Один в поле не воин

Прошло несколько дней. Откровенный разговор и осознание поддержки мужа не сотворили чуда, но они стали поворотной точкой. Хюррем все еще была слаба, депрессия не отступила полностью, но черная, удушающая пелена начала понемногу рассеиваться. Она начала есть. Сначала по ложечке, через силу, только чтобы угодить Сулейману, который кормил ее сам, как маленького ребенка. Потом аппетит понемногу стал возвращаться. Она все еще много молчала, но в ее молчании больше не было той ледяной отчужденности. Теперь это была тишина усталости, тишина восстановления сил. Боль в животе, однако, никуда не делась. Она стала ее тенью, ее постоянной спутницей. Приступы стали реже, но не менее жестокими. И каждый раз Сулейман был рядом. Он уже научился по малейшим признакам — по тому, как она замирала, как менялось ее дыхание — определять приближение новой волны боли. Однажды днем она сидела, прислонившись к подушкам, а Сулейман читал ей персидскую поэзию. Внезапно она тихо охнула и прижала обе руки к животу. — Опять? — мягко спросил он, откладывая книгу. Она кивнула, закусив губу. — Где на этот раз, моя любовь? — Везде… — прошептала она. — Как будто все внутри горит… и тянет… очень сильно тянет вниз. Он тут же сел на край кровати, его лицо было полно сочувствия и решимости. — Позволь мне. Она слабо кивнула, уже зная, что его прикосновения — единственное, что приносит хоть какое-то облегчение. Он осторожно задрал край ее сорочки. Ее живот уже заметно округлился, став неопровержимым доказательством новой жизни, за которую они оба так отчаянно боролись. Кожа была бледной и натянутой. Его теплые, большие ладони легли на ее живот. Он начал с легких, поглаживающих движений, от солнечного сплетения вниз, к тазовыми косточкам, словно пытаясь успокоить бурю внутри нее. — Дыши, Хюррем, — тихо говорил он, его голос был низким и обволакивающим. — Дыши глубоко. Вместе со мной. Вдох… и выдох… Она послушно пыталась следовать его указаниям, но очередной спазм вырвал из ее груди сдавленный стон. — Не могу… Сулейман… режет… — она вцепилась в его плечо, ее пальцы побелели от напряжения. — Я знаю, моя душа, я знаю, что тебе сейчас очень больно. Но я здесь. Держись за меня. Я прогоню твою боль. Его пальцы стали двигаться увереннее, но все так же нежно. Он начал массировать область вокруг пупка, совершая медленные круговые движения. Он чувствовал