Ещё три адреса

      — Не сегодня.       Хичоль ещё несколько секунд смотрит на него, будто оценивает ответ и решает, стоит ли спорить дальше.       В итоге не спорит, не пытается продолжить тему и не ищет обходных путей.       Только медленно поднимается со стула, потягивается всем телом и, сунув руки в карманы брюк, коротко кивает.       — Ладно, — говорит он. — Диван тоже звучит как достижение.       Кюхён усмехается и отворачивается первым, потому что продолжать этот обмен взглядами становится уже опасно.       Слишком легко забыть, что они знакомы меньше недели.       Он собирает последние мелочи со стола, убирает сахарницу обратно на полку, машинально поправляет полотенце, которое и без того висит ровно, и только потом замечает, что в квартире неожиданно стало тихо.       Подозрительно тихо.       Хичоль больше ничего не комментирует, не язвит и не лезет под руку с очередным замечанием. Для него это почти противоестественное состояние.       Кюхён выглядывает из кухни и почти сразу понимает причину.       Хичоль стоит в гостиной. Точнее — возле дальней стены.       Там, где висят картины.       Несколько секунд он просто смотрит на одну из них. Лицо совершенно спокойное, взгляд сосредоточенный и непривычно серьёзный. Никакой игры. Никакой демонстративности. Только тот редкий интерес, который появляется у человека, когда ему действительно хочется рассмотреть что-то получше.       От этого зрелища внутри странно ёкает.       Картины всегда были просто частью квартиры. Они висели здесь так давно, что взгляд перестал за них цепляться.       Обычный фон.       Что-то настолько привычное, что Кюхён почти перестал их замечать.       Теперь вдруг оказывается, что это не просто фон.       Что кто-то другой смотрит на них всерьёз.       Он заставляет себя подойти обычным шагом, хотя на секунду возникает совершенно детское желание развернуть Хичоля лицом к себе и перевести разговор на что угодно другое.       — Нашёл что-то интереснее кабачка?       Хичоль даже не оборачивается.       — Намного.       Внутри неприятно дёргается что-то очень похожее на осторожность.       — Нравится? — спрашивает Кюхён максимально ровно.       Перед ними висит самый большой холст из всей серии.       Пустынный берег реки поздней осенью.       Сероватая вода, низкое небо, почти голые деревья на противоположном берегу.       На первый взгляд картина кажется спокойной, но чем дольше на неё смотришь, тем сильнее замечаешь тревогу, спрятанную в мелочах: слишком тёмную воду, тяжёлые облака, кривую линию берега, которая словно уводит взгляд куда-то за край холста.       Хичоль слегка склоняет голову набок.       Слишком внимательно для человека, который ничего в этом не понимает.       — Эта особенно.       — Почему именно она? — спрашивает Кюхён после короткой паузы.       — Не знаю.       Только после этого он наконец оборачивается.       — Она выглядит так, будто автор пытался изобразить спокойствие и сам себе не поверил.       Кюхён моргает.       Один раз.       Потом коротко усмехается, выигрывая себе несколько секунд.       — Очень жизнеутверждающий анализ, — хмыкает Кюхён.       — Я предупреждал, что я внимательный.       — Это всё ещё называется злопамятностью.       — Нет. Это уже профессиональная деформация, — возражает Хичоль.       — Какая именно?       Хичоль ненадолго задумывается, словно подбирая формулировку.       — Я много лет работал с людьми, которые пытались скрыть, что думают на самом деле.       Кюхён слегка приподнимает бровь.       — И теперь ищешь скрытый смысл в картинах?       — Теперь уже автоматически.       Уголок его рта едва заметно дёргается, после чего взгляд снова возвращается к картине.       — Я просто пытаюсь понять, почему они висят здесь, — задумчиво произносит Хичоль.       — В моей квартире? — уточняет Кюхён, не совсем понимая ход его мыслей.       — Именно.       Кюхён скрещивает руки на груди.       Жест получается скорее защитным, чем насмешливым.       — Странное место для картин?       — Для таких — да.       Фраза вырывается настолько спокойно и естественно, что смысл доходит не сразу. Лишь через пару секунд.       — Для таких? — уточняет Кюхён.       Хичоль снова смотрит на стену. По его лицу видно, что вопрос кажется ему странным. Будто ответ лежит на поверхности.       — Обычно подобные вещи висят в других местах, — замечает Хичоль.       — Например?       — В мастерских. Галереях. Иногда в квартирах людей, которые коллекционируют живопись и любят рассказывать об этом через каждые пять минут.       — Звучит как личный опыт.       — К сожалению, — отвечает Хичоль с таким видом, будто вспоминает что-то действительно утомительное.       