Агуете: дом на берегу залива

Следующие два дня прошли как одна долгая, тягучая рутина, в которой время текло иначе — не стрелками на часах, а движением солнца по небу, сменой света на стенах, тем, как устают руки и как тяжелеют веки к ночи. Каждое утро Серхио вставал первым. Варил кофе в медной турке, жарил яйца — на третий раз у него уже получалось ровно, желтки не растеклись, края подрумянились, но не подгорели. Ракель выходила из спальни, когда кофе был готов, садилась за стол, и они завтракали в тишине, которая больше не была тяжёлой. Она была просто тишиной — спокойной, утренней, не требующей слов. Потом она уходила в сад. Надевала старые джинсы, ту же серую футболку, кеды, которые уже покрылись пятнами земли, и исчезала в зелени. Серхио видел её в окно — она полола, рыхлила, поливала, разговаривала с растениями, сама того не замечая. Он слышал её голос, когда она уговаривала помидоры расти быстрее или ругала сорняки, которые никак не хотели сдаваться. В эти часы она была другой — не телеведущей, не женщиной, пережившей кошмар, а просто человеком, который наконец нашёл занятие, успокаивающее ум и руки. В первый день, после завтрака, писатель собрался в магазин. Хлеб в доме кончился, а без хлеба они уже не представляли ни завтрака, ни ужина. — Я быстро, — бросил он, надевая свою гавайскую рубашку. Ракель посмотрела на него, покачала головой, но ничего не сказала. Только улыбнулась. Конча встретила его у прилавка, как старого знакомого. — А где Марта? — поинтересовалась она, выглядывая за его спину. — В саду. Осваивает грядки. — Хорошая женщина, — одобрительно кивнула она, заворачивая хлеб в бумагу. — Такая спокойная, хозяйственная. А вы, Хосе, смотрите за ней. В Галисии мужчины жён берегут. — Я берегу, — отозвался Серхио, протягивая деньги. — И правильно, — заключила Конча, ссыпая мелочь в деревянную коробку. — Хорошая женщина — это подарок судьбы. Он вернулся с хлебом, тёплым, пахнущим дрожжами и ржаной корочкой. Ракель встретила его на веранде, вытирая руки о джинсы. — Долго ты, — заметила она. — Конча задержала. Спрашивала про тебя. — И что ты сказал? — Что ты в саду. Осваиваешь грядки. — Она взяла хлеб, поднесла к лицу, вдохнула запах. — Хороший, — выдохнула она. — Настоящий. В тот же день они вместе запустили старую стиральную машинку с вертикальной загрузкой — она загудела, задрожала, зашумела водой, и они стояли рядом, глядя, как она крутит бельё, как пена поднимается к стеклянной крышке. — Моя бабушка так стирала, — вдруг вспомнила Мурильо. — Я помню, как мы с ней развешивали простыни. Она говорила, что ветер должен выдуть из ткани всё плохое. — Твоя бабушка была мудрая, — заметил Серхио. — Была, — согласилась она. Они развешивали бельё во дворе, на верёвке, которую кто-то натянул между яблонями много лет назад. Простыни полоскались на ветру, футболки хлопали, как паруса, и мужчина поймал себя на том, что смотрит на её бельё, висящее рядом с его, и это кажется ему самым правильным в мире. Ракель, поймав его взгляд, ничего не сказала, только улыбнулась и поправила прищепку, которая держала его рубашку. На второй день они решились приготовить мерлузу. Конча дала рецепт: обвалять в муке с солью, жарить на оливковом масле, перевернуть один раз, не трогать, пока не поджарится корочка. Ракель чистила картошку, Серхио стоял у плиты, боясь прозевать момент, когда рыбу нужно переворачивать. Получилось — рыба подрумянилась, картошка разварилась, зелень из сада добавила запаха. Они ели за маленьким кухонным столом, и он впервые почувствовал, что этот дом перестаёт быть чужим. — Мы готовим, — объявила она. — Представляешь? — Представляю, — усмехнулся он. Он писал в те часы, когда она была в саду. Садился за старый письменный стол, открывал ноутбук, надевал наушники. Девушка не мешала, не заходила, не спрашивала, о чём он пишет. Но он знал, что она знает — он пишет про них. Потому что однажды, проходя мимо открытой двери, она остановилась на секунду, посмотрела на его спину, на экран, который она не могла видеть, и он почувствовал её взгляд. Она