Один в поле не воин

Бархатная тишина покоев Хюррем-султан была нарушена лишь тихим плеском воды, которую она наливала в серебряный кубок. День выдался душным, и легкая прохлада напитка казалась спасением. Она сделала несколько жадных глотков, чувствуя, как влага скользит по пересохшему горлу. Но облегчение не пришло. Вместо него, откуда-то из глубины живота, поднялась острая, режущая волна боли. Она была настолько внезапной и сильной, что Хюррем замерла, выронив кубок. Он с глухим звоном ударился о мраморный пол, расплескав остатки воды. Воздух застрял в легких. Она попыталась вдохнуть, но спазм сжал диафрагму, не давая сделать ни единого движения. Боль, словно раскаленный клинок, пронзила ее от ребер до самого лона, заставляя согнуться пополам. В глазах потемнело, мир сузился до одной этой всепоглощающей муки. Она хотела закричать, позвать на помощь, но из горла вырвался лишь тихий, сдавленный хрип. Тело перестало слушаться. Новая волна тошноты подкатила к горлу, и ее вырвало прямо на дорогие ковры. Мир качнулся и погас. Хюррем безвольной куклой рухнула на пол. Глухой звук падения заставил Эсму-хатун, ее верную служанку, вбежать в покои. Картина, представшая перед ее глазами, заставила кровь застыть в жилах. Ее госпожа, ее рыжеволосая султанша, лежала на полу, бледная, как полотно, в луже рвоты, не подавая признаков жизни. — Госпожа! — в ужасе выкрикнула Эсма, бросаясь к ней. Она коснулась щеки Хюррем — кожа была холодной и липкой. — Сюмбюль-ага! Лекаря! Срочно! Ее крик эхом разнесся по коридору. Сюмбюль-ага, услышав панику в голосе служанки, влетел в покои, и его лицо исказилось от ужаса при виде безжизненного тела султанши. — Аллах, защити! — прошептал он, бросаясь к Эсме. — Что случилось? — Я не знаю, ага! Она просто упала! Зовите лекаря! Быстрее! Сам Сюмбюль, не доверяя никому столь важное поручение, со всех ног бросился во дворец. Его сердце колотилось, как бешеное. Он не бежал, он летел, расталкивая стражу и слуг, понимая, что каждая секунда на счету. Он ворвался в покои Повелителя, даже не дожидаясь разрешения. — Повелитель! — задыхаясь, выпалил он, падая на колени. — Хюррем-султан… Ей очень плохо! Она без сознания! Сулейман, работавший над документами, вскочил так резко, что опрокинул чернильницу. Темное пятно расползлось по пергаменту, но ему было все равно. В его глазах застыл ледяной ужас. Не говоря ни слова, он выбежал из покоев, на ходу отдавая приказ страже немедленно привести главного лекаря. Когда он ворвался в покои своей Хюррем, она все еще лежала на полу. Лекарь уже был здесь, склонившись над ней, проверяя пульс, осматривая зрачки. Эсма и другие служанки суетились, принося воду и полотенца. — Что с ней? — голос Сулеймана был тверд, как сталь, но в нем слышались нотки паники. — Одну минуту, Повелитель, — пробормотал лекарь, не отрываясь от осмотра. Он понюхал остатки воды в кубке, затем осторожно обмакнул палочку в рвотную массу и поднес к специальным склянкам и увидел результат. Его лицо стало серьезным и мрачным. Хюррем перенесли на кровать. Лекарь долго колдовал над ней, давал нюхать какие-то травы, растирал виски мазями. Сулейман стоял рядом, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Он не сводил глаз с бледного, безжизненного лица своей любимой. Наконец, лекарь выпрямился и повернулся к султану. — Повелитель… — начал он с тяжелым вздохом. — Боюсь, у меня плохие новости. Хасеки Хюррем-султан была отравлена. Яд очень сильный, разрушительный. Он должен был убить ее в считанные минуты. Сердце Сулеймана пропустило удар. — Но… — продолжил лекарь, и в его голосе появилась нотка удивления и тревоги. — Есть и другая новость. Госпожа беременна. По всей видимости, именно беременность вызвала столь сильную рвоту, и большая часть яда вышла из организма, не успев всосаться в кровь. Это спасло ей жизнь. Но… — Что «но»? Говори! — прорычал Сулейман. — Но теперь беременность под угрозой, Повелитель. Яд все же успел нанести вред. И плоду, и самой госпоже. Сулейман посмотрел на свою жену. Беременна. Их шестой ребенок. И ее снова отравили. Так же, как в первую беременность, когда она носила Мехмеда. Тогда он тоже не смог ее защитить. И сейчас… сейчас он снова потерпел неудачу. Гнев и чувство вины ледяной волной захлестнули его. В этот момент Хюррем тихо застонала. Боль вырвала ее из небытия. Она была ужасной, мучительной, режущей. Весь живот, от солнечного сплетения до самого низа, горел огнем. Она медленно, с трудом открыла глаза. Расплывчатые силуэты над ней постепенно обрели четкость. Лекари, Сюмбюль, заплаканная Эсма… и Сулейман. Его лицо было искажено тревогой. — Что… что случилось? — прошептала она пересохшими губами. Голос был чужим, хриплым. — Почему… почему так сильно болит живот? Лекарь с сочувствием посмотрел на нее. — Госпожа, вас отравили. Но Всевышний был милостив. Вы беременны, токсикоз вызвал рвоту, и это спасло вам жизнь. Однако теперь… есть угроза для ребенка. Ее взгляд метнулся к Сулейману. В нем не было ни страха, ни удивления. Только бездонная, всепоглощающая усталость. — Я найду того, кто это сделал, Хюррем, — твердо сказал он, беря ее холодную руку в свою. — Клянусь, я найду его и он понесет самое суровое наказание. Она слабо усмехнулась, но в этой усмешке не было и тени веселья. Только горечь. — Не