Агуете: дом на берегу залива

Утро пришло в дом незаметно — не через окна, которые выходили на север, а через щели в ставнях, через запах соли и водорослей, который стал слабее с рассветом, через тишину, которая к утру сделалась плотнее, будто налилась за ночь чем-то тяжёлым. Ракель открыла глаза, когда за окном было ещё серо. Она не знала, который час — часов в спальне не было, телефон остался в Мадриде. Спала она, кажется, не больше двух-трех часов, и то урывками: то скрип половиц в гостиной заставлял её замереть и прислушиваться, пока она не вспоминала, что там Серхио, то вода плескалась о камни громче обычного, и ей казалось, что кто-то идёт по берегу. Она лежала, глядя в потолок, чувствуя, как тело болит от напряжения, которое не отпускало даже во сне. Потом села. В комнате было прохладно, простыня сползла, и она натянула её на плечи, будто это могло защитить от чего-то, что уже случилось. Встала она без звука. Взяла из сумки чистое бельё, чтобы надеть после душа, но оставила его на стуле — незачем тащить с собой. В одной футболке, в которой спала, вышла из спальни. В гостиной было тихо. Серхио спал на диване, отвернувшись к спинке, плед сполз на пол, одна рука свисала до половиц. Она замерла на секунду, глядя на него — на его спину, на тёмные волосы, растрёпанные подушкой, на очки, аккуратно сложенные на журнальном столике. Дышит он ровно, глубоко, спит, кажется, крепче, чем она. Она прошла мимо, стараясь не скрипеть половицами, но пол предательски выдавал каждый шаг. Писатель не пошевелился. Ванная была маленькой, кабинка тесной. Она сняла футболку, повесила её на крючок. Вода нагревалась долго, и она стояла, прижавшись лбом к холодной плитке, ждала, когда пойдёт тёплая. Потом вода пошла — горячая, почти обжигающая, и она стояла под ней, пока пар не заполнил всю ванную, пока стёкла не запотели, пока тело не перестало помнить, что оно замерзало этой ночью. Вышла она с полотенцем, обёрнутым вокруг груди. Волосы мокрыми прядями падали на плечи, вода стекала по шее, по ключицам, по рукам. Она не нашла в ванной ничего, кроме мыла и шампуня, — ни фена, ни крема, ничего из того, что было в её ванной в Мадриде. Полотенце было маленьким, жёстким, пахло стиральным порошком и чем-то травяным. Она оказалась в коридоре, сделала несколько шагов к спальне — и замерла. Серхио стоял в проходе между гостиной и коридором. Только что встал, судя по спутанным волосам и помятой футболке, которую он, видимо, надел, не глядя. Очки в чёрной роговой оправе сидели криво, он поправлял их указательным и средним пальцами правой руки — жест, который она уже видела вчера, на берегу, когда он бросал камешки в воду. Он смотрел на неё. Секунду. Две. Потом его взгляд скользнул вниз — на мокрые волосы, на полотенце, на голые плечи, — и он резко отвернулся, как будто его ударило током. Повернулся к стене, потом к окну гостиной, потом куда-то в сторону, где не было её. Его руки, опущенные вдоль тела, сжались в кулаки и разжались. — Прости, — сказал он хрипло. — Я не… я не знал, что ты… я только встал. Ракель чувствовала, как кровь приливает к щекам, как загораются кончики ушей, как шея покрывается красными пятнами. Она хотела сказать что-то — что-то лёгкое, небрежное, что-то, что вернуло бы им обоим ту дистанцию, которая исчезла в эту секунду, — но слов не было. Она прижала полотенце к груди крепче, развернулась и почти побежала в спальню. Дверь за ней закрылась. Она прислонилась к ней спиной, зажмурилась. Сердце колотилось где-то в горле, щёки горели, и она стояла так, не двигаясь, пока дыхание не выровнялось. Потом медленно выдохнула. Натянула чистое бельё, достала из сумки спортивные штаны и свободную футболку — всё, что взяла из дома, когда собиралась наспех, не думая, что именно понадобится здесь. Волосы остались мокрыми, она отжала их руками, провела пальцами, распутывая. В зеркало не смотрела. На кухне уже слышались звуки: звякнула кружка, скрипнул стул, потом снова шаги, хлопнула дверца холодильника. Она ждала, когда пройдёт краска, когда лицо перестанет гореть. Ждала минуту, другую. Потом открыла дверь и вышла. Она прошла к столу, села на тот же стул, что и вчера. Волосы всё ещё были мокрыми, тяжёлыми, холодная вода стекала за воротник футболки, но она не замечала. В комнате пахло разогретым маслом и хлебом. Маркина стоял у плиты. В руке он держал сковороду, на плите горела конфорка, и он смотрел на неё так сосредоточенно, будто от того, как сейчас поведёт себя яйцо, зависела вся его жизнь. Он не обернулся, когда она вошла. Стоял к ней спиной, и она видела, как напряжены его плечи. — Я делаю яйца, — объявил он, не поворачиваясь. — Ты не против? Вчера ты сказала, что сжигаешь их. Я, может быть, тоже, но попробую не сжечь. — Не против, — отозвалась она. Он разбил яйцо о край сковороды. Желток растекся, и он тихо выругался — не матом, а каким-то детским «черт», от которого ей захотелось улыбнуться. Второе яйцо он разбил аккуратнее, придержал скорлупу пальцами, давая белку стечь, и желток упал ровно в центр, не растекшись. — Одно из двух, — произнёс он, будто отчитываясь. — Третье, наверное, вообще получится. Он разбил третье — желток снова растекся. Четвёртое повторил судьбу второго. Два хороших, два плохих. Он пожал плечами, взял лопатку, поправил края, чтобы яйца не разбежались по всей сковороде. Движения его были неуверенными, неловкими, но он старался, и это старание было видно в том, как он держал ручку сковороды, как чуть приседал, чтобы лучше видеть, как поджаривается белок. — Я не умею готовить, — признался он, будто оправдываясь. — В Мадриде у меня либо мама кормила, либо Марисоль что-то приносила. Или я в кафе ходил. Сам я только яйца могу, и то не всегда. — Марисоль? — переспросила Ракель. Она откинулась на спинку стула, положила локти на стол. В её голосе появилось то, чего не было вчера, — лёгкое любопытство, первое движение в сторону жизни, которая не была её собственной болью. — Мой агент, — пояснил он, переворачивая яйца. — Мы встречаемся. Встречались. Я не знаю, как теперь. Он снял сковороду с огня, переложил яйца на тарелку. Два хороших — ей, два плохих — себе. Поставил тарелку перед ней, сел напротив. — Твой агент, — повторила Мурильо, пробуя слово на вкус. — И что, она за тобой ухаживает? Готовит, приносит еду? — Иногда, — ответил Серхио. — Когда приходит. У неё хорошо получается паста. И тортилья. Она говорит, что я бы умер с голоду без неё. — А ты бы умер? — Он задумался. Взял вилку, покрутил в пальцах. — Наверное, нет. Но было бы грустно. Она хорошо готовит. — Ракель отломила кусочек хлеба, положила в рот, жуя, смотрела на него. — А она… красивая? — Писатель поднял глаза. Встретился с её взглядом. — Да, — вымолвил он. — Красивая. Умная. Целеустремлённая. Пишет книги — бульварные романы, под псевдонимом. Маленькие тиражи, но у неё есть свои читатели. — И ты её любишь? Вопрос повис в воздухе. Серхио помолчал. Смотрел на свою тарелку, на растёкшиеся желтки, которые уже застыли, пока он говорил. — Я не знаю, — произнёс он наконец. — Мы вместе три года. Она наверное