6
18 апреля 2026 г., 21:00
Гельмут сложил ладони лодочкой под краном, а затем обдал лицо прохладной водой. Он плохо спал последние несколько дней, хотя и в своей постели. Ему больше не нужно было сбегать из своей квартиры, так как он был уверен — Баки не вернется. Он отправлял сообщения команде, спрашивая о делах, и думал, когда ему оповестить об отпуске. Очередном внеплановом отпуске. Из которого он может не вернуться. Купит дом где-нибудь в пригороде Берлина, заведет собаку и запишется в библиотеку, затем познакомится с соседями и будет обмениваться с ними подарками на Рождество. Так, наверное, выглядит пенсия? На которую ему не хотелось уходить. Это время всегда казалось таким далеким. Наверное, из-за того, что он не был способен ничего не делать, он и решил собрать и возглавить команду. Гельмут не представлял, как будет избегать чтения новостей и останавливать в себе порывы вмешаться в события. Но всему надо когда-нибудь учиться, правда?
В ванной был настолько сухой воздух, что через несколько секунд на лице не ощущалось влаги и вытираться полотенцем не пришлось. Гельмут поднял глаза и начал рассматривать свое отражение, пытаясь прикинуть, когда ему уже следует побрить лицо, потому что щетина превращалась в неряшливую бороду. Но в этом не было особого смысла, потому что не было желания.
…открывая другого, большинство людей испытывают иллюзию открытия самих себя: глаза другого отражают их истинную чудную ценность. Такое чувство было у Джоула, и было оно ни с чем не сравнимо, это счастье, подлинное или мнимое, — оттого, что он впервые совершенно отчетливо видел друга. И он больше не хотел никакой ответственности, он хотел вверить себя другу и, как сейчас, на ложе скорби, зависеть от него самой своей жизнью. В результате созерцание себя в зеркале стало делом мучительным: теперь словно бы только один глаз искал там признаков взросления, другой же, и все более внимательный, заглядывал внутрь, с надеждой, что его обладатель навсегда останется таким, как сейчас.
Когда Гельмут прочитал книгу, он не понимал, что чувствует от этого абзаца. Но тот почему-то застрял у него в голове. Гельмут повторял его, разбирал на предложения и отдельные фразы, пытаясь найти то самое, что не дает ему покоя, но не мог. Он запутался.
Под глазами виднелись небольшие синяки, отчего лицо казалось осунувшимся. Пройдет. Он рассматривал свое отражение в зеркале, пытаясь вспомнить, каким видел себя двадцать лет назад. Он мог взглянуть на фотографии — это было легко. Но никак не мог визуализировать себя молодого в отражении. Существовал только Гельмут, который слишком много пережил и прошел через авантюры, в которые не следовало лезть изначально.
Внезапно он заметил позади себя темный силуэт и резко обернулся. Его прошиб ток, но всего на секунду, потому что вскоре он осознал, что в дверном проеме никого нет. Это всего лишь его халат, висящий на вешалке. Гельмут прикрыл глаза, выдыхая напряжение.
С тех пор, как они с Баки расстались, ему снились дурные сны, пусть и без убийств, но он никак не мог расслабиться. Раз за разом в его голове возникали воспоминания, накладывались друг на друга, иногда приобретая новые детали. Он думал о том, как мог поступить умнее. Затем углублялся в прошлое еще больше и приходил к выводу, что, сбежав из Рафта, не стоило тогда приходить к Баки. Надо было сразу исчезнуть. Но уже ничего не изменишь.
Конечно, были и хорошие моменты между ними, но сейчас они ощущались фальшивыми. Тогда, когда Баки его впервые поцеловал на пляже, все с ног на голову перевернулось. А затем поцеловал по-настоящему. Как же Гельмут скучал по тем моментам, когда он не был способен думать, а потому — наслаждался ими. У него был миллион возможностей сбежать, но он тянул. Почему?
Размешивая сахар в чашке ароматного кофе, Гельмут смотрел на винный шкаф и испытывал тягучее желание напиться. Да, уже можно, уже полдень — он в последнее время продолжал лежать в постели, что-нибудь лениво читая или просматривая бесполезные ролики в интернете, пока желудок не напоминал, что нужно позавтракать. Но Гельмут сопротивлялся порыву достать бутылочку мерло, потому что понимал, что одной дело не ограничится. А он помнил, что это желание — один из «механизмов преодоления», и никакое количество вина не сделает ему лучше, даже если один глоток расслабит застывшие в напряжении нервы. Напротив — усугубит.
Он включил телевизор, только чтобы не оставаться со своими мыслями наедине — любые шоу и передачи должны были разбить их звуками. Земо остановился на выпуске новостей — репортер повторял, что мэр Нью-Йорка выразил благодарность команде «Новых Мстителей» за предотвращение угрозы.
