Один в поле не воин

Проходили дни, сливаясь в одну бесконечную, серую неделю. Покои Хюррем-султан, некогда наполненные смехом, музыкой и жизнью, превратились в обитель тишины и скорби. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь узорчатые решетки окон, казался неуместным и резким в этой атмосфере удушающего горя. Хюррем впала в глубокую, бездонную депрессию. Она больше не была той огненной султаншей, которая могла одним взглядом покорить или испепелить. Теперь она была лишь тенью самой себя. Большую часть времени она лежала на кровати, отвернувшись к стене, и молчала. Молчание стало ее броней, ее коконом, в котором она пряталась от мира, от боли, от самой себя. Физическая боль не отступала ни на секунду. Она была ее постоянной спутницей, злым демоном, вцепившимся в ее живот и терзавшим ее изнутри. Тупая, ноющая, временами переходящая в острые, режущие спазмы, она высасывала из нее последние силы. Она перестала есть. Эсма со слезами на глазах приносила ей подносы с любимыми блюдами, но Хюррем лишь отрицательно качала головой, не поворачивая лица. Она перестала разговаривать. На все вопросы она отвечала либо молчанием, либо едва заметным движением ресниц. Она просто лежала и тихо плакала. Каждый день. Слезы текли по ее щекам непрестанно, впитывались в подушку, но она не издавала ни звука. Она плакала от физической боли, которая разрывала ее тело. Плакала от обиды на Сулеймана, на весь мир, на свою судьбу. Плакала от всепоглощающего, ледяного одиночества, которое поселилось в ее душе. Даже дети не могли до нее достучаться. Михримах, Мехмед, Селим, Баязид и маленький Джихангир приходили к ней каждый день. Они садились у ее постели, рассказывали о своих делах, пытались ее рассмешить. — Матушка, — нежно говорила Михримах, гладя ее по волосам, — посмотрите, какой я платок вышила. Для вас. — Мама, я сегодня лучше всех стрелял из лука! — хвастался Баязид. Она слышала их. Часть ее души рвалась к ним, хотела обнять их, утешить, улыбнуться. Но тело и разум были скованы апатией. Все, что она могла — это плотнее закутаться в одеяло, отворачивая мокрое от слез лицо, чтобы дети не видели её такой. Не видели её слабости, её отчаяния. Боль от того, что она не может быть для них матерью, добавлялась к остальным мучениям, делая ее страдания еще более невыносимыми. Сулейман, казалось, поселился в ее покоях. Он отложил все государственные дела, которые не требовали его немедленного вмешательства, передав большую часть полномочий Рустему-паше. Его мир сузился до размеров этой комнаты, до кровати, на которой угасала его любовь. Он не отходил от нее. Часами он сидел в кресле у ее постели, просто глядя на нее, на ее неподвижный силуэт под одеялом, слушая ее тихое, прерывистое дыхание. Он пытался говорить с ней. — Хюррем, моя любовь, мой мускус, мой янтарь… — начинал он тихим, полным нежности голосом. — Поговори со мной. Скажи хоть слово. Твое молчание ранит меня сильнее кинжала. Ответа не было. Лишь едва заметное подрагивание ее плеч говорило о том, что она всё ещё плачет. Он приносил ей еду сам, отсылая служанок. — Пожалуйста, съешь хоть немного. Ради нашего ребенка. Ему нужны силы. Тебе нужны силы. Он подносил ложку с бульоном к ее губам, но они оставались плотно сжатыми. Он видел, как по ее щеке скатывается очередная слеза. Самым страшным было, когда боль усиливалась. Она начинала метаться, ее дыхание становилось частым и поверхностным, а из груди вырывались тихие, сдавленные стоны. Она задыхалась от боли, ее тело выгибалось в немой агонии. В такие моменты Сулейман вскакивал с кресла и бросался к ней. Он знал, что единственное, что хоть немного помогает, что удерживает ее в сознании и не дает провалиться в пучину муки — это его прикосновения. Лекари, осмотрев ее, лишь беспомощно разводили руками. — Повелитель, яд был слишком сильным. Он повредил внутренние органы, вызвал хроническое воспаление. А душевное состояние госпожи лишь усугубляет ее физические страдания. Мы даем ей отвары, но они лишь немного притупляют боль. Живот Хюррем был постоянно напряжен, тверд, как камень, и ужасно болезненным при малейшем прикосновении. — Научите меня, — приказал Сулейман лекарям, его голос не терпел возражений. — Научите, как делать массаж, чтобы облегчить ее боль. Покажите каждое движение. И они учили. Повелитель мира, падишах трех континентов, смиренно, как простой ученик, впитывал их знания. Он запоминал, как нужно класть ладони, с какой силой надавливать, в каком направлении вести руки, чтобы расслабить сведенные спазмом мышцы и унять резь. И теперь, каждый раз, когда боль становилась невыносимой, он садился на край ее кровати, осторожно приподнимал край ее ночной сорочки, обнажая слегка округлившийся, страдающий живот. Его большие, сильные руки, привыкшие держать меч и скипетр, с невероятной нежностью опускались на ее кожу. Он начинал с легких поглаживаний, круговыми движениями обводя область вокруг пупка, постепенно спускаясь ниже. Он чувствовал под пальцами, как напряжены ее мышцы, как она вздрагивает от каждого прикосновения. — Тшшш, моя Хюррем, моя жизнь… я здесь, я с тобой, — шептал он, склоняясь к ее уху. — Дыши, моя госпожа, дыши вместе со мной. Вдох… выдох… Его ладони становились теплее. Он разминал каждый сантиметр ее живота, пытаясь разогнать боль, забрать ее себе. Он целовал ее кожу, оставляя легкие, невесомые поцелуи на ее ребрах, на боках, на едва заметной выпуклости внизу живота, где росла их новая жизнь. — Ты слышишь, малыш? — шептал он, прижимаясь губами к ее животу. — Твой отец здесь. Мы защитим тебя. Мы с твоей мамой очень сильные. Ты только держись. Он видел, как под его прикосновениями ее дыхание становилось ровнее. Она все еще не говорила, но ее тело отвечало ему. Она переставала метаться, ее плечи расслаблялись, и иногда, в редкие моменты затишья, она поворачивала голову в его сторону, и он видел ее глаза — огромные, полные слез и безмерной усталости, но в них на краткий миг появлялся проблеск осознанности. Она смотрела на него, и в этом взгляде было все: и боль, и обида, и тень былой любви. И он понимал, что эти прикосновения, этот массаж, эти поцелуи — это единственный язык, на котором они сейчас могут говорить. Это единственное, что держит ее на этой стороне, не давая окончательно утонуть в океане отчаяния. И он, как простой слуга, как самый преданный раб, часами сидел у постели, массажируя её живот, целуя её руки, лоб, щеки, и шептал, шептал без конца слова любви, надеясь, что они пробьются сквозь стену молчания и боли, которую она возвела вокруг себя.