хочет замуж, детей, общий дом. Я — нет. Она говорит, что я боюсь обязательств. Может быть, она права. — А ты что говоришь? — Я говорю, что мне хорошо так, как есть. Когда каждый в своей квартире. Встречаемся, когда хотим. Никто никому не мешает. — Он усмехнулся. — Она говорит, что это не любовь, а удобство. — А это удобство? — Девушка отрезала кусочек яйца, поднесла ко рту. Желток оказался жидким, как она любила. Вкусно, но она не сказала этого вслух — смотрела на него, ждала. Маркина пожал плечами. — Может быть. Я не очень хорошо разбираюсь в том, что такое любовь. В книгах — да. Там всё понятно: герои страдают, сходятся, расходятся, убивают друг друга из ревности. В жизни всё сложнее. Да и я не пишу о любви. — В жизни всё проще, — возразила Ракель. — Если человек хочет быть с тобой, а ты с ним — это любовь. Всё остальное — отговорки. Он посмотрел на неё. В её словах не было осуждения — только опыт. Шесть лет с Альберто, который делал ей предложение каждый месяц. Два года отказов. Смс о расставании, отправленная в машине, за минуту до того, как она зашла в ювелирный. — А ты? — спросил он. — Ты любила Альберто? Она замерла. Вилка застыла в руке. Он подумал, что перегнул, что сейчас она замкнётся, уйдёт в себя, и та искра, которая мелькнула в её глазах, погаснет. Но она ответила. — Я думала, что да. В начале. Он был заботливым, весёлым, мы много смеялись. А потом он начал просить меня выйти за него. Каждый месяц. Каждый чёртов месяц. — Она положила вилку, отодвинула тарелку. — Я говорила «нет». Сначала мягко, потом жёстко. Он не слышал. Он думал, что если будет давить, я сдамся. Как будто брак — это война на истощение. — А ты не сдалась. — Я устала. Не от него. От того, что меня не слышат. Я хотела строить карьеру, ездить на фестивали, брать интервью у режиссёров, быть на красных дорожках. А он хотел, чтобы я сидела дома, рожала детей и ждала его с работы. — Она усмехнулась, но в усмешке была горечь. — Я даже не знаю, зачем он вообще со мной встречался. Я никогда не была такой. Серхио смотрел на неё. Впервые она говорила так много, впервые её лицо не было маской — бледной, застывшей, закрытой. Он видел её настоящую — уставшую, злую, живую. — И ты написала ему смс, — сказал он. — В тот день. — Да. Просто: «Мы расстаёмся. Прости». — Она посмотрела на него. — Глупо, да? Шесть лет отношений, и я поставила точку в машине, на парковке. Брюнет молчал. Он не знал, что сказать. В его книгах в такие моменты герой брал женщину за руку или говорил что-то утешительное. В жизни всё было сложнее. Он просто сидел, смотрел на неё и ждал. — А ты? — спросила она, поднимая глаза. — Ты когда-нибудь любил? По-настоящему? Не так, как с Марисоль, а чтобы… — она замялась, подбирая слово, — чтобы горело? Вопрос застал его врасплох. Он думал, что разговор пойдёт о ней, о её боли, о её прошлом. А она спрашивала о нём. — Не знаю, — признался он честно. — Я думал, что да. Лет шестнадцать назад. Девушка, которую я встретил на книжной ярмарке. Она работала в маленьком издательстве, которое как раз рассматривало мою первую рукопись. Носила длинные юбки, браслеты, которые звенели при каждом движении, и всегда пахла корицей. Я думал, что это любовь. А потом она уехала в Барселону и вышла замуж за издателя из другого дома. — За издателя? — Ракель усмехнулась. — Это звучит как начало романа. — Я тогда так не думал. Я никогда не писал романы. Но я месяц ходил сам не свой. Всё, что я писал, выходило мрачным. Детективы получались слишком жестокими, убийцы — слишком злыми. Редактор сказала, что я перегибаю. Пришлось переписывать. — А она? — не унималась Ракель. — Та девушка. Ты её потом видел? — Нет. Она живёт в Барселоне, у неё двое детей. Иногда я натыкаюсь на её фото в соцсетях — подружки скидывают, знают историю. Она счастлива. И я рад. — Правда рад? Маркина посмотрел на неё. В её глазах было любопытство — не праздное, а то, которое бывает у людей, знающих цену потерям. — Правда, — ответил он. — Это было давно. Я был другим. Она была другой. Мы бы всё равно не подошли друг другу. — А Марисоль? Ты с ней потому, что удобно? Или потому, что боишься остаться один? Серхио замер. Вилка застыла в руке. Он смотрел на неё, на её лицо, на мокрые волосы, на руки, лежащие на столе, и думал, что эта женщина, которую он не знал два дня назад, сейчас задаёт ему вопрос, который он сам себе никогда не задавал. — Может быть, и то и другое, — сказал он наконец. — Она рядом. Она заботится обо мне. Она хочет того, что хотят все нормальные люди: семью, дом, стабильность. А я… — он замолчал, подбирая слова, — я не знаю, хочу ли я быть нормальным. Я хочу писать. Я хочу, чтобы меня оставили в покое с моими мыслями. Я хочу, чтобы никто не ждал от меня того, чего я не могу дать. — А она ждёт. — Она ждёт. Уже три года. — Он усмехнулся, но в усмешке была горечь. — Я, наверное, эгоист. — Или честный, — уточнила Ракель. — Честный перед собой. Это дорогого стоит. Она снова взяла вилку, отрезала кусочек яйца. Поднесла ко рту, прожевала. Вкус был тем самым — домашним, простым, почти забытым. Как в детстве, когда мама готовила завтрак перед школой. — Вкусно, — прошептала она. — Правда вкусно. Серхио посмотрел на свою тарелку, где лежали два растёкшихся яйца. Взял вилку, попробовал. Подгоревшие края, жидкий желток, соль, которую он, кажется, пересыпал. — Нормально, — согласился он. — Для первого раза в этом доме. — Она почти улыбнулась. Почти. — Ты, наверное, хорошо пишешь. Раз стал известным. — Я пишу детективы. Люди любят, когда добро побеждает зло, а справедливость восторжествовала. Это успокаивает. — А ты веришь в справедливость? Серхио задумался. Взял кусочек хлеба, отломил, положил в рот. — Не знаю. Я верю в то, что преступников находят. Что рано или поздно они получают по заслугам. Это не всегда справедливость. Но это порядок. А порядок — это то, что держит мир от распада. — А если не найдут? — спросила она тихо. — Того, со шрамом. Если они уйдут? Писатель посмотрел на неё. В её глазах был страх — тот самый, который она носила в себе все эти дни. Не панический, не животный, а тихий, глубокий, который не уходит, даже когда ты смеёшься или говоришь о прошлом. — Найдут, — сказал он. — У нас есть его лицо. У меня — его шрам, его голос, его движения. У тебя — то, что ты помнишь. Фуэнтес сказал, что они работают. Это вопрос времени. — А если нет? — настаивала Мурильо. Голос её стал тише, но в нём появилось что-то новое — не любопытство, не усталость, а напряжение, которое она, кажется, сама не ожидала в себе обнаружить. Серхио пожал плечами. — Тогда мы будем здесь. Пока не поймают. Год, два, сколько понадобится. Мы будем Хосе и Мартой, будем жить в этом доме, ходить в магазин, поливать огород, собирать яблоки. А когда всё закончится, вернёмся в Мадрид. Ты купишь подруге серьги. Я допишу книгу. Она смотрела на него, не отрываясь. В её глазах что-то менялось — удивление, недоверие, потом что-то другое, более тёмное. Год. Два. Она услышала эти слова, и они ударили её, как пощёчина. — Два года? — переспросила она. Голос её сел, стал