надо, Сулейман. Не обещай. Он нахмурился. — Хюррем, я… — Ты каждый раз так говоришь, — ее голос был тихим, но каждое слово било, как пощечина. — Каждый раз, когда меня травят, бьют, унижают, сжигают мое лицо… Ты каждый раз обещаешь найти виновных. И каждый раз обманываешь. Он хотел возразить, но она не дала. — Скажи, Сулейман, кто был наказан за то, что меня избили до полусмерти? Кто ответил за то, что мое лицо было обожжено? Кто поплатился за яд в моем десерте, когда я носила Мехмеда? — Никто, — ее голос упал до едва слышного шепота, но в тишине покоев он прозвучал, как раскат грома. — Ни один человек. Все знали, что это была Махидевран. И ты тоже знал, но упорно пытался уверить меня в том, что это были прокисшие сливки. Ты думаешь я не знала, что это она? Я всё знала, Сулейман. Знала, и наивно полагала, что ты меня защитишь. Но ты не сделал ничего. Ты не наказал её, не отправил в ссылку, ты даже не накричал на неё. Ты никогда не сдерживал свое слово. Поэтому не обещай в этот раз. Гораздо легче сразу знать, что им опять ничего не будет, чем снова и снова обманываться, надеяться на твою справедливость, которой для меня никогда не существовало. Ее взгляд, до этого тяжелый и обвиняющий, вдруг стал пустым. Словно внутри нее что-то погасло. Последний огонек надежды, который она так отчаянно берегла все эти годы. — Ты наказывал только меня, — продолжила она, и в ее голосе зазвенели первые слезы. — За любую мелочь. За неосторожное слово. Ты отправлял меня в ссылки, отбирал у меня детей, лишал меня своего присутствия, изменял мне. Даже в день родов, когда я в одиночку умирала от боли и страха, ты не был рядом со мной. Ты был с моей служанкой. С моей подругой, которой я доверяла. Ты сейчас не помнишь даже её имени, а я помню каждую секунду той боли, которая разрывала моё сердце. Но я всё равно пыталась верить и доверять. Но каждый раз моё доверие использовали против меня. Меня били, унижали, убили мою лошадь, оскорбляли так, что хотелось выть от душевной боли. Меня называли ведьмой, меня травили, жгли моё лицо. Но ты никогда их не наказывал, Сулейман. Те, кто раз за разом пытался меня убить, кто причинял мне невыносимую боль… они всегда оставались безнаказанными. И поэтому они смогли сделать это снова. И снова. И вот, на этот раз… — она сделала судорожный вдох, борясь с подступающими рыданиями, — на этот раз им удалось. Я сломлена, Сулейман. Слезы покатились по ее бледным щекам. Она не пыталась их смахнуть. — У меня больше нет сил бороться. Я сдаюсь. Не потому, что я перестала тебя любить, нет… — она с горечью покачала головой, — я люблю тебя так сильно, что это меня и убивает. Я просто… я больше не могу. Не могу бороться с ними, с твоей семьей, с твоим безразличием. И больше всего я устала бороться с этой глупой, неоправданной надеждой на то, что однажды ты меня защитишь. Я больше не верю в справедливость, Сулейман. Я больше не верю тебе. Она высвободила свою руку и медленно, с видимым усилием, отвернулась от него к стене, подтянув колени к животу, который снова пронзила острая мучительная боль. — Никогда больше ничего мне не обещай. И в этот раз, как и всегда, я снова справлюсь сама, — прошептала она в подушку. И после этого он услышал лишь тихие, беззвучные рыдания. Она плакала так горько и тихо, словно боялась, что даже ее слезы будут осуждены, словно не доверяла этому миру даже свое горе. Она прятала свое лицо, свое отчаяние, свою боль, как делала это всегда. У Сулеймана сжалось сердце. Каждое ее слово было правдой. Горькой, жестокой, но неоспоримой правдой. Он стоял, как громом пораженный, осознавая всю глубину своей вины. Он действительно никогда ее не защищал. Он произносил громкие слова, давал клятвы, но на деле… На деле он всегда выбирал спокойствие в гареме, видимость мира в своей семье, а платила за это спокойствие всегда она. Своими слезами, своей кровью, своим одиночеством. Он наказывал ее, свою любовь, мать его детей, за то, что она смела защищаться, за то, что ее крики о помощи нарушали его покой. А тех, кто был истинным злом, он лишь мягко журил, боясь обидеть сына, мать или сестру. Он посмотрел на ее дрожащую спину, на то, как она вцепилась в простыни, пытаясь пережить очередную волну боли в животе, и понял, что в этот раз все по-другому. Она не просто обижена. Она сломлена. Тот несгибаемый стержень, который он так в ней любил и на который так привык полагаться, треснул. И виноват в этом был только он. Он подошел к кровати и опустился на колени. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Что он мог сказать? Что на этот раз все будет иначе? Она не поверит. И будет права. Слова ничего не стоят. Нужны действия. — Хюррем, — тихо позвал он. Она не ответила, лишь сильнее сжалась в комок. Он положил руку ей на плечо. Она вздрогнула, но не отстранилась. — Я клянусь тебе, Хюррем, — его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Не на Коране, не на троне. Я клянусь своей любовью к тебе и жизнью наших детей. Я найду виновного. И я накажу его. Накажу так, что весь мир содрогнется. Ты увидишь. На этот раз я сдержу свое слово. Он остался стоять на коленях у ее постели, не убирая руки с ее плеча, чувствуя, как под его ладонью содрогается ее тело от беззвучных рыданий и приступов боли. Он будет здесь. Он больше не оставит ее одну. Никогда.