторы. Он не знал, что его разбудило, сколько прошло времени, поэтому несколько секунд рассматривал потолок и люстру в восточном стиле, которую долго выбирал для этой квартиры и сомневался, стоит ли заморачиваться с мелочами на случай, если он не задержится в этом городе. Гельмут провел рукой под одеялом, и его сердце вдруг резко ударило в ребра, когда страшная мысль еще не успела сформироваться в голове. Гельмут рывком сел на постели, судорожно оглядываясь по сторонам. Его горло будто сдавила невидимая стальная рука.       Баки нет. И не было. Он не соглашался на ужин, не приходил сюда, не прощал его. И это, наверное, самый ужасный кошмар из всех, что ему снились. Потому что нет ничего страшнее, чем надежда, которая не оправдалась.       Гельмут зажмурился, стискивая кулаки и сдерживая внутри злобную волну негодования, ненависти к самому себе. Он сделал первый равномерный вдох, пытаясь усмирить сердце, обвитое колючей проволокой, а затем поднялся с кровати, чтобы задернуть шторы и остаться лежать в постели в полной темноте. Под ноги ему попалась какая-то ткань, и он чуть не споткнулся и не улетел затылком на угол тумбочки. Гельмут поднял черную футболку и нахмурился, пытаясь вспомнить, была ли такая в его гардеробе.       Не доверяя своей памяти, он прижал ее к носу, вдыхая аромат дезодоранта — сладкий — ваниль и тропические фрукты. Реальный. Пальцы вцепились ткань, Гельмут прижал футболку Баки к себе. Он хотел в ней задохнуться.       — Я тебя разбудил? — раздался тихий голос со стороны двери. — Я убрал ужин в холодильник, чтобы не испортился.       Темный силуэт двинулся в комнату и обрел черты Баки, в глазах которого читался неподдельный интерес при виде Гельмута, обнимающего его футболку.       — Но если хочешь, можем устроить ночной перекус.       — Нет… давай лучше спать.       Гельмут нехотя отпустил футболку, будто боялся, что, стоит разжать руку, вся иллюзия развеется и он останется в комнате один. Но Баки притянул его к себе, укрыл обратно одеялом и уткнулся в изгиб шеи. И Гельмут прикрыл глаза, впервые с нетерпением ожидая утра. Потому что знал, что они проснутся вместе.