чужим. — Ты сказал — два года? Писатель увидел, как побелели её пальцы на кружке. Как напряглись плечи. Как лицо, ещё минуту назад почти спокойное, снова стало той маской, которую он видел вчера, когда она вышла из самолёта. — Я сказал — сколько понадобится, — поправил он осторожно. — Может, меньше. Может, их поймают через неделю. Фуэнтес сказал, что полиция работает. — А может, и нет, — поправила она. — Может, они уехали, залегли на дно, и их никогда не найдут. А я буду здесь. Сидеть в этом доме. Поливать огород. Собирать яблоки. — Она встала. Стул скрипнул по плитке, и звук этот показался Серхио неестественно громким. — Год. Два. А в Мадриде меня уже нет. Моя программа… меня заменили. Наверное, уже заменили. Моё место на красных дорожках отдали другой. Мои мечты, моя карьера, всё, что я строила восемь лет, — всё это просто… исчезнет. Ракель говорила быстро, сбивчиво, и в её голосе не было истерики — была паника. Та самая, которую она, наверное, подавляла всё это время, пока они ехали из аэропорта, пока молчала в машине, пока сидела на камнях и смотрела на залив. Паника, которая не имела ничего общего со шрамом на лбу убийцы. Паника человека, который только сейчас понял, что его жизнь, его будущее, всё, ради чего он работал, — всё это может просто не дождаться его. — Ракель, — начал он, поднимаясь. — Нет, — она отступила на шаг, выставила руку, останавливая его. — Не надо. Не надо меня успокаивать. Не говори, что всё будет хорошо. Ты не знаешь. Ты не можешь знать. Она стояла посреди кухни, тяжело дыша, и Серхио видел, как её руки дрожат. Не мелкой дрожью, как тогда на камнях, а крупной, судорожной, которую невозможно скрыть. Волосы всё ещё были мокрыми, и вода с них капала на футболку, оставляя тёмные пятна на светлой ткани. — Я не могу здесь сидеть, — в панике прошептала она. — Я не могу ждать. У меня нет года. У меня нет двух лет. Мне тридцать четыре. Я должна быть там. Я должна работать. Я должна… Она не договорила. Слова застряли в горле, и она зажмурилась, сильно, почти до боли, как тогда в магазине, когда смотрела в дуло пистолета. Мужчина стоял напротив, не зная, что делать. В его книгах в такие моменты герои обнимали плачущих женщин. Но это была не его книга. Это была её жизнь. И она не плакала. Она стояла с закрытыми глазами, сжимая кулаки, и её дыхание было тяжёлым, рваным, как у человека, который пытается не разрыдаться. — Ракель, — сказал он тихо. — Посмотри на меня. — Она не открыла глаза. — Посмотри на меня, — повторил он. Она открыла. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала. Смотрела на него так, будто он был тем, кто держал её здесь, будто он был тюремщиком, а не таким же заложником этой ситуации, как она. — Я не знаю, сколько это продлится, — повторил он. — Правда. Я не знаю. Фуэнтес не сказал. Может, неделя. Может, месяц. Может, дольше. Но я знаю одно: если мы выйдем отсюда сейчас, если вернёмся в Мадрид, нас найдут. И тогда никаких красных дорожек не будет. Никаких премьер. Никаких эфиров. Потому что нас просто убьют. Ты это понимаешь? Она смотрела на него. Слёзы дрожали на ресницах, но она не моргала, не давала им упасть. — Я это понимаю, — согласилась она. Голос её был хриплым, чужим. — Но я не могу здесь сидеть. Я не могу просто ждать, пока кто-то там решит мою судьбу. Я не могу… — она замолчала, сглотнула. — Я не могу потерять всё, что у меня было. Всё, чем я стала. — Ты не потеряешь, — пытался переубедить её Серхио. — Ты будешь здесь. А когда вернёшься, ты построишь всё заново. Ты сильная. Ты справишься. Она усмехнулась — горько, безрадостно. — Ты меня не знаешь. Ты вообще меня не знаешь. Мы познакомились два дня назад, когда я лежала на полу в магазине, а ты закрывал мне рот рукой. — Это правда. Я тебя не знаю. Но я видел, как ты встала вчера с камней. Как пошла к калитке. Как мыла посуду. Как резала салат. Как стояла у окна и смотрела на воду. Ты не сдалась. Ты не сломалась. Ты здесь. Она смотрела на него, и слёзы наконец потекли — тихо, беззвучно, по щекам, по подбородку, падая на футболку. Она не вытирала их. Просто стояла и смотрела на него, и в её взгляде была такая боль, что у него защемило в груди. — Я не хочу здесь быть, — с ужасом заключила она. — Я хочу домой. — Я знаю. Я тоже. Девушка закрыла лицо руками. Плечи её затряслись, и она заплакала — наконец, как тогда, на полу магазина, когда он закрывал ей рот, и она не могла кричать. Теперь она могла. И она плакала, стоя посреди чужой кухни, в доме, который должен был стать её убежищем, но стал тюрьмой. Серхио не знал, что делать. Он стоял, смотрел на неё и чувствовал себя беспомощным. В его книгах герои всегда знали, как поступить. В жизни он не знал ничего. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Остановился в шаге от неё, протянул руку и положил ей на плечо. Так же, как вчера на берегу. Легко, почти не касаясь. Она не отстранилась. Не отодвинулась. Просто стояла и плакала, закрыв лицо руками, и её плечи ходили ходуном под его ладонью. — Всё будет хорошо, — сказал он тихо. — Мы справимся. — Ракель не ответила. Но и не убрала его руку. Они стояли так посреди кухни, и кофе в кружках остывал, и где-то за окном кричала чайка, и вода в заливе плескалась о камни, и время шло — медленно, тягуче, как тогда, когда некуда спешить и нечего ждать. --- Ракель вышла на веранду, не оглядываясь. Ноги сами вынесли её из кухни, из этого дома, где стены, казалось, сжимались, не давая дышать. Она опустилась в плетёное кресло, поджала ноги, обхватила колени руками. Уставилась в сад — на яблони, на огород, на верёвку для белья с единственной прищепкой, на калитку, за которой угадывалась вода. Сад был тихим, зелёным, влажным. Земля на грядках темнела, напитанная утренней росой, листья салата топорщились кудрявыми розетками, петрушка поднималась густым кустом, базилик блестел на солнце. Всё здесь жило своей медленной жизнью, не зная о том, что в Мадриде кто-то ищет двух свидетелей, а она сидит здесь, в плетёном кресле, в своей футболке и спортивных штанах, и не знает, сколько продлится это ожидание. Она смотрела на грядки и вдруг вспомнила мать. Как давно она не думала о ней. Как давно не вспоминала, что когда-то, до камер, до красных дорожек, до бесконечных эфиров, они вместе работали в огороде. Мать тогда снимала маленький домик за городом, куда они выезжали на выходные, и Ракель помогала ей полоть, рыхлить землю, собирать помидоры. Мать учила её, что корни у растений должны дышать, что перец любит солнце, а салат — полутень, что земля должна быть благодарной, и тогда она отдаст всё, что в неё положили. Ракель тогда смеялась, говорила, что она не крестьянка, что её ждёт другое будущее. А мать качала головой и отвечала: «Всё, чему я тебя учу, пригодится. Не сейчас, так потом». Сейчас, глядя на эти ровные ряды зелени, она вдруг поняла, что мать была права. Не про землю. Про то, что навык — быть терпеливой, ждать, когда вырастет то, что посадила, — может пригодиться в любой жизни. Мурильо опустила ноги, наклонилась, сорвала травинку, растущую у края веранды. Покрутила