Один в поле не воин

Крики Хюррем, пронзительные и полные животной боли, разносились по коридорам, проникая сквозь толстые стены и тяжелые двери. Они достигли ушей ее детей. Михримах, Мехмед, Селим, Баязид и даже маленький Джихангир, встревоженные, сбились в кучку у дверей покоев матери. Они слышали ее плач, ее мольбы, и их детские сердца сжимались от страха. Наконец, не в силах больше выносить неизвестность, Михримах решительно толкнула дверь. Они застали ужасающую картину. Их мать, их сильная, несокрушимая Хюррем Султан, металась на кровати, ее лицо было искажено страданием, волосы спутаны и прилипли к мокрому лбу. А их отец, Повелитель мира, сидел рядом с ней, прижимая ее к себе, и его лицо выражало такое отчаяние, какого они никогда прежде не видели. — Мама? — робко позвала Михримах. Хюррем на мгновение замерла, ее крик оборвался. Она увидела их — всех своих детей, стоящих в дверях с испуганными, широко раскрытыми глазами. Стыд, острый и обжигающий, пронзил ее даже сквозь пелену боли. Она не хотела, чтобы они видели ее такой. Сломленной. Беспомощной. Кричащей. Она резко отвернулась, пряча лицо в плече Сулеймана. — Уведи их, — прохрипела она, ее голос был сдавлен рыданиями. — Прошу, Сулейман… не пускай их… пусть они не смотрят…пусть не видят меня такой... Сулейман с болью посмотрел на растерянные лица своих детей, а затем на дрожащую спину жены. Он все понял. Он мягко кивнул. — Дети, — его голос был тихим, но властным. — Ваша матушка сейчас очень больна. Ей нужен покой. Идите к себе. Я позову вас, когда ей станет лучше. Он говорил мягко, но в его тоне не было места для пререканий. Дети, понурив головы, молча покинули покои, унося с собой образ страдающей матери, который надолго врежется в их память. Когда дверь за ними закрылась, Хюррем зарыдала с новой силой. Это были уже не крики боли, а тихий, горький плач отчаяния. — Я ужасная мать… — шептала она, вцепившись в его кафтан. — Они видели меня… такой… Я не смогла… у меня больше нет сил снова притворяться, что все хорошо… Нет сил, как всегда давить эту дурацкую улыбку, чтобы не расстраивать их… Сердце Сулеймана сжалось до боли. Он наконец-то увидел, какой непосильный груз она несла все эти годы. Она никогда не позволяла себе быть слабой. Даже когда ее избивали, даже когда ей жгли лицо, она встречала своих детей с улыбкой, чтобы их мир оставался нерушимым. Она сцепляла зубы и терпела, пряча свои раны и слезы. А сейчас она была настолько сломлена, что у нее не осталось сил даже на эту спасительную ложь. И виноват в этом был он. Он и его семья, которые заставили ее стать такой — невыносимо сильной, одинокой в своей борьбе. Это он не заметил, как под броней из огня и стали скрывается хрупкая, измученная душа. — Нет, Хюррем. Ты не ужасная мать. Ты самая лучшая мать на свете, — сказал он, укладывая ее обратно на подушки и ложась рядом. Он прижал ее к своей груди, положил ее голову себе на плечо и стал гладить ее по волосам. — Это я… это я был слеп. Прости меня. Прости, что заставлял тебя справляться со всем в одиночку. Прости, что никогда не видел твоей боли. Прости, что был несправедлив. Он дал ей то, чего не давал никогда — право на слабость. И плотина рухнула. Впервые за всю свою жизнь в этом змеином клубке, именуемом гаремом, она позволила себе не сдерживаться. Она рыдала громко, отчаянно, захлебываясь слезами и болью, которая копилась в ней годами. Это был не просто плач из-за отравления. Это был плач по каждой несправедливости, по каждому унижению, по каждой ночи, проведенной в страхе не за себя, а за своих детей. — Они убьют моих детей, Сулейман… — выкрикивала она сквозь рыдания, сжимая его одежду в кулаках. — Если я умру, их всех уничтожат! Никто их не любит! Никто! Твоя мать… Валиде… она никогда их не любила! Она смотрела на них, как на грязь! Говорила, что они отродье ведьмы, что они не достойны носить имя Османов! Он слушал, и каждое ее слово было для него ударом кинжала. Он вспоминал слова матери, ее холодность к его детям от Хюррем, и понимал, что она права. — Я каждую ложку еды проверяла, Сулейман! Каждую! Прежде чем дать им, я заставляла пробовать служанок или пробовала сама! Я спала у их колыбелей с ножом под подушкой! Я знала, что если я закрою глаза, если я ослабею хоть на миг — их не станет! Я так устала… Аллах, как же я устала бояться и бесконечно быть сильной. Я просто хотела жить, Сулейман. Просто