Едва уловимая улыбка коснулась губ Земо. Теперь и Джеймс получит то, чего добивался — внимания к своим усилиям. С его мнением будут считаться. Наверное. Земо не слишком верил, что люди в накрахмаленных рубашках будут слушать Джеймса, но обычные граждане — вот, в ком на самом деле заключена сила. Они прогнут парламент, если придется. И эти люди видели, что единственные, кто заботится об их благополучии, это «Новые Мстители». Люди любят ставить на пьедестал суперсолдатов. Изначально Баки был обычным парнем из Бруклина, то есть своим. Он идеальный кандидат.
Но почему-то Земо не испытал того удовольствия от победы, на которое рассчитывал. Nihim illi seerat ad regnandum praeter regnum, — «для царствования ему недоставало лишь царства». Гельмуту, может, прежде чего-то такого хотелось, власти, контроля, но не сейчас. Он не видел в этом смысла. Команда великолепно справляется без него. Он может уйти.
***
Он сделал глубокий вдох, остановившись у ограждения на променаде набережной Кони-Айленда. В последний раз он был здесь ночью вместе с Баки, и в дневном свете место выглядело иным. Люди, вырвавшись из душных офисов, спешили погреться под теплым весенним солнцем. Гельмут не очень хорошо знал город, поэтому выбрал прийти именно сюда, к самому привычному месту, как посоветовала ему психотерапевт.
Изоляция в последние годы стала для Гельмута домом. Он никогда не отказывался от прогулок во дворе, когда отбывал срок, потому что и прогулками это можно было назвать с натяжкой. И долгое время его манила мысль о настоящей свободе. Но, больше не наблюдая перед собой решетки, он ловил странное ощущение растерянности и пустоты. Мир был слишком большим и незнакомым. Будто серьезно шагнул вперед, пока Земо находился в четырех стенах, погруженный в бесчисленные вселенные книг, из которых мог в любой момент вынырнуть. Ощущение было ложное. Мир оставался тем же.
Психотерапевт объяснила, что, когда человек находится долгое время в одной обстановке, в замкнутом помещении, его мысли начинают все больше зацикливаться на негативном, превращаясь в воронку, которая неизбежно утянет на дно. И чем дольше он взаперти — тем сложнее из этой воронки выбраться. Как бы ни хотелось остаться дома, ему нужно выходить, нужно гулять, менять окружение. А еще можно вернуться в зал, заняться спортом, чем-нибудь новым, например, скалолазанием.
В тот раз, когда они ночью гуляли по этому пляжу, Баки говорил о его одиночестве и был прав. Гельмут порвал все свои прошлые связи, потому что не планировал больше жить. У него больше не было друзей, с которыми можно было пообщаться, а свою команду вряд ли таковыми можно назвать. Они лишь наемные работники. Был один человек, с которым Гельмут бы сейчас хотел поговорить, но он сам оборвал их общение.
Он побрел вдоль по набережной мимо аттракционов, от которых доносился радостно-испуганный визг. Гельмут размышлял о том, что ему говорили на сеансах, но на что ему потребовалось несколько дней для осознания.
Новая терапевт была женщиной примерно его возраста, с тонкими губами и темными волосами, завязанными в аккуратный пучок. Не будь Гельмут пациентом, он бы, наверное, захотел с ней познакомиться. Не то чтобы всерьез, но потому что чувствовал себя одиноким. Он и без чужой подсказки понял, что бросаться к любому человеку, как голодная собака на кость, нельзя, себя нужно притормозить, чтобы быть с холодной головой. Это не его настоящее желание. Тем более, как он позже честно себе ответил, вряд ли смог поддерживать отношения. Ему хотелось глубины, но она была для него невозможной.
Поэтому он рассказал все, уже не стесняясь упоминать пол человека, с которым был связан — в этом современном мире его многие поймут. Женщине и не нужны были уточнения, она прочитала все знаки и намеки. И она задала вопрос, который он должен был обдумать: Гельмут в тот момент действительно хотел уйти от Баки или ему просто было слишком много этого человека?
В горле встал ком. Именно из-за таких вопросов, которые игнорировал его мозг, он и обратился к человеку постороннему, незаинтересованному. И сейчас наедине с собой, но среди толпы, Гельмут пытался осмыслить ответ. Он не хотел уходить, ему пришлось, иначе… он даже не мог сказать, что следует за «иначе». Иначе Баки узнает все его слабые стороны? Разглядит, насколько он уязвимый? Да он и без знания всех секретов способен был его придушить, ведь физическое — вот самое уязвимое место для любого солдата. Но почему-то этого не сделал.
Ему хотелось быть с ним. Но ограничить общение, скажем, одним вечером в неделю, потому что боялся не выдержать. Он знал, что Баки хотел большего. Разговоры, которыми Гельмут действительно наслаждался, на следующее утро дергали его нервы. Ему хотелось закрыться. Но Баки просыпался в его постели, шутил, так сладко улыбался. И Гельмут, вспоминая все эти моменты счастья, не понимал, почему его тело так напрягалось, почему он никак не мог расслабиться рядом с ним, не употребляя алкоголь.