в пальцах, поднесла к носу. Запах был горьковатым, травяным, чуть сладковатым. Таким же, как тогда, в огороде матери, много лет назад, когда мир был проще и она ещё не знала, что такое страх. Она вдруг подумала: может, это занятие поможет ей отвлечься. Руки будут в земле, мысли — о том, что посадить, как полить, что прополоть. В этом доме совсем нечем заняться — книг она не любила, телефона не было, интернета тоже. Только сад. Только эти грядки, которые кто-то посадил, но теперь, видимо, забросил. Или ждал, когда за ними будут ухаживать новые жильцы. --- Серхио остался на кухне. Стоял, смотрел на закрывшуюся за ней дверь. Потом перевёл взгляд на стол — две пустые тарелки, две кружки с остывшим кофе, миска из-под салата, хлебные крошки на льняной скатерти. Всё это было обыденным, почти домашним, и эта обыденность почему-то успокаивала. Он собрал посуду, отнёс в раковину. Открыл воду — она шумно ударила в тарелки, смывая масло, крошки, следы их завтрака. Мыл не спеша, впервые за долгое время позволяя себе не думать ни о чём, кроме того, чтобы оттереть пятно на дне миски. Потом вытер всё полотенцем — тем самым, вышитым, с синей каймой, — и разложил по местам: тарелки в шкаф над плитой, кружки на полку, миску туда, где она стояла вчера. Когда всё было убрано, он заглянул в кладовку. Хотел найти, куда выбросить мусор, и наткнулся на стиральную машинку. Маленькая, белая, с круглым окошком сверху — старая, с вертикальной загрузкой, каких уже давно не делают. На крышке лежала пачка порошка, наполовину полная. Он открыл её, понюхал — запах был нейтральным, мыльным, без лишних отдушек. Хорошо. Не придётся стирать руками. Он поставил порошок на место, закрыл дверцу кладовки. Прошёл в гостиную. Диван стоял там, где он его оставил — плед на спинке, подушка в синей наволочке, смятая после ночи. Он взял плед, сложил его аккуратно, положил на спинку. Подушку перевернул, похлопал, возвращая форму. Заправил угол простыни, которая съехала за ночь. Всё это он делал машинально, не думая, и только когда распрямился, чтобы убрать подушку на место, взгляд его упал на окно. Она сидела в плетёном кресле на веранде. Поджав ноги, обхватив колени, смотрела куда-то в сторону воды. Её лицо было бледным, глаза красными — следы недавних слёз ещё не сошли. Она сидела неподвижно, и в этой неподвижности было что-то от человека, который пытается собрать себя заново, разложить по местам то, что рассыпалось внутри. Он посмотрел на себя. Футболка была мятой, на груди — пятно от кофе. Спортивные штаны, в которых он спал, уже потеряли форму. Надо было переодеться. Всё равно нужно будет идти в магазин. Он оглянулся на окно — она всё так же смотрела в сторону воды, её профиль чётко рисовался на фоне зелени. Серхио стянул футболку через голову, бросил на спинку дивана. Потом снял штаны, оставшись в одном белье. В доме было прохладно, но кожа привыкла к утреннему воздуху, и он даже не поёжился. Подошёл к своей сумке, которая всё ещё стояла у дивана. Расстегнул молнию, запустил руку внутрь. Нащупал лёгкие шорты цвета хаки — те самые, которые он брал в прошлом году в отпуск, когда ездил с Марисоль на Коста-Брава. Она тогда сказала, что они выглядят глупо, но он всё равно их надел. И гавайскую рубашку с коротким рукавом — яркую, зелёно-жёлтую, с пальмами и попугаями, — он купил сам, в какой-то лавке на рынке, и с тех пор позволял себе надевать её только в отпуске. Здесь, в Галисии, она была более уместна, чем в Мадриде. Он не знал, но Ракель украдкой наблюдала за ним. Она заметила движение в окне, когда он стягивал футболку. Не хотела смотреть — отвернулась к саду, к яблоням, к воде. Но взгляд сам вернулся. Он стоял спиной к окну, и солнечный свет падал на его плечи, на спину, на руки, которые копошились в сумке. Кожа была смуглой, с едва заметным загаром — видимо, он часто бывал на солнце. Плечи — широкие, спина — ровная, без сутулости, которая бывает у людей, проводящих дни за письменным столом. Он был подтянут, даже спортивен, и это было неожиданно для человека, чьи дни проходили в тишине кабинета. Когда он наклонился за шортами, мышцы на спине напряглись, обозначив рельеф. На животе, когда он выпрямился, она успела заметить очертания кубиков — не накачанных, не бодибилдерских, а тех, что бывают у людей, которые следят за собой, но не делают из этого культа. Телеведущая замерла, разглядывая его, и вдруг поймала себя на том, что её дыхание перехватило. Не от страха, не от тревоги. От чего-то другого, чему она не сразу нашла название. Она смотрела на его руки, на его спину, на то, как он надевает шорты, как поправляет резинку, и чувствовала, как щёки начинают гореть. Серхио повернулся, чтобы взять рубашку, и его голова чуть качнулась в сторону окна. Ракель резко отвела взгляд, уставилась на яблони, на ветки, на зелёные плоды, которые казались ей сейчас единственно важными во всём мире. Сердце колотилось, и она слышала этот стук, громкий, предательский. Она провела рукой по волосам, поправила футболку, хотя та и так сидела ровно. Сделала глубокий вдох, потом ещё один. «Это просто тело, — сказала она себе. — Просто мужское тело. Ничего особенного». Но щёки всё равно горели, и она не решалась снова посмотреть в окно. Маркина надел гавайскую рубашку, застегнул несколько пуговиц, оставив верхнюю открытой. Встряхнул головой, поправляя волосы, которые после сна торчали в разные стороны. Потом подошёл к зеркалу на стене — старому, в потёртой деревянной раме, — взглянул на себя. Очки сидели ровно, рубашка не мялась, шорты были в самый раз. Он усмехнулся своему отражению. Выглядел он так, будто собрался на пляж, а не в магазин в галисийской деревне. Но другой одежды у него не было, да и какая разница, что подумают местные? Он Хосе, писатель, который снял дом на год. Писатели могут выглядеть как угодно. Он провёл рукой по бороде — аккуратно, привычным жестом, — поправил очки указательным и средним пальцами. Взял со стола ключи — связку из трёх, на простом железном кольце, — и вышел на веранду. Девушка сидела в кресле, глядя на яблони. Щёки её были чуть розовее, чем обычно, но он не придал этому значения — подумал, что на солнце. — Я в магазин, — объявил он. — Нужно купить продуктов. Ты со мной? Она медленно повернула голову. Посмотрела на него — на его рубашку с попугаями, на шорты цвета хаки, на босые ноги в сандалиях, которые он, видимо, успел надеть. И вдруг улыбнулась. Настоящей, живой улыбкой, которую он видел на её лице впервые. — В этом? — кивнула она на его рубашку. — А что не так? — он посмотрел на себя, потом на неё. — Я в отпуске. — Ты в Галисии, — заметила она. — Здесь всегда идёт дождь. Ты замёрзнешь. — Не замёрзну, — откликнулся он. — Солнце же. Она покачала головой, но улыбка не исчезла. Встала с кресла, поправила спортивные штаны, заправила за ухо прядь волос, которая выбилась из хвоста. — Пойду переоденусь, — проговорила она. — Не хочу, чтобы меня видели в таком виде. — А в каком они должны тебя увидеть виде? — поинтересовался Серхио. Она уже шла к дверям, но обернулась. — В том, в котором меня