жить. Но мне приходилось защищаться, защищать своих детей. Потому что ты никогда не видел угрозу. Никогда, Сулейман. Ты не знаешь и малой части того ужаса, который мне пришлось пережить. Ты ничего не знаешь, Сулейман. Все считали меня злом, ведьмой, а я просто боролась за жизнь своих детей, Сулейман. Я просто хотела, чтобы мои дети могли жить. Я так устала просыпаться и думать, смогу я пережить этот день или нет. Я так устала каждый день бояться, что сегодня меня отравят, побьют, зарежут, сожгут. И я не боюсь умереть, Сулейман, клянусь Аллахом, я не боюсь своей смерти. Но я ужасно боюсь, что когда я умру убьют и их. Каждого из моих детей, Сулейман... Каждого... Я столько лет борюсь за них в одиночку. Я так устала быть воином, Сулейман, так устала... Я каждый раз надеялась, что ты придешь и скажешь им, своей семье, своему другу, своему гарему, чтобы они оставили меня в покое. Просто оставили в покое. Но ты никогда не защищал меня, Сулейман. Никогда. Ты всегда говоришь, что я сильная, что я справлюсь. А я так устала справляться одна. Так устала! Я мечтала, чтобы ты подошёл ко мне и сказал, что мне больше не нужно быть сильной. Что я могу быть слабой, а ты будешь моей силой. Но ты всегда говорил, что я справлюсь. Каждый раз ты говорил, что я сильная. Но я устала, Сулейман, я так устала! Она говорила и говорила, выплескивая весь яд, всю горечь, что отравляли ее душу долгие годы. Она рассказывала о косых взглядах, о шепоте за спиной, о постоянном страхе, который стал ее тенью. Она рыдала о своей потерянной юности, о своей украденной беззаботности, о том, что ей пришлось стать монстром, чтобы выжить и защитить своих волчат в этой стае гиен. Сулейман не пытался ее успокоить. Он просто держал ее, слушал и позволял этому океану боли вылиться наружу. Он понимал, что ей жизненно необходимо выплакать все это, чтобы снова начать дышать. Он гладил ее по спине, по волосам, и его собственные слезы капали на ее рыжие кудри. Он наконец-то прозрел. Он увидел всю глубину ее одиночества и отчаяния. Он понял, что все это время она не жила, а выживала, в одиночку ведя войну на всех фронтах. И он, ее главная опора, ее защита, был слеп и глух. Когда поток ее слов иссяк, и остались лишь тихие, измученные всхлипы, он еще крепче прижал ее к себе. — Теперь я здесь, — прошептал он. — Я все понял, Хюррем. Теперь я буду твоей броней. Я буду твоим мечом. Я буду твоими глазами и ушами. Тебе больше не придется бороться одной. Никогда. И ты можешь быть слабой. Тебе больше не нужно притворяться, моя жизнь. Я больше никогда не скажу, что ты сильная. Я сам буду твоей силой. Прости меня, душа моя, прости. Я держу тебя, плачь, кричи, если больно, я буду твоей силой. Я буду твоей опорой. Не надо больше быть воином. Разреши себе побыть слабой женщиной. А я буду рядом. Всегда. Она медленно подняла на него свои опухшие от слез глаза. В них все еще была боль, но уже не было того всепоглощающего отчаяния. Она увидела в его взгляде не просто любовь, а глубокое, выстраданное понимание. В этот момент физическая боль снова напомнила о себе. Она поморщилась и ее рука снова легла на низ живота. — Опять… тянет… Не говоря ни слова, Сулейман осторожно отодвинул край ее рубашки. Его ладонь легла на ее округлившийся живот, туда, где между тазовыми косточками ощущалось самое сильное напряжение. Он начал мягко, но уверенно массировать это место, согревая его своим теплом. Затем он наклонился и нежно поцеловал кожу ниже пупка. — Я не дам боли победить тебя, — прошептал он, его дыхание согревало ее кожу. — Мы победим ее вместе. Она закрыла глаза, полностью доверяясь ему. Его руки двигались уверенно и нежно, его поцелуи были обещанием защиты, а его тихий шепот — бальзамом для ее истерзанной души. Боль не ушла совсем, она все еще была там, глухим, ноющим фоном, но ее острые, режущие когти отступили. Впервые за долгие недели Хюррем почувствовала не просто облегчение, а проблеск покоя. Убаюканная его прикосновениями, его голосом, его присутствием, она провалилась в глубокий, целительный сон без сновидений, все еще лежа в его объятиях. Сулейман не шевелился, боясь ее разбудить. Он смотрел на ее умиротворенное, измученное лицо и клялся себе, что с этого дня он будет собирать ее душу по осколкам, чего бы ему это ни стоило. Он будет бороться за нее так же яростно, как она всегда боролась за него. Ее война закончилась. Теперь начиналась его.