Баки тянулся к нему, а Гельмут не понимал — почему. Разве после всего, что с ним произошло в Гидре и сколько его использовали, он не должен был отстраниться от людей? Как он смог измениться? Говорить, доверять, построить товарищеские отношения с Джоном, с которым раньше был в контрах. Сделать так, чтобы Елена его обнимала. Разве так бывает?
У Баки получилось, а у Гельмута нет. Он точно не хотел ни с кем обниматься и ручкаться с бывшими вра… ах, черт. Он ведь уже это сделал. Вышло лицемерно. Он это признает.
Гельмут встал в очередь у пляжного киоска, чтобы купить воды. Какая разница, чего он хочет и как глубоко копается в себе, если Баки назад его не примет. Терапия нужна в первую очередь для успокоения, смирения и понимания, как жить дальше, не совершая прошлых ошибок. Гельмут смотрел на возвышающиеся вдали дома и представлял, что закончит свою прогулку там, если не встретит чего-нибудь интересного по пути.
Он перевел взгляд на меню, чтобы выбрать, может быть, еще и хот-дог, но заметил впереди в очереди знакомый затылок и замер. Баки, забрав свой заказ, развернулся, чтобы уйти. Но цепкий взгляд солдата и шпиона сразу заметил, что за ним следят. Он, наверное, имел даже какое-то внутреннее чутье, скребущее внутри при чужом взгляде.
Баки не ушел, оставшись стоять рядом с киоском, и поглощал свой хот-дог. Земо задушил в себе порыв уйти и, как планировал, купил только воду, потому что никакая еда ему в горло точно не лезла. Как смешно, что на пятом десятке он вынужден учиться отличать свои истинные желания, от рефлексов.
— Как у тебя дела? У вас, — спросил он, взглянув на Джеймса, и открыл бутылку.
— Ты наверняка уже знаешь из новостей. В остальном как всегда, — произнес он, чуть приподняв брови и глядя на Гельмута, будто ждал от него чего-то.
Гельмут замялся. У него внутри все переворачивалось. Терапевт говорила ему отслеживать моменты, когда он говорит «мне все равно». И обычно Земо бы сказал себе «мне все равно, что у них в Башне происходит», но на самом деле это было не так. Он хотел, чтобы Баки рассказал ему еще что-нибудь.
— Ты не против немного поговорить? — неуверенно спросил Гельмут, ожидая отказа. Но Баки пожал плечами, а затем легким кивком позвал его в сторону скамейки.
Гельмут пил воду, заполняя неловкое молчание между ними. Баки, закончив с хот-догом, сидел, наклонившись вперед и уперев локти в колени. Он смотрел на ребенка, резвящегося на пляже с воздушным змеем.
— Я ушел из конгресса, — то, что он первым решит заговорить, было неожиданно так же, как и выбранная тема.
— Почему? — Гельмут рассматривал его, будто пытался по каким-то движениям предсказать ответ.
— Это не мое. Надо переделывать всю систему. Я лучше буду заниматься тем, что умею. Ты, наверное, доволен.
— А почему должен? — Гельмут сдвинул брови.
— Тебе не нравилось, что я там, — Баки повернул голову и, прищурившись, смотрел на него.
— Я не считал, что этот род деятельности тебе подходит. Но я имею право ошибаться. А ты имеешь право выбирать все, что захочешь.
Баки не сводил с него взгляда, сцепил ладони и уперся в них щекой.
— Ты всегда выглядишь таким собранным. Но мне кажется, на самом деле у тебя полный бардак в голове.
Гельмут нервно хмыкнул.
— Теперь я хожу к психотерапевту. Так что однажды разгребу бардак и разложу все по полкам, — ему непросто было сказать об этом. Но разве это что-то плохое? Разве нужно стыдиться того, что хочешь улучшить свою жизнь? Без терапии в тюрьме он не дожил бы до этого дня и все-таки нарвался на нож в драке. Стыдиться следовало бессмысленных убийств и терактов, которые он совершил. Но ему не было стыдно за это в каком-то привычном понимании, потому что он уже не мог ничего поделать с прошлым. О многих своих поступках он жалел, но они — всего лишь цепочка событий, которая привела его сюда. События, которые сделали его таким. Может, немножко двинутым. Ну а кто не совершал ошибок?
Именно ошибки привели его к Баки. Он сделал глубокий вдох.
— У меня был хуевый терапевт. Ее приставили принудительно, она только и делала, что бесила меня. Надеюсь, тебе повезло больше.
— Я тоже…
И снова молчание, продуваемое ветром с залива. Он пробирался за воротник рубашки, заставляя мурашки бежать по затылку.
— Мне пора, — Баки не дал молчанию затянуться, — надеюсь, у тебя все хорошо.
Он не стал ничего спрашивать. Ни о том, когда Гельмут вернется в Башню и вернется ли вообще. Гельмут хотел, чтобы он спросил, но был вынужден смотреть, как Баки уходит, и проглатывать колючий комок в горле.