знает вся Испания. А в этом… — она повела рукой, указывая на себя, на свою футболку, на спортивные штаны, — это не я. — Может, это ты и есть, — вымолвил он. Она остановилась. Посмотрела на него внимательно, будто видела впервые. — Может быть, — тихо произнесла она. И скрылась в доме. Серхио остался на веранде. Постоял, глядя на закрывшуюся дверь, потом перевёл взгляд на сад. Яблони, огород, верёвка для белья. Всё было простым, настоящим, не имеющим ничего общего с Мадридом, с плакатами, с новостями. Он вдруг подумал, что здесь, в этом доме, они могут быть кем угодно. Даже собой. --- Они пошли по деревне медленно, не торопясь. Писатель в своей гавайской рубашке, которая здесь, среди каменных стен и черепичных крыш, выглядела ярким пятном, вырванным из другого климата. Ракель переоделась в светлые льняные брюки и простую белую футболку — ничего из того, что она носила в Мадриде, но чистое, опрятное, то, в чём можно было выйти к людям. Она завязала волосы низким хвостом, на лицо не наносила ничего — ни тонального крема, ни туши. В деревне, где никто не знает её лица, это не имело значения. Деревня встретила их тишиной. Узкие улочки, мощёные камнем, петляли между домами, петух кричал где-то за забором, из трубы одного из домов вился дымок, пахло сыростью и цветущими кустами, которые росли у каждого крыльца. На площади у колодца никого не было — только чёрный кот, который лениво поднял голову, посмотрел на них жёлтыми глазами и снова улёгся, свернувшись калачом. Магазин оказался в конце главной улицы, в двухэтажном каменном доме с вывеской, на которой выцветшими буквами было написано «Alimentación». Дверь была старой, с потёртой ручкой, и когда Серхио толкнул её, над входом звякнул колокольчик — не такой, как в ювелирном, а глухой, басовитый, с медным ободком, потемневшим от времени. Внутри пахло хлебом и копчёностями. Полки были деревянными, грубо сбитыми, на них рядами стояли банки с консервами, бутылки с маслом, пакеты с крупой. С потолка свисали связки сушёного перца и чеснока. В углу — старый холодильник с прозрачной дверцей, за которой виднелись сыры, колбасы, упаковки с мясом. В другом углу — прилавок из тёмного дерева, за ним стеллаж с винами, на стеллаже — пыльные бутылки с местными этикетками. За прилавком стояла женщина. Лет пятидесяти шести, с короткими седыми волосами, аккуратно подстриженными, и лицом, изрезанным мелкими морщинами, которые делали её похожей на печёное яблоко — тёплое, живое, с добрыми глазами. На ней был синий передник поверх светлого платья, на руках — тонкие серебряные кольца, на шее — кулон в виде ракушки. Она вытирала руки о полотенце, когда они вошли, и сразу улыбнулась — открыто, по-деревенски, без той дежурной вежливости, к которой привыкли в Мадриде. — Buenos días, — сказала она. Голос у неё был низким, чуть хрипловатым, с мягким галисийским акцентом, который растягивал гласные, делая слова длиннее и певучее. — Новые лица в нашей деревне. Вы, наверное, те, кто снял дом дона Педро? Серхио и Ракель переглянулись. — Да, — ответил Серхио. — Мы сняли дом. Я Хосе. А это Марта. — Марта, — повторила женщина, кивая. — Красивое имя. А я — Конча. Уже двадцать пять лет держу эту лавку, с тех пор как мой муж ушёл на рыболовецком траулере и не вернулся. — Она произнесла это просто, без трагизма, как говорят о погоде или о цене на хлеб. — Дон Педро сдал дом? Он теперь живёт у дочери в Виго, а дом всё никак не продаст. Говорят, слишком дорого просит. А вы надолго? — На год, — сообщил Серхио. — Мне нужна тишина. Я пишу. — Писатель, — Конча посмотрела на него с новым интересом. — А я думала, вы туристы. У нас летом приезжают, фотографируют залив, уезжают. А вы, значит, всерьёз. — Она перевела взгляд на Ракель. — А вы, Марта, тоже пишете? — Я графический дизайнер, — ответила Ракель. — Работаю удалённо. — Удалённо, — повторила Конча. — Это когда через интернет? У нас тут связь плохая, вы не расстраивайтесь. Зато воздух — лучше любого интернета. Она вышла из-за прилавка, подошла к холодильнику, открыла дверцу. — Что вам нужно? У меня есть всё. Мясо — берите, свежее, вчера привезли. Рыбу сегодня утром поймали, прямо из залива. Сыр — свой, домашний, моя соседка делает, лучший в округе. Хлеб печёт пекарня в соседней деревне, привозят каждый день. Серхио подошёл к холодильнику, заглянул внутрь. Куриные грудки лежали на белой подложке, розовые, свежие, рядом — несколько кусков рыбы с серебристой чешуёй. — Возьмём курицу. И рыбу. Какую посоветуете? — Поинтересовался мужчина. — Это мерлуза, — Конча указала на филе. — Местная, нежная. Жарьте в муке, с лимоном — пальчики оближете. А это морской окунь, поменьше, но тоже хорош. Можете взять оба, в морозилке не испортятся. — Возьмём, — кивнул Серхио. — И сыр, — добавила Ракель, подходя ближе. — Домашний, вы сказали? Женщина достала с полки круг сыра, обёрнутый в вощёную бумагу, развернула край. Сыр был кремовым, с мелкими дырочками, пах молоком и травами. — Попробуйте, — она отрезала маленький кусочек, протянула девушке. Ракель взяла, положила в рот. Вкус был мягким, чуть солоноватым, с долгим сливочным послевкусием. Таким сыром кормила её мать, когда они выезжали за город, и вдруг, неожиданно для себя, она почувствовала, как к горлу подступает комок. — Очень вкусно, — согласилась она, проглатывая. — Возьмём. Конча улыбнулась, глядя на неё. — Хорошо, заверну. Ещё что-то? Молоко? Яйца? Овощи? У меня есть помидоры, перец, кабачки — всё с местных огородов. — Овощи возьмём, — сказал Серхио. — И яйца. И молоко. — Молоко — вот, — Конча указала на бутылку в холодильнике, стеклянную, с белой этикеткой. — От коровы доньи Изабель. Она уже старая, но молоко даёт хорошее. Она помолчала, складывая покупки в бумажный пакет. — А вы, Хосе, что пишете? Романы? Исторические? — Исторические, — поддержал её вариант Серхио. — Про Галисию. Про рыбаков, пиратов, старые легенды. Конча подняла бровь, на её лице появилась широкая улыбка. — Про пиратов? — переспросила она. — Ох, тут у нас каждый год что-то случается, а вот про пиратов давно никто не писал. Прошлой осенью лодка перевернулась, искали рыбака три дня. Нашли живым, представьте, на островке, питался мидиями. Вот вам и пираты — сами себя спасали. А позапрошлым летом — вы не поверите — ограбили банк в Понтеведре, и грабитель спрятался в нашей деревне. Его нашла моя соседка, когда курам выходила насыпать зерно. Сидел в её курятнике, весь в деньгах. Серхио усмехнулся. Ракель стояла рядом, прижав к себе пакет с сыром, и слушала. Эти истории — про рыбака, про грабителя в курятнике — были такими далёкими и такими близкими одновременно от их собственной, такими мирными, почти сказочными, что ей вдруг захотелось остаться здесь, в этой лавке, где пахнет хлебом и травами, где женщина с добрыми глазами рассказывает о том, как жизнь перемалывает беды в обычные деревенские байки. — А вы, Марта, — Конча повернулась к ней, — вы не боитесь, что ваш муж будет сидеть днями в библиотеках, рыться в старых бумагах, а вы одна в доме? Это же Галисия, здесь и дождь может идти неделями, и ветер