ничего не сказала. Просто пошла дальше, в сад, к своим грядкам. Слова шли тяжело, но шли. Он писал не про детектива, не про преступление, не про погоню. Он писал про двоих, которые оказались в доме на берегу залива, про то, как они учились жить рядом, не касаясь, не спрашивая, не требуя. Про то, как она полола грядки, а он стоял у плиты. Про то, как их руки встречались над тарелками. Про то, как он слушал её дыхание за стеной и засыпал с этим звуком. Это был не роман. Это был дневник. Или письмо. Он не знал, кому оно адресовано, и не думал об этом. Вечером второго дня, когда солнце уже клонилось к заливу и вода за окном стала розовой, Серхио вышел на веранду. Ракель сидела в плетёном кресле, поджав ноги, с кружкой чая в руках. Волосы были растрёпаны, на щеке — полоска земли, которую она не заметила, когда умывалась. Она смотрела на воду, на лодку, которая всё так же покачивалась на якоре, привязанная к колышку. — Давай сейчас? — спросил он, садясь в соседнее кресло. — Что? — Лодка. Пока не стемнело. Она повернулась к нему. В её глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, страх, может быть, любопытство. — Сейчас? — переспросила она. — А чего ждать? Вода спокойная, солнце ещё не село. Успеем до ужина. Она посмотрела на залив, на лодку, на розовую гладь воды, которая казалась неподвижной, как зеркало. Потом перевела взгляд на него. — А ты умеешь грести? — Нет, — признался он. — А ты? — Тоже нет. Она помолчала, глядя на него. Потом улыбнулась — той улыбкой, которая начиналась в уголках губ и поднималась к глазам. — Тогда мы утонем, — бросила она. — Не утонем, — ответил он. — Вода спокойная. И лодка маленькая. Если что, я буду грести, а ты сиди и не двигайся. — Как в магазине? — спросила она. — Ты меня спасаешь, а я сижу и не дышу? Он посмотрел на неё. В её словах не было боли — только лёгкая, почти игривая ирония, которая сказала ему больше, чем любые слова о прощении или доверии. — Примерно, — усмехнулся он. Она допила чай, поставила кружку на перила. Встала, подошла к калитке, открыла её. Он пошёл следом. Берег был каменистым, мелкая галька хрустела под ногами. Лодка — старая, деревянная, с облупившейся синей краской — терпеливо ждала их, уткнувшись носом в камни. Внутри лежали два весла, покрытые сеткой трещин, и ржавая банка, в которой, наверное, когда-то вычерпывали воду. Серхио скинул сандалии, закатал штаны, шагнул в воду. Она была холодной, но не ледяной, обожгла щиколотки. Он подтянул лодку ближе, упёрся ногой в борт, чтобы она не качалась. — Залезай, — указал на лодку он, протягивая руку. Мурильо стояла на берегу, глядя на него. Свет падал на её лицо, делая его золотым, волосы ветер трепал, и она смотрела на него так, как будто видела впервые. Или как будто запоминала. — Держи, — она взяла его за руку, шагнула в лодку. Лодка качнулась, она вскрикнула — тихо, испуганно, — и вцепилась в его плечо свободной рукой. — Не бойся. Садись на корму. Я сяду на вёсла. Она опустилась на деревянную скамью, сжалась, обхватив себя руками. Серхио сел напротив, взял вёсла. Они были тяжёлыми, непривычными, лопасти уходили в воду, не слушаясь. — Оттолкнись, — попросил он. Она наклонилась, упёрлась рукой в камень, толкнула. Лодка медленно поплыла от берега, вода за кормой замутилась, потом снова стала прозрачной, зелёной, глубокой. Серхио начал грести. Сначала вёсла шли вразнобой, лодка рыскала из стороны в сторону, и Ракель сжимала борта побелевшими пальцами. Но потом он поймал ритм — правое весло, левое, правое, левое, — и лодка пошла ровно, рассекая воду с тихим, успокаивающим плеском. — Получается, — прошептала она. — Получается, — повторил он. Они плыли медленно, не отдаляясь от берега. Маркина с вёслами, она — на корме, поджав ноги, глядя на воду, на горизонт, на холмы, которые розовели в закатном свете. Вода была спокойной, почти неподвижной, только лёгкая рябь расходилась от вёсел, исчезая вдали. — Тишина. — Заметила Ракель — Да. — Только вода. Он перестал грести. Лодка замерла, покачиваясь на лёгких волнах. Тишина стала полной — ни ветра, ни криков