Кюхён невольно фыркает.       Хичоль же продолжает разглядывать картины так, будто разговор идёт сам по себе и совершенно не мешает процессу.       — Они хорошие.       Никаких театральных пауз.       Никаких попыток смягчить впечатление.       Он произносит это так же буднично, как сказал бы, что на улице идёт дождь.       Просто констатирует факт.       От этой спокойной уверенности внутри что-то неприятно напрягается. И одновременно почему-то становится тепло.       Странное сочетание.       Почти раздражающее.       — Ты так говоришь, будто разбираешься, — замечает Кюхён.       — Немного.       — Немного? — недоверчиво повторяет Кюхён.       Хичоль усмехается.       — Это версия ответа, которая не звучит заносчиво.       — То есть на самом деле много, — заключает Кюхён.       — Возможно, — легко соглашается Хичоль.       Кюхён качает головой, хотя неожиданно ловит себя на том, что ему действительно интересно услышать продолжение. Интересно настолько, что следующий вопрос вырывается раньше, чем он успевает его остановить.       — И что именно тебе понравилось?       Хичоль замечает это сразу. Конечно замечает. Он вообще замечает слишком много.       В глазах на мгновение появляется удовлетворение человека, который только что подтвердил собственную догадку.       Не о картинах.       О Кюхёне.       О том, что тому действительно хочется услышать ответ.       — Видишь линию деревьев? — он кивает на картину, — Если смотреть быстро, кажется, что они просто отражаются в воде.       Кюхён невольно переводит взгляд на холст.       — А они не отражаются?       — Нет, — Хичоль подходит чуть ближе, — отражение должно уходить вот сюда, — он показывает пальцем, не касаясь картины, — а автор специально сдвинул его в сторону. Из-за этого глаз постоянно чувствует, что что-то не так, хотя не понимает почему.       Кюхён молчит.       Он сам не понимает почему.       Возможно, потому что Хичоль оказался первым человеком, который смотрит на эту картину дольше десяти секунд. Или потому что говорит о ней так, будто видит что-то, чего не замечали другие.       Хичоль тем временем продолжает рассматривать холст.       — И ещё здесь странная штука со светом. Солнца на картине нет. Небо полностью затянуто облаками. Но тени всё равно существуют.       — Тени?       — Вон там, — Хичоль кивает на берег. — Если бы всё было так спокойно, как пытается показать картина, этих теней вообще не было бы. Поэтому и возникает ощущение, что автор врёт.       Кюхён уже собирается съязвить что-нибудь про самоуверенных критиков, когда Хичоль неожиданно переводит взгляд на соседнюю работу.       Потом на следующую.       Потом ещё дальше.       На стене висит пять картин. Совершенно разные сюжеты.       Осенняя река.       Ночной городской перекрёсток после дождя.       Пустая автобусная остановка.       Заснеженный двор между домами.       Море перед штормом.       Ничего общего. По крайней мере на первый взгляд.       — Их написал один человек.       Кюхён чувствует, как внутри всё удивленно замирает.       — С чего ты взял?       — Потому что он делает одну и ту же вещь везде, — Хичоль отвечает так спокойно, словно речь идёт об очевидном.       — Какую ещё вещь?       — Никогда не рисует то, на что смотрит зритель.       Кюхён хмурится.       Хичоль подходит к картине с перекрёстком.       — Смотри. Здесь главный источник света должен быть вот этот светофор. Но взгляд всё время уходит в тёмный угол улицы. Туда, где вообще ничего не происходит.       Потом показывает на зимний двор.       — Здесь то же самое. Дом занимает почти половину картины, но смотришь не на него. Смотришь на единственное тёмное окно. Пустое окно. Без человека. Без движения. Без причины.       Его взгляд скользит дальше.       — На море тоже. Шторм вроде бы впереди. Самая эффектная часть композиции. Но глаз всё равно утягивает вправо к этим камням, как будто там должно что-то случиться. И не случается.       Кюхён слушает молча. С каждым словом становится всё интереснее.       Потому что Хичоль говорит не о технике.       Не о композиции.       Не о цвете.       Он говорит именно о привычках.       О вещах, которые повторяются сами собой и которые автор обычно даже не замечает.       — Поэтому я и решил, что работы одного человека. У каждого художника есть свои паразитные привычки. От них почти невозможно избавиться.       — И это твой профессиональный термин?       — Нет. Мой профессиональный термин звучит намного скучнее.       Кюхён невольно улыбается.       Совсем немного.       — А ещё?       Хичоль бросает на него быстрый взгляд. Похоже, его действительно забавляет, что разговор продолжается.       — Ещё никто не пишет воду одинаково. И небо одинаково тоже. А здесь пишет. Даже когда это разные времена года, разные места, разное освещение. Мазки всё равно похожи.       Он замолкает на секунду.       Потом чуть пожимает плечами.       — Сложно объяснить. Просто чувствуется. Будто все эти картины разговаривают одним голосом.       От этих слов под рёбрами становится неожиданно горячо.       Настолько, что Кюхён почти злится.       Потому что это слишком близко к правде.       Слишком точно для человека, который впервые увидел эти работы десять минут назад.       Хичоль ещё раз медленно скользит взглядом по стене.       — Хорошие работы, — на этот раз голос звучит тише, серьёзнее. — Очень хорошие.       Кюхён отворачивается раньше, чем успевает отреагировать. Потому что совершенно не знает, что делать с этим теплом, которое медленно расползается где-то под рёбрами.       — Передам владельцу квартиры, — говорит Кюхён, не оборачиваясь.       — Передай.       — Думаешь, ему будет приятно?       Теперь уже Хичоль усмехается.       Легко. Совсем без насмешки.       — Если он сам их покупал, то наверняка уже знает, что у него хороший вкус.       — Самоуверенное заявление, — Кюхён всё-таки оборачивается.       — Зато честное, — пожимает плечами Хичоль.       Улыбка ещё несколько секунд остаётся у обоих, после чего разговор сам собой затихает.       Тишину нарушает сам Хичоль.       — Кстати, — Хичоль садится на подлокотник дивана и наблюдает за Кюхёном с таким видом, будто собирается сообщить нечто чрезвычайно важное.       — Мм?       — Если я остаюсь ночевать, мне полагается какое-нибудь постельное бельё или это премиальная услуга?       Кюхён бросает на него короткий взгляд.       — Смотря как будешь себя вести.       — Начинается.       — Нет, — сухо возражает Кюхён. — Начинается момент, когда я вспоминаю, что у меня дома гость.       Хичоль демонстративно смотрит по сторонам.       — Поздновато.       — Лучше поздно, чем спать без подушки, — парирует Кюхён.       — Аргумент, — кивает Хичоль.       Кюхён отворачивается первым и подходит к шкафу в гостиной. Нижняя секция открывается с тихим щелчком.       Внутри аккуратными стопками лежат запасные комплекты белья, пледы, пара подушек, дополнительные наволочки и ещё несколько вещей, которыми он пользуется настолько редко, что иногда забывает об их существовании.       Почти всё выглядит слишком новым.       Рука на секунду замирает над сложенными простынями.       Потому что мысль приходит неожиданно. До сегодняшнего дня всё это действительно почти никогда не было нужно.       Гости у него не оставались.       Не потому что негде.       Просто не оставались.       Кюхён раздражённо захлопывает внутренний диалог раньше, чем тот успевает развиться дальше. Не хватало ещё начинать анализировать собственную социальную жизнь посреди ночи.       Он достаёт комплект белья, плед и подушку, переносит всё к дивану и складывает поверх спинки.       Хичоль тем временем подходит ближе и окидывает диван долгим критическим взглядом. С таким выражением лица обычно оценивают гостиницу, которая обещала пять звезд, а по факту выдаёт две с половиной.       — Так вот где мне предстоит провести ночь, — произносит Хичоль с таким видом, будто получил крайне неприятные новости.       — Не драматизируй, — отзывается Кюхён.       — Я просто оцениваю условия содержания.       — Жалобную книгу потом покажу, — невозмутимо обещает Кюхён.       — Отличный сервис, — кивает Хичоль.       — Только лучшие отзывы от постоянных клиентов.       — То есть ни одного, — тут же уточняет он.       — Именно.       Хичоль негромко смеётся.       Кюхён старается не обращать внимания на то, что этот смех ему неожиданно нравится. Он берётся за механизм дивана и тянет его на себя. Тот немедленно отвечает протяжным скрипом. Настолько жалобным, будто последние несколько лет только и ждал возможности публично опозорить хозяина.       Кюхён морщится.       — Он всегда так? — Хичоль с явным подозрением смотрит на диван.       — Только когда хочет произвести впечатление.       — Получается плохо.       — Это семейное, — серьёзно говорит Кюхён.       Смешок Хичоля звучит уже ближе.       Слишком близко.       Кюхён расправляет простыню, поправляет угол, встряхивает подушку и только потом замечает, что Хичоль до сих пор никуда не делся.       Стоит рядом. Наблюдает.       Абсолютно бесполезный. Совершенно довольный этим фактом.       — Может, хотя бы подушку возьмёшь? — спрашивает Кюхён.       — Не хочу мешать профессионалу.       — Очень удобно устроился.       — Я давно понял, что люди нервничают, когда кто-то трогает их вещи, — сообщает Хичоль с таким видом, будто делится результатами многолетнего исследования.       Кюхён бросает на него быстрый взгляд.       — И поэтому решил стоять над душой?       — Конечно, — без колебаний отвечает Хичоль.       — Логика впечатляет.       — Спасибо.       — Это не был комплимент, — в голосе Кюхёна слышится предупреждение, которое Хичоль совершенно сознательно игнорирует.       — Поздно.       Улыбка Хичоля становится слишком довольной, чтобы ему можно было возражать.       Через несколько минут диван наконец приобретает вид полноценного спального места. Хичоль осматривает результат с той же серьёзностью, с какой недавно изучал картины.       — Ты сейчас серьёзно оцениваешь мой сервис? — спрашивает Кюхён.       — Конечно, — подтверждает Хичоль.       — И как результаты проверки?       Хичоль задумчиво оглядывает диван. После чего важно кивает.       — Уже значительно лучше.       — Спасибо за высокую оценку, — сухо отзывается Кюхён.       — Не благодари. Я строгий, но справедливый эксперт.       — Это кто тебя назначил?       — Я сам, — сообщает Хичоль с таким видом, будто это самый логичный ответ на свете.       — Конечно.       — Лучшие специалисты всегда назначают себя самостоятельно.       Кюхён поправляет край простыни и выпрямляется. Расстояние между ними снова оказывается меньше, чем он рассчитывал. Настолько, что приходится первым отступить на шаг.       — Ванная там, — говорит он чуть быстрее, чем собирался.       Хичоль послушно переводит взгляд в нужную сторону.       — Спасибо. Экскурсия входит в стоимость проживания?       — Нет. Это эксклюзивное предложение, — невозмутимо отвечает Кюхён.       — Польщён.       — Не привыкай.       — Уже поздно, — сообщает Хичоль с явным удовольствием.       Кюхён предпочитает сделать вид, что не услышал последнюю реплику. Иначе придётся отвечать, а отвечать почему-то совершенно не хочется. Или наоборот хочется слишком сильно.       Поэтому он просто отворачивается.       — И ещё одна проблема.       Голос звучит заметно ровнее, чем ощущается внутри.       — Какая?       — Тебе не во что переодеться.       Хичоль несколько секунд смотрит на себя, словно только сейчас вспоминает о существовании одежды.       Потом медленно кивает.       — Справедливо.       — Могу дать футболку, — предлагает Кюхён.       — Свою?       Кюхён закатывает глаза.       — Нет, конечно. Пойду попрошу у соседей.       Уголок рта Хичоля дёргается.       — Очень любезно с твоей стороны.       — Я сегодня исключительно добрый.       Хичоль окидывает его долгим взглядом.       — Это настораживает.       — Меня тоже, — фыркает Кюхен.       Хичоль снова смеётся.       Кюхён закатывает глаза и направляется в сторону спальни. Туда, куда Хичоль за весь вечер ещё ни разу не заходил. И почему-то именно сейчас он особенно остро чувствует чужой взгляд у себя на спине.       Не навязчивый.       Просто внимательный.       От этого становится неожиданно не по себе. Не потому что страшно. Наоборот. Потому что слишком приятно.       Кюхён открывает шкаф и несколько секунд смотрит на полки, пытаясь вспомнить, зачем вообще сюда пришёл. Только потом вытаскивает первую попавшуюся футболку и спортивные штаны. Немного великоваты, но это лучше, чем ничего. Подумав, достает ещё чистое полотенце.       Когда он возвращается обратно, Хичоль всё ещё стоит возле дивана. Будто за время его отсутствия не сдвинулся ни на сантиметр.       — Держи.       — Спасибо.       Хичоль принимает вещи, проводит пальцами по ткани и неожиданно поднимает взгляд.       — Кстати.       Что-то в его тоне заставляет Кюхёна насторожиться.       — Что?       — Насчёт «не сегодня».       Кюхён замирает. Совсем немного.       Ровно настолько, чтобы выдать себя.       — Что насчёт него?       Хичоль несколько секунд смотрит на него. Спокойно. Без улыбки. Без привычного желания превратить всё в шутку.       И почему-то именно от этого взгляда становится жарче, чем должно быть.       Потом уголок его рта всё-таки дёргается.       — Ничего.       Он поднимается с дивана, зажимая под мышкой одежду и полотенце.       — Просто хотел убедиться, что это было обещание, а не отказ.       Кюхён открывает рот.       Закрывает.       Снова открывает.       Ни одной приличной реплики в голову не приходит. Абсолютно ни одной.       Хичоль явно замечает это. И выглядит подозрительно довольным результатом. А ещё через секунду разворачивается и уходит в сторону ванной.       Дверь закрывается.       Щёлкает замок.       В квартире снова становится тихо.       Только теперь эта тишина кажется намного опаснее, чем раньше.