завывает так, что на кладбище страшно ходить. Ракель замерла. Муж. Она забыла, что они — Хосе и Марта — должны быть мужем и женой. — Я люблю дождь, — ответила она. — И ветер. И тишину. А книги Хосе я всё равно не читаю — я по картинкам больше. Конча засмеялась — громко, открыто, запрокинув голову. — По картинкам, говорите? Ну, это вы зря. Пираты — это интересно. Я бы почитала. Ладно, берите, — она протянула Серхио тяжёлый бумажный пакет, доверху набитый покупками. — За всё — двадцать семь евро. Маркина достал деньги — те самые, наличные, которые им выдали, — расплатился. Продавщица ссыпала мелочь в деревянную коробку, стоящую на прилавке. — Заходите ещё, — сказала она. — Я всегда здесь. Если что нужно — спрашивайте. Если не нужно — просто заходите поболтать. У нас тут молодёжи мало, одни старики. Рада буду новым лицам. — Спасибо, Конча, — поблагодарила Ракель. Они вышли на улицу. Солнце уже поднялось выше, но грело ещё не по-летнему, мягко, почти по-осеннему. Ветер с залива приносил запах соли и водорослей. У колодца на площади кот всё так же лежал, свернувшись калачом, и, казалось, даже не пошевелился, пока они проходили мимо. — Муж, — повторил писатель, когда они отошли достаточно далеко, чтобы их не могли услышать. — Она назвала меня твоим мужем. — А кто мы для неё? — Ракель поправила пакет, который начинал тянуть руку. — Двое, которые сняли дом на год. Живут вместе. Спят в одной спальне. Кто же мы, если не муж и жена? — Я думал, мы просто Хосе и Марта. — Для нас — да. Для них — муж и жена, которые приехали из города, чтобы он писал исторические романы, а она работала дизайнером. — Она помолчала. — Ты хорошо держался. Когда она спросила, не боюсь ли я. — А ты боишься? Она остановилась. Посмотрела на него — на его гавайскую рубашку, на пакет с продуктами, который он держал в руке, на тень от яблони, падающую на его плечо. И улыбнулась — той улыбкой, которую он видел утром, когда она выходила из спальни, только сейчас она была светлее, легче. — Нет. Не боюсь. Они пошли дальше, к дому, который теперь назывался не просто «домом», а «домом дона Педро», и в котором им предстояло прожить ещё не один день. --- К обеду во дворе послышался шум мотора. Серхио выглянул в окно — серый внедорожник с местными номерами стоял у калитки, из него вылезал Фуэнтес. В руках он держал огромную стеклянную тарелку, накрытую полотенцем, и объёмистый мешок, перекинутый через плечо. Писатель вышел на крыльцо, Ракель — следом. Мигель уже открывал калитку ногой, ловко балансируя с ношей. — Добрый день, — кивнул он, поднимаясь на крыльцо. — Жена передала. Сказала, что вы тут с голоду не умрёте, но домашнее никто не отменял. Он поставил тарелку на перила, стянул полотенце. Запеканка была ещё тёплой — картофель, лук, перец, яйцо, сыр сверху подрумяненной корочкой. Пар поднимался над поверхностью, и запах заполнил всю веранду — густой, сытный, домашний. — Передайте вашей жене большое спасибо, — тепло отозвалась Ракель. Она подошла ближе, заглянула в тарелку. — Это выглядит невероятно. — Она старается, — хмыкнул Фуэнтес, скидывая мешок с плеча. Тот глухо ударился о доски веранды. — И это. Картошка. Своя, с огорода. Не пропадать же. Мешок был полон — крупные клубни, в земле, с глазками, которые уже начали прорастать. Мужчина подхватил его, занёс в дом, бросил в коридоре, у стены. — Туда и поставите, — махнул рукой он, вытирая руки о штаны. — В погребе нет смысла, всё равно быстро съедите. Серхио принёс из кухни тарелки, поставил запеканку на стол. Ракель нарезала хлеб, достала воду. Гвардеец сел на стул, но есть не стал — сидел, сложив руки на столе, глядя, как они накладывают себе. — А вы? — поинтересовался Серхио. — Я уже пообедал, — отмахнулся он. — Ешьте. — Ракель отодвинула тарелку. Смотрела на него. — Как расследование? — не выдержала она. — Есть новости? Фуэнтес пожал плечами. Жест был спокойным, даже будничным, но в нём чувствовалась усталость — не физическая, скорее та, что бывает у людей, которые привыкли ждать и ничего не могут с этим поделать. — Мне не докладывают, — буркнул он. — Я не в группе, я здесь. Если что узнаю — сообщу. Пока ничего. Работают. — Работают, — эхом отозвалась Ракель. Голос её был ровным, но Серхио услышал в нём то, что уже знал по утру: напряжение, которое не отпускало, даже когда она улыбалась. — И сколько это может продолжаться? Мигель посмотрел на неё. В его взгляде не было ни жалости, ни попытки утешить — только спокойная, профессиональная правда. — Неделя, месяц, больше. Зависит от того, насколько быстро выйдут на след. У вас есть его лицо. Это много. Но страна большая, а грабители могли уехать куда угодно. — Он помолчал. — Я понимаю, что хочется знать больше. Но лучшее, что вы можете сейчас сделать, — это жить. Жить здесь, привыкать, не думать о том, что там. Это пройдёт. — А если не пройдёт? — глухо спросила Мурильо. — Если их не найдут? Фуэнтес не ответил. Посмотрел на Серхио, потом снова на неё. — Тогда вы будете здесь, пока мы не будем уверены, что вам ничего не угрожает. Правила вы знаете. — Он встал, отодвинул стул. — Я заеду через пару дней. Проверю, как вы. Если что-то срочное — звоните. Он уже шёл к двери, когда остановился. Обернулся. — Да, забыл. Лодка на берегу — берите, если хотите. Не знаю, чья она, но стоит там годами. Местные не против, все берут. Только далеко не заплывайте — здесь течения сильные, а вы не местные. Так, ради развлечения. Выйдете на воду, посмотрите залив с другой стороны. — Маркина кивнул. — Спасибо, — бросил он. Гвардеец вышел на крыльцо, спустился во двор. Серхио провожал его взглядом, стоя на пороге. У калитки Фуэнтес обернулся, махнул рукой — коротко, буднично, как сосед, который зашёл на минуту и теперь возвращается к своим делам. Потом сел в машину, и внедорожник, взревев мотором, скрылся за поворотом. Мужчина вернулся в дом. Ракель сидела за столом, не притронувшись к еде. Смотрела на запеканку, которая уже начала остывать. — Прокатимся? — спросил Серхио. — Что? — Лодка. Ты хочешь? Она подняла глаза. В её взгляде было что-то новое — не страх, не паника, а что-то другое. Желание, может быть. Или просто любопытство. — Не знаю, — пожала плечами она. — Я никогда не плавала на лодке. — Я тоже, — признался Серхио. — Но можно попробовать. Она посмотрела в окно, туда, где за калиткой угадывалась вода. Солнце стояло высоко, залив был спокойным, гладким, как зеркало. Лодка, привязанная к колышку, покачивалась на лёгких волнах — старая, деревянная, с облупившейся краской, но на вид крепкая. — Может, завтра, — протянула она. — Сегодня я хочу в сад. — В сад? — Да. Посмотреть, что там растёт. Прополоть, может быть. — Она улыбнулась — той улыбкой, которая начиналась в уголках губ и поднималась к глазам, делая её лицо светлее. — Надо же чем-то себя занять. А ты иди пиши свои исторические романы. Про пиратов. — Я не умею писать про пиратов, — скривился брюнет. — Я даже не знаю, как они выглядели. — Придумаешь, — отрезала она. — Ты же писатель. — Она взяла вилку, отрезала кусок запеканки, поднесла ко рту. — Вкусно, — выдохнула она. — Очень вкусно. Серхио сел напротив, тоже попробовал. Картофель был мягким, пропитанным яйцом и сыром, с лёгкой горчинкой перца. Домашняя еда, простая, настоящая. Такая, которая напоминала о чём-то забытом, о чём-то, что было до всей этой истории. — Жена Фуэнтеса хорошо готовит, — заметил он. — Лучше, чем мы, — согласилась Ракель. — Это не сложно, — фыркнул он. Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то живое, почти игривое. — А ты, значит, только кофе умеешь варить? И яйца, и то не всегда. — И тосты, — напомнил он. — Тосты у меня получаются. — Тосты, — поддразнила она. — Это важно. Она доела свою порцию, отодвинула тарелку. Встала, подошла к окну, посмотрела во двор. Яблони, огород, верёвка для белья. Всё было на месте, всё ждало. — Пойду посмотрю, что там с грядками, — объявила она. — Ты как, со мной? Серхио посмотрел на тарелку с запеканкой, на мешок картошки в коридоре, на письменный стол в гостиной, где лежала стопка чистой бумаги и два ноутбука без доступа в интернет. Потом перевёл взгляд на неё — на её светлые брюки, которые наверняка испачкаются в земле, на её волосы, которые выбьются из хвоста, на её лицо, спокойное, уставшее, но живое. — Иду, — вздохнул он. — Но сначала переоденусь. Не в гавайской же рубашке в огород. Она посмотрела на его рубашку с попугаями и улыбнулась. — Было бы забавно. — Для кого забавно? Для меня? Или для картошки? — Для всех, — усмехнулась она, вставая. — Я тоже переоденусь. Встречаемся во дворе. Она ушла в спальню. Писатель остался в гостиной, снял рубашку, натянул старую футболку, которую бросил на спинку дивана утром. Потом вышел на веранду, спустился во двор. Солнце уже поднялось выше, земля на грядках прогрелась, пахла влагой и зеленью. Через минуту из дома вышла Ракель. Вместо светлых брюк на ней были старые джинсы, которые она, видимо, захватила с собой, и простая серая футболка. Волосы она перевязала выше, открывая шею. На ногах — те же кеды, что и вчера. — Готова? — окликнул Серхио. — Готова, — кивнула она, оглядывая грядки. — Только я не знаю, что здесь растёт. — А я тем более, — развёл руками он. — Но, кажется, это салат. А это петрушка. А это, — он указал на высокие кусты с зелёными стручками, — это, наверное, горох. — Или бобы, — прищурилась она, приседая на корточки. — Сейчас узнаем. Она сорвала один стручок, раскрыла. Внутри оказались маленькие зелёные горошины. — Горох, — констатировала она. — Молодой. — Она положила одну горошину в рот. — Сладкий, — причмокнула она. — Попробуй. Она протянула стручок Серхио. Он взял, высыпал горошины в ладонь, попробовал. Вкус был свежим, чуть сладковатым, с лёгкой травянистой ноткой. Таким пахнет лето, таким пахнет детство, таким пахнет что-то давно забытое, что вдруг вернулось. — Хорошо, — улыбнулся он. — Да, — счастливо выдохнула она. — Хорошо. --- Они повозились на грядках около часа. Ракель рассказывала то немногое, что знала об огородничестве, — как мать учила её не тянуть сорняк за верхушку, а подкапывать корни, чтобы выходил целиком, как не заливать помидоры, чтобы не пошли в ботву, как чувствовать, готова ли земля к посадке или ещё не прогрелась. Она говорила, и в её голосе не было ни паники, ни усталости — только спокойная, ровная теплота, как будто она вспоминала что-то, что было спрятано глубоко и наконец нашлось. Серхио слушал, выдёргивая сорняки рядом с ней. Их руки то и дело встречались над одной грядкой, и каждый раз она не отстранялась, а он не спешил убрать ладонь. Один раз, потянувшись к особенно упрямому корню, она оперлась на его руку, чтобы не упасть, и он почувствовал тепло её пальцев сквозь ткань футболки. — Крепкий, — сказала она, отпуская. — Сорняк? — И ты тоже, — ответила она, не глядя на него, и он не понял, шутит она или говорит серьёзно. Когда солнце начало клониться к заливу, они вышли на берег, сели на камни у воды. Яблоки были сорваны прямо с дерева — зелёные, с лёгким румянцем на боку, твёрдые и кисловатые. Ракель откусила, поморщилась, но откусила ещё. — Кислые, — поморщилась она. — Терпкие, — поправил Маркина. — Это одно и то же. — Нет. Кислое — это когда сводит скулы. Терпкое — когда хочется ещё. — Она посмотрела на него, улыбнулась и откусила снова. — Тогда терпкое. Она сидела на камне, обхватив колени, яблоко лежало на сгибе локтя, и она покусывала его маленькими глотками, как будто не хотела, чтобы оно кончалось. Вода плескалась у их ног, лодка покачивалась на якоре, где-то за холмами садилось солнце, окрашивая небо в розовое и золотое. Он смотрел на неё, на её профиль, на яблоко в её руке, и думал о том, как странно устроена жизнь — чтобы оказаться здесь, с ней, на этом берегу, нужно было пережить то, что они пережили. — Ты чего? — спросила она, заметив его взгляд. — Ничего. Думаю. — О чём? — О том, что я не помню, когда в последний раз сидел на камнях и ел яблоко с дерева. — Я тоже, — согласилась она. — Кажется, никогда. Она доела яблоко, бросила огрызок в воду. Тот поплыл, медленно кружась, и чайка, сидевшая на колышке, проводила его взглядом, но не сдвинулась с места. — Пойдём, — предложила она. — Уже холодает. Когда они вернулись в дом, за окнами уже сгущались сумерки. Они приняли душ по очереди — она первая, он после. Он слышал, как шумит вода в ванной, как скрипят половицы, когда она выходит, как закрывается дверь спальни. Потом его очередь — вода была ещё тёплой после неё, и он почувствовал запах её шампуня, травяной, чуть сладковатый, и этот запах остался на полотенце, которым он вытирал лицо. На ужин они доели запеканку, которую привёз Фуэнтес. Ракель сделала салат из помидоров, перца и зелени — на этот раз он получился ровнее, аккуратнее, чем вчера. Она резала овощи медленно, сосредоточенно, и Серхио смотрел на её руки — тонкие пальцы, коротко стриженные ногти, колечко на мизинце, которое она, видимо, забыла снять в Мадриде. — Ты смотришь, — резюмировала она, не поднимая глаз. — Смотрю. — На руки. — На руки. — Она улыбнулась, отложила нож, повернула ладони к нему. — Что ты видишь? — Что ты не привыкла резать салат. Но стараешься. — Это всё, что ты видишь? Он посмотрел на её ладони. На тонкие линии, на колечко, которое слегка поблёскивало в свете лампы, на то, как её пальцы чуть подрагивают — не от страха, не от усталости, а от того, что она ждала его ответа. — Я вижу, что у тебя тёплые руки, — заявил он. — Я помню. Она отвела глаза, взяла вилку, но он заметил, как уголки её губ дрогнули. После ужина она мыла посуду. Он стоял рядом, вытирал, и снова их руки встречались над тарелками, и снова она не отстранялась. Один раз, передавая ему тарелку, она случайно коснулась его пальцев, и оба замерли на секунду, не зная, кто должен убрать руку первым. Она рассмеялась — тихо, смущённо, и этот смех был лёгким, почти девичьим, непохожим на то, что он слышал от неё раньше. — Мы похожи на старую пару, — предположила она. — Которая всю жизнь моет посуду вместе. — Может, это не плохо, — сказал писатель. Мурильо посмотрела на него, и в её глазах было что-то новое — не усталость, не страх, а что-то живое, тёплое, что заставило