чаек, только их дыхание и вода, которая шептала что-то о борта. Телеведущая посмотрела на него. Он сидел напротив, весла лежали на коленях, лицо было спокойным, расслабленным, без той напряжённой готовности, которая была в нём в первые дни. — Ты знаешь, — тихо начала она, — я боялась воды. Всю жизнь. Даже в бассейн не ходила. Мама говорила, что вода не прощает ошибок. — А сейчас? — Она опустила руку за борт, провела ладонью по воде. Та расступилась, обтекла пальцы, оставляя на коже прохладу. — Сейчас не боюсь, — пожала плечами она. — Странно. — Может, потому что ты уже пережила самое страшное, — заметил он. — Вода — это просто вода. Она подняла глаза. В них было что-то новое — не страх, не усталость, а что-то, чему он не знал названия. Спокойствие. Или доверие. — Ты прав, — кивнула она. — Просто вода. Она убрала руку, стряхнула капли. Посмотрела на берег, на дом, который становился всё меньше, на яблони, которые уже сливались с зеленью. — Нам пора назад, — вздохнула она. — Скоро стемнеет. — Да, — кивнул он. — Держись. Он взял вёсла, развернул лодку. Грести было легче — течение помогало, или он просто привык. Лодка шла ровно, разрезая розовую воду, и он смотрел на неё, на её лицо, на то, как она смотрит на берег, на дом, на этот новый мир, который стал их миром. Когда лодка ткнулась носом в камни, Серхио выпрыгнул первым, удерживая борт. Ракель взяла его за руку, шагнула на берег. Она была лёгкой, почти невесомой, и когда её ноги коснулись земли, она не отпустила его руку. — Спасибо, — выдохнула она. — За что? — За то, что не дал утонуть. — Он усмехнулся. — Мы же не утонули. — Нет, — улыбнулась она. — Не утонули. Она всё ещё держала его за руку. Он не убирал свою. Они стояли так на берегу, глядя друг на друга, и закат догорал за их спинами, окрашивая воду в багровый, а небо — в тёмно-синий, где уже проступали первые звёзды. — Пойдём, — бросил он. — Надо ужин готовить. — Ужин, — эхом отозвалась она. — Ты опять будешь жарить рыбу? — А что, не вкусно? — Вкусно, — фыркнула она, наконец отпуская его руку. — Очень вкусно. Они пошли к дому, и их тени тянулись за ними, длинные, почти сливающиеся в одну. В окнах уже зажёгся свет, и дом ждал их, тёплый, тихий, свой. --- После ужина, когда они уже убрали посуду и Серхио заварил травяной чай, подаренный Кончей, во дворе послышался шум мотора. Не тот тяжёлый, урчащий звук внедорожника Фуэнтеса, а что-то другое — более резкое, быстрое, будто кто-то спешил. Серхио выглянул в окно. У калитки стоял белый седан, знакомый по аэропорту. Из него вылезал Карлос — высокий, поджарый, в светлой рубашке с закатанными рукавами. В руках он держал пакет, а на плече висела сумка. — Это Мора, — кивнул мужчина. — Один. — Ракель вытерла руки о полотенце, подошла к окну. — Странно, — протянула она. — Фуэнтес говорил, что сам приедет через пару дней. Они вышли на крыльцо. Гвардеец уже открывал калитку, кивнул им, поднимаясь по ступеням. — Добрый вечер, — поздоровался он. — Не ждали? — Не ждали, — признался Серхио. — Что-то случилось? — Нет, всё спокойно. — Мора подошёл ближе, протянул пакет. — Мама передала. Сказала, что вы тут одни, без домашнего. Я, говорит, их подкормлю. Ракель взяла пакет, заглянула внутрь. Там стояла банка варенья — вишнёвого, тёмного, с кусочками ягод, — мешочек травяного чая, перевязанный бечёвкой, и что-то ещё, завёрнутое в пергамент. — Гребешки, — пояснил Карлос. — Свежие. Сегодня утром рыбаки принесли. Сказали, лучшие в этом сезоне. Жарьте быстро, с чесноком и петрушкой — пальчики оближете. Он достал из сумки бутылку, поставил на перила. Тёмное стекло, простая белая этикетка, на которой от руки было написано «Albariño, cosecha propia». — Это от нас. Сосед делает, уже двадцать лет. Вы ту, что в доме, ещё не пили? — Он кивнул в сторону кухни. — Нет ещё, — ответил Маркина. — Не до того было. — Ничего, будет повод. — Мора улыбнулся, но улыбка была быстрой, почти дежурной. Он переминался с ноги на ногу, не проходя дальше веранды. — Я ненадолго. Просто передать и убедиться, что вы в порядке. — Новости есть? — спросила