его сердце биться чаще. Она вытерла руки о полотенце, повесила его на место. Встала на секунду, глядя на свои ладони, потом подняла глаза. — Я пойду, — вдруг выдохнула она. — Что-то я… впервые за три дня правда хочу спать. В её голосе не было жалобы — только удивление. Как будто она только сейчас заметила, как тяжелы веки, как тело налилось той правильной, честной усталостью, которая приходит не от бессонницы и страха, а от солнца, свежего воздуха, земли под ногтями и простой работы, которую делают руками. — Иди. Выспись. Она улыбнулась — той улыбкой, которая начиналась в уголках губ и поднималась к глазам, делая её лицо светлее, моложе. — Спокойной ночи, Хосе, — прошептала она. — Спокойной ночи, Марта. Она пошла к коридору, но на пороге остановилась. Обернулась. Посмотрела на него — на его руки, всё ещё держащие полотенце, на его лицо в мягком свете кухонной лампы. — Ты сегодня хорошо готовил, — заметила она. — Яйца были вкусные. — Яйца — это не готовка, — сказал Серхио. — Для меня — да. Спасибо. Она повернулась и ушла в спальню. Дверь за ней закрылась. Он слышал, как она ходит там — шаги были медленными, тяжёлыми, как у человека, который наконец позволяет себе устать. Скрипнула кровать. Потом тишина — ровная, глубокая, та, которая бывает, когда человек засыпает сразу, как только голова касается подушки. Писатель остался в гостиной один. Прошёл к письменному столу, сел в старое деревянное кресло, которое скрипнуло под ним, привыкая к новому весу. Достал из сумки диктофон — маленький, чёрный, тот самый, который был с ним в ювелирном. Провёл пальцами по корпусу, вспоминая, как наговаривал в него приметы грабителей, стоя на полу среди осколков стекла. Потом вставил наушники, надел их, чтобы не мешать Ракель. Нажал воспроизведение. Его голос, тихий, спокойный, прозвучал в наушниках, как чужой: «Пятница, 18:25. Ювелирный магазин. Двое нападавших…» Он слушал. Свои слова, своё дыхание, паузы, когда он обдумывал следующую деталь. Всё это было вчера. Или позавчера. Он уже не помнил. Время здесь текло иначе, смещаясь, растягиваясь, теряя привычную чёткость. Когда запись кончилась, он убрал диктофон, открыл ноутбук. Белый экран засветился в полумраке, курсор мигнул, ожидая слов. Он смотрел на пустой лист, на чистую страницу, которая должна была стать началом чего-то нового. Детектив, начатый в Мадриде, остался там. В его голове не было ни сюжета, ни героев, ни той первой зацепки, которую детектив находил в сцене, написанной утром того дня — того самого дня, когда всё случилось. Та история кончилась там, в ювелирном, вместе с выстрелами. Он не мог её продолжать. Не хотел. Он начал новый файл. Пальцы замерли над клавиатурой. Потом он написал: «Они вошли в магазин за пять минут до того, как всё случилось.» Стёр. Написал снова: «Он закрыл ей рот рукой, чтобы она не закричала.» Стёр. Посмотрел в окно. За стеклом было темно, только свет луны дрожал на поверхности залива, и где-то там, за калиткой, вода плескалась о камни, и чайки спали на скалах, и лодка покачивалась на якоре, и она спала в спальне, в трёх метрах от него, за закрытой дверью. Он написал: «Её звали Марта. Но он знал, что это не настоящее имя. Никто в этом городе не знал её настоящего имени. Он тоже жил под чужим, и они оба делали вид, что это нормально — просыпаться в одном доме, завтракать за одним столом, мыть посуду и не спрашивать, кем они были до того, как оказались здесь.» Пальцы побежали быстрее. Слова ложились на экран ровно, послушно, как будто ждали этого момента все эти дни, пока он молчал, пока он жарил яйца, мыл тарелки, полол грядки, сидел с ней на камнях и смотрел, как она ест яблоко. «Он писал детективы. Она не читала их. Она была телеведущей, но он не смотрел новости. Они жили на одном перекрёстке в Мадриде, выходили из одних дверей, дышали одним воздухом, но никогда не встречались, пока судьба не столкнула их в ювелирном магазине, где человек со шрамом на лбу нажал на курок.» Он остановился. Перечитал. В наушниках было тихо, только лёгкий шум, который всегда бывает в тишине, когда ждёшь слов. Он написал: «Она сказала ему, что боится не того, что было, а того, что будет. Что её карьера, её мечты, её жизнь — всё это может рассыпаться, пока она сидит здесь, в доме на берегу залива, и ждёт, когда закончится чужой кошмар. Он не знал, что ответить. Он сам не знал, сколько это продлится. Но он знал, что каждый день, проведённый здесь, она становилась другой — тише, светлее, ближе. И он боялся, что когда всё закончится, она вернётся в Мадрид, на красные дорожки, под свет софитов, и он снова останется один в своей квартире с печатной машинкой и недописанным детективом.» Маркина снял наушники. В доме было тихо. Где-то за стеной скрипнула кровать — может быть, ей приснилось что-то, может быть, она просто повернулась на другой бок. Он посмотрел на экран, на слова, которые написал, и понял, что это не детектив. Это было что-то другое. Что-то, чему он не знал названия. Он закрыл ноутбук, откинулся на спинку кресла. В комнате было темно, только луна светила в окно, рисуя на полу серебристый прямоугольник. Где-то далеко кричала чайка, и этот крик был похож на плач, а может, на смех — он не разобрал. Встал, прошёл к дивану. Плед лежал на спинке, подушка ждала. Он лёг, глядя в потолок, и думал о том, что завтра она снова выйдет в сад, и он будет рядом, и их руки снова встретятся над грядками, и она будет резать салат, а он будет вытирать тарелки, и они будут говорить о чём-то простом, о том, что не имеет значения, но почему-то становится главным. И это было странным — ждать утра, когда всё, что тебе нужно, — это просто быть рядом. Он закрыл глаза. В доме было тихо. Только вода плескалась о камни, и где-то в спальне она дышала во сне, и он слушал это дыхание, и оно успокаивало его лучше любых слов. Мысли текли медленно, вязко, как смола. Он вдруг понял, что сегодня, впервые за долгое время, он ни разу не вспомнил о Марисоль. Ни когда жарил яйца, ни когда переодевался, ни когда полол грядки, ни когда сидел на камнях и смотрел, как Ракель ест яблоко. Никогда. Будто её никогда и не было в его жизни. Будто все эти три года, все встречи, все обеды, которые она ему приносила, все разговоры о браке и детях — всё это было не с ним, а с кем-то другим, кто остался в Мадриде, в той жизни, которая теперь казалась ему чужой, нарисованной, ненастоящей. Он не испугался этого. Не почувствовал вины. Только лёгкое удивление — как быстро человек может стать чужим, когда появляется кто-то, кто заполняет собой всё пространство, не спрашивая разрешения. Или когда ты сам позволяешь этому случиться. Серхио повернулся на бок, уткнулся лицом в подушку. За стеной она дышала — ровно, спокойно, глубоко. Он закрыл глаза и подумал, что это, наверное, и есть то самое чувство, о котором он писал в своих книгах, но никогда не знал, как оно выглядит в жизни. Теперь знал. Оно выглядело как тишина дома на берегу залива, запах земли под ногтями, зелёное яблоко на камне и её дыхание за стеной. Он заснул с этой мыслью, и ему не снилось ничего.