Ракель. Голос её был ровным, но Серхио услышал в нём то напряжение, которое она обычно прятала. Он покачал головой. — Пока ничего. Фуэнтес сказал бы, если бы что-то было. — Он помолчал, глядя на неё. — Не отчаивайтесь. Прошло ещё мало времени. Полиция Мадрида, может, просто не спешит сообщать новости, пока сами не разберутся. — Мало времени, — эхом отозвалась она. В её голосе не было горечи, только усталая констатация. — Я понимаю, — вздохнул Мора. — Тяжело ждать. Но вы здесь в безопасности. Это главное. — Он перевёл взгляд на Серхио, потом снова на неё. — Вам что-нибудь нужно? Может, продукты какие? Или вещи из Мадрида передать? — Девушка покачала головой. — Нет, спасибо. У нас есть всё. — Тогда я поеду, — бросил он. — Фуэнтес заедет через пару дней, как обещал. — Он уже повернулся к калитке, когда Серхио окликнул его. — Карлос. Спасибо маме за варенье. И за гребешки. — Мора обернулся, улыбнулся уже искреннее. — Передам. Она будет рада. Говорит, редко кто оценивает её стряпню по достоинству. Муж всё на готовое привык, а сыновьям лишь бы пиво. Он махнул рукой, спустился во двор, открыл калитку. Машина завелась с пол-оборота, фары на секунду осветили яблони, и белый седан исчез за поворотом, оставив после себя только шум мотора, который быстро затих в вечерней тишине. Серхио и Ракель остались на крыльце. Пакет с вареньем всё ещё был в её руках. Она смотрела на банку, на мешочек чая, на гребешки в пергаменте, на бутылку вина, которую Мора поставил на перила. — Он хороший, — тихо сказала она. — Карлос. — Да, — согласился писатель. — Простой. Без лишних слов. — Ты заметил, он не зашёл в дом. — Заметил. Не хотел мешать. Или не хотел видеть, как мы живём. Она повернулась к нему. В свете лампы, падающем из окна, её лицо было мягким, почти домашним. — А как мы живём? Он не ответил. Посмотрел на дом, на окна, за которыми горел свет, на веранду, где они стояли, на пакет в её руках, на бутылку вина, которая ждала своего часа. — Хорошо, — произнёс он наконец. — Мы живём хорошо. — Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то тёплое, усталое, но спокойное. — Пойдём, — бросила она. — Надо убрать всё. Гребешки — в холодильник. Завтра попробуем. Конча говорила, что их лучше всего на завтрак есть, с хлебом и лимоном. — Конча много чего говорит, — усмехнулся Серхио. — И всё правильно, — отрезала Ракель, входя в дом. Он пошёл за ней, закрывая дверь. В доме было тепло, пахло травяным чаем и хлебом, который они купили сегодня утром. Мурильоь поставила пакет на кухонный стол, начала раскладывать припасы: варенье — в шкаф, чай — рядом с плитой, гребешки — в холодильник, вино — к той бутылке, которая уже стояла на столе. — Две бутылки, — заметила она, глядя на них. — Надо будет выпить. — Надо, — кивнул брюнет. Она повернулась к нему. Они стояли на кухне, между ними был только стол, заставленный их жизнью — хлеб, яблоки, варенье, две бутылки вина, глиняная маслёнка, солонка, перечница. Всё простое, настоящее, своё. — За что? — спросила она. — За что? — Когда будем пить. За что выпьем? Он посмотрел на неё. На её руки, лежащие на столе, на её лицо, освещённое лампой, на её глаза, которые уже не боялись смотреть на него. — За то, что мы здесь, — ответил он. — И за то, что у нас есть завтра. — Она смотрела на него несколько секунд, потом кивнула. — Завтра, — повторила она. — Хороший тост. — Она взяла бутылку, которую Мора привёз, поставила на полку рядом с другой. Обернулась. — Спокойной ночи, Хосе. — Спокойной ночи, Марта. Она ушла в спальню. Дверь закрылась. Маркина остался на кухне, посмотрел на часы — половина одиннадцатого. Вечер только начался, но казалось, что прошла вечность. Он прошёл в гостиную, сел за письменный стол. Открыл ноутбук. Посмотрел на пустой экран, потом набрал: Они прислали варенье и вино. И гребешки. Сказали, что новостей нет. Но она не плакала. Она сказала: «За то, что мы здесь». И это было важнее любых новостей. Он закрыл ноутбук, погасил свет. В спальне было тихо, только лёгкое дыхание за стеной. Он лёг на диван, глядя в потолок, и думал о том, что завтра они будут жарить гребешки, и она скажет, что они получились лучше, чем в ресторане, и он скажет, что это она их правильно почистила, и они будут спорить, кто из них главный повар в этом доме, и это будет самый обычный, самый правильный спор. И он ждал этого завтра, как раньше ждал только выхода новой книги. Или, может быть, сильнее. --- Гребешки они жарили на следующее утро. Серхио стоял у плиты, Ракель — рядом, и они вместе смотрели, как раковины раскрываются на сковороде, выпуская пар, пахнущий морем и чесноком. Конча сказала: «Жарьте быстро». Они пожарили. Может, чуть дольше, чем нужно — мякоть стала плотнее, чем у тех, что подают в ресторанах, но всё ещё оставалась нежной, чуть сладковатой, с лимоном и петрушкой — почти идеально. — На первый раз пойдёт. — Серхио пожал плечами. — На первый раз — отлично. — Девушка поправила его, легко коснувшись его руки. Она выжала лимон над тарелкой, и сок смешался с маслом, капая на хлеб, который они нарезали толстыми ломтями. Ели на веранде, потому что утро было тёплым, солнце уже поднялось над яблонями, и вода в заливе блестела так, что хотелось щуриться. Гребешки исчезли быстро, и Ракель вытерла тарелку хлебом, собирая остатки масла и сока. — Конча была права. — Она облизнула пальцы. — Пальчики оближешь. — Мора сказал, что мама рада, когда ценят. — Тогда передадим ей спасибо в следующий приезд Карлоса. После завтрака он сварил кофе — в турке, медленно, три раза снимая с огня, пока пена не стала густой и тёмной. Ракель сидела за столом, смотрела на его руки, на то, как уверенно они держат турку, как наливают напиток в кружки, не проливая ни капли. — У тебя получается. — Это единственное, что я умею. — Ты ещё яйца умеешь. И рыбу. И тосты. — Это всё еда. — Он развёл руками. — Я умею только еду. И писать. — Этого достаточно. — Она взяла кружку, сделала глоток, не отрывая от него глаз. Они пили кофе молча, но молчание было не тяжёлым — утренним, спокойным, как вода в заливе. Потом она встала, собрала кружки, отнесла в раковину. Он подошёл с полотенцем, как всегда. Мыли посуду вместе, и их руки снова встречались над тарелками, и она не отстранялась, и он не спешил убирать ладонь. Когда всё было убрано, Мурильо вытерла руки, повесила полотенце на место. Подошла к окну, посмотрела на дорогу, которая уходила от дома к деревне, и спросила, не оборачиваясь: — Хочешь прогуляться? — Куда? — До церкви. Помнишь, мы проезжали, когда приехали. Старая, с колокольней. Я хочу посмотреть. Серхио подошёл к ней, встал рядом. За окном дорога петляла между каменных стен, уходя к центру деревни, где на площади у колодца всё так же спал чёрный кот, а за домами угадывался шпиль колокольни, который они заметили в первый день, когда ехали из аэропорта. — Хорошо. — Он взял с вешалки свою гавайскую рубашку. — Пойдём. Они вышли через калитку, пошли по дороге, что вела вверх от залива. День был ясным, воздух — прозрачным, и даже далёкие холмы на другой стороне залива казались близкими, почти осязаемыми. Вдоль дороги росли кусты дрока, уже отцветшего, но всё ещё пахнущего мёдом и горчинкой. Где-то в траве стрекотали кузнечики, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Деревня встретила их тем же безмолвием, что и в первый раз. На площади у колодца никого не было, только кот, который поднял голову, проводил их ленивым взглядом и снова улёгся, подставив бок солнцу. Они прошли мимо магазина Кончи — дверь была закрыта, на окне висела табличка «Abierto», но внутри никого не было. Может, она ушла на склад, может, к соседям. Церковь стояла в конце улицы, на небольшом возвышении, окружённая старыми каменными стенами, поросшими плющом. Колокольня была сложена из тёмного камня, который на солнце казался почти чёрным, а в тени — глубоким, бархатным. Дверь в церковь была закрыта, но вокруг можно было ходить — дорожка огибала здание, выходя на маленькое кладбище за ним. Могилы были старыми, многие плиты покосились, надписи стёрлись, но кое-где ещё стояли свежие цветы — чьи-то руки помнили. Они обошли церковь, остановились у стены, откуда открывался вид на залив. Вода была гладкой, и на её поверхности отражались облака, медленно плывущие к горизонту. — Красиво. — Ракель прищурилась, глядя на воду. Серхио кивнул. — Здесь, наверное, хоронили рыбаков. Тех, кто не вернулся. — Как мужа Кончи. — Он повернулся к ней. Она посмотрела на него. В её глазах было что-то тихое, почти печальное. — Она сильная. — Телеведущая провела ладонью по шершавому камню стены. — Конча. Остаться здесь одной, держать магазин, не уехать. Я бы, наверное, не смогла. — Смогла бы. — Он накрыл её руку своей. — Ты сильнее, чем думаешь. Она хотела что-то ответить, но в этот момент с другой стороны церкви послышались шаги. Они обернулись. Из-за угла вышли двое — мужчина и женщина, примерно их возраста. Он — невысокий, коренастый, с тёмными вьющимися волосами и бородкой, одет в простые джинсы и синюю рубашку. Она — высокая, худая, с длинными каштановыми волосами, собранными в низкий хвост, в светлом платье до колена, на плече — холщовая сумка. Они шли медленно, держась за руки. Маркина, не думая, протянул руку и взял Ракель за ладонь. Жест получился естественным, почти машинальным — как будто он делал это сотни раз. Пальцы сомкнулись вокруг её пальцев, и он почувствовал, как она на секунду замерла. Её рука была тёплой, чуть шершавой после работы в саду, и он вдруг осознал, что держит её в первый раз не для того, чтобы спасти, не для того, чтобы удержать от падения, а просто — потому что так надо. Или потому что так хотелось. Девушка удивлённо взглянула на него. В её глазах мелькнуло что-то — может быть, вопрос, может быть, лёгкое изумление, — но она не отдёрнула руку. Наоборот, её пальцы чуть сжались в ответ, принимая игру. Или не игру. Она не знала. Он тоже. — Buenos días. — Мужчина подошёл ближе, дружелюбно кивнув. — Вы, наверное, новые жильцы в доме дона Педро? — Да. — Серхио чуть подался вперёд. — Мы сняли дом на год. Я Хосе. А это Марта. Он почувствовал, как Ракель чуть заметно выдохнула, услышав своё новое имя. Её пальцы снова сжали его руку — уже увереннее, как будто она благодарила его за то, что он вспомнил. Или за то, что он был рядом. — А мы — Начо и Лола. — Женщина поцеловала их обоих в обе щеки и улыбнулась, кивнув на небольшой дом из светлого камня, стоявший в стороне от церкви, с зелёными ставнями и садом, где цвели гортензии. — Живём там. Слышали, что кто-то поселился, хотели зайти познакомиться, но всё не было времени. — Мы здесь недавно. — Ракель говорила спокойно, даже приветливо, но писатель чувствовал, как её пальцы слегка подрагивают в его руке. Не от страха — от чего-то другого, чему он не знал названия. — Осваиваемся. — Тяжело первое время. — Игнасио почесал бородку. — Мы сами приехали из Виго пять лет назад. Думали, на лето, а остались. Здесь так — затягивает. — Вы чем занимаетесь? — Лола склонила голову. — Если не секрет. — Я пишу. — Серхио поправил воротник рубашки. — Исторические романы. А Марта — графический дизайнер, работает удалённо. — О. — Долорес посмотрела на Ракель с интересом. — А я в школе работаю, в соседней деревне. Учитель рисования. А Начо — столярничает. У него мастерская за домом, делает мебель на заказ. — Если что-то понадобится — обращайтесь. — Игнасио кивнул в сторону дома. — Дом дона Педро старый, там вечно что-то ломается. Они говорили ещё несколько минут — о погоде, о саде, о том, где лучше покупать рыбу и хлеб. Лола посоветовала пекарню в соседней деревне, куда Конча не возит, потому что её хлеб и так раскупают. Игнасио рассказал, где можно взять дрова на зиму, если они останутся. Всё было просто, по-деревенски, без лишних вопросов, без попыток залезть в чужую жизнь. Когда они прощались, Лола взяла Мурильо за свободную руку, мягко сжала: — Заходите в гости. У нас всегда есть чай и домашнее печенье. А вечером, если повезёт, можно увидеть, как рыбаки возвращаются с уловом. Это красиво. — Обязательно. — Ракель кивнула. — Спасибо. Игнасио и Долорес пошли к своему дому, держась за руки, и Серхио смотрел им вслед, всё ещё не отпуская руку своей спутницы. Только когда соседи скрылись за углом, он осознал, что всё ещё держит её. Она тоже, кажется, только сейчас это заметила. Они посмотрели друг на друга. Он уже хотел отпустить, извиниться, сказать что-то про легенду, про то, что это было необходимо, чтобы выглядеть убедительно. Но её пальцы сжали его ладонь крепче. — Не отпускай. — Она посмотрела ему в глаза. — Ещё немного. - Он не отпустил. Они пошли обратно, держась за руки. Впереди блестел залив, покачивалась на якоре их лодка, белели стены дома, видимого из-за яблонь. Ветер нёс запах соли и цветущих кустов, и где-то в траве стрекотали кузнечики, и всё было тихо, спокойно, правильно. Маркина шёл, чувствуя её руку в своей, и думал о том, что впервые за много лет ему не нужно ничего придумывать. Не нужно сочинять сюжет, подбирать слова, искать правильную интонацию. Всё было просто. И эта простота была важнее всех написанных им страниц. Ракель шла рядом, не глядя на него, но её пальцы чуть сжали его ладонь, и он понял, что она чувствует то же самое. Они не говорили об этом. Не нужно было. --- Ночь пришла в дом, как всегда — с запахом соли, с плеском воды о камни, с тишиной, которая к этому часу становилась плотной, почти осязаемой. Серхио лежал на диване без футболки — ночи стали жаркими, конец июня дышал в окна тёплым, влажным воздухом, и даже простыня казалась лишней. Он спал беспокойно, на грани сна и забытья, и в этом полусне ему чудились голоса, выстрелы, чей-то крик. А потом крик стал настоящим. Он вскочил, не понимая, где он, что происходит. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумела кровь. Крик повторился — глухой, сдавленный, полный ужаса, и он узнал его. Ракель. Он метнулся к спальне, не чувствуя ног, не замечая, что на нём только трусы, что пол холодный. Дверь была не заперта — он толкнул её, она распахнулась, ударившись о стену. В спальне было темно, только луна светила в окно, рисуя на полу серебристый прямоугольник. Девушка сидела на кровати, выпрямившись, растрёпанная, бледная, глаза широко открыты, но она ничего не видела — смотрела внутрь себя, туда, где только что был выстрел, шрам на лбу, пистолет, направленный ей между глаз. — Ракель, — прошептал он, подходя. Голос его был хриплым, чужим. — Ракель, я здесь. Ты в безопасности. Она не слышала. Её тело трясло крупной дрожью, руки вцепились в простыню, пальцы побелели, дыхание было рваным, поверхностным, как у загнанного зверя. Он сел на край кровати, не зная, что делать. В книгах его герои знали, как успокоить женщину — слова, прикосновения, уверенность. В жизни он не знал ничего. Он протянул руку, коснулся её плеча — осторожно, почти невесомо, боясь напугать ещё больше. Она вздрогнула, резко повернула голову, посмотрела на него. В её глазах был страх — не тот, дневной, который она научилась прятать, а первобытный, животный, от которого не спасают ни грядки, ни лодка, ни прогулки под солнцем. Она смотрела на него, и он видел, как она пытается понять, где она, кто он, не снится ли ей это. — Это я, — сказал он. — Серхио. Ты в доме. В Галисии. Всё хорошо. Она смотрела, не отрываясь. Потом, медленно, как во сне, её руки отпустили простыню, и она вдруг бросилась к нему — резко, отчаянно, вцепилась в его плечи, прижалась лицом к его груди. Он почувствовал, как её тело трясёт, как пальцы впиваются в кожу, как её дыхание — горячее, прерывистое — обжигает его ключицы. Он замер. Не знал, куда деть руки, что делать с этим телом, которое прижалось к нему, доверчиво и отчаянно, как ребёнок, который ищет защиты. Потом, очень медленно, он обнял её. Одна рука легла на спину, другая — на затылок, туда, где волосы были влажными от пота. Он гладил её по голове — неуверенно, робко, боясь, что любое резкое движение разрушит эту хрупкую связь, которая возникла между ними в темноте. Она не плакала. Просто дрожала, прижимаясь к нему всё сильнее, и он чувствовал, как её сердце колотится у его груди, как её пальцы сжимают его плечи, оставляя следы. — Всё хорошо, — повторял он, и его голос, на удивление, был ровным, спокойным. — Я здесь. Ты не одна. Она дрожала ещё долго. Он гладил её волосы, чувствуя, как они скользят между пальцами — мягкие, живые, пахнущие травяным шампунем, — и ждал, когда дрожь утихнет. Его собственное сердце билось так сильно, что он боялся, она это чувствует. Но она не отпускала, и он не отпускал. Наконец её дыхание стало глубже, ровнее. Пальцы на его плечах разжались, повисли безвольно. Она отстранилась, но не полностью — всё ещё держалась за него, всё ещё боялась, что он исчезнет, если она уберёт руки. — Хочешь воды? — спросил он. Она кивнула, не поднимая глаз. Он осторожно освободился из её объятий, встал. В темноте он нашёл на кухне кружку, налил воды из графина, который они поставили на стол утром. Вернулся в спальню. Она сидела на кровати, обхватив колени, и смотрела на дверь — ждала. — Вот, — он протянул кружку. Она взяла, сделала несколько маленьких глотков. Руки её ещё подрагивали, но уже не так сильно. Поставила кружку на пол у кровати. — Ложись, я укрою. Она послушно легла, вытянулась на спине, глядя в потолок. Он натянул на неё простыню, поправил край, который сполз на пол. Она смотрела на него, и в её глазах, наконец, появилось что-то кроме страха. Благодарность. И что-то ещё, чему он не знал названия. — Спасибо. — Она закрыла глаза на секунду, потом снова открыла. — Спи. — Он поправил край простыни, подоткнул под матрас. Писатель уже хотел встать, уйти в гостиную, вернуться на свой диван, когда её рука накрыла его ладонь. — Не уходи. — Её пальцы сжались. — Пожалуйста. Мне страшно. Он замер. Посмотрел на её лицо — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, которые она прятала днём, когда смеялась над его гавайской рубашкой и резала салат. — Хорошо. — Он опустился обратно на край кровати. — Я останусь. Он огляделся. На стуле в углу лежала подушка — вторая, которую она, видимо, достала на всякий случай, но так и не использовала. Он взял её, положил рядом со своей, на другую сторону кровати. Залез под одеяло, стараясь держаться как можно дальше от неё, чтобы не касаться, не смущать, не нарушать ту хрупкую границу, которая ещё оставалась между ними. Она лежала на своей половине, глядя в потолок. Он лежал на своей, глядя в потолок. Между ними было расстояние — сантиметров двадцать, не больше, но оно казалось огромным, как залив, по которому они плавали сегодня. Она не двигалась. Он не двигался. В спальне было тихо, только их дыхание и вода за окном, которая всё так же плескалась о камни. — Серхио, — сказала она тихо. — Мм? — Ты здесь? — Здесь. Она не ответила, но он услышал, как её дыхание стало глубже, спокойнее. Она засыпала. Чувствуя его рядом, она могла спать. Он же не мог. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал её тепло на расстоянии вытянутой руки. Слышал её дыхание. Знал, что она рядом, в одной кровати, под одним одеялом, и что она попросила его остаться, потому что ей страшно. И это было всё, что ему нужно знать. Но это было не всё, что он чувствовал. Он чувствовал, как его сердце бьётся быстрее, чем нужно. Как каждый вздох её отдаётся в нём чем-то тёплым, тягучим, опасным. Как ему хочется повернуться к ней, посмотреть на её лицо, на волосы, разметавшиеся по подушке, на губы, которые шептали его имя. Как ему хочется коснуться её руки, той, что лежит между ними, просто чтобы убедиться, что она настоящая. Он не делал этого. Он лежал неподвижно, глядя в потолок, и думал о том, что всё становится сложным. Очень сложным. Она была рядом. Она была прекрасна. Она была той, кого он не должен был хотеть, потому что они были чужими, случайными, временными. Потому что у неё была своя жизнь, своя карьера, свои мечты о красных дорожках и мировых премьерах. А у него — своя, с печатной машинкой и недописанными детективами. Но сейчас, в этой темноте, под этим одеялом, всё это казалось неважным. Важным было только то, что она дышит рядом. Что она позвала его. Что она осталась. Он закрыл глаза, пытаясь унять сердцебиение. Сон не шёл. Он лежал, слушая её дыхание, и ждал утра, которое должно было принести новые вопросы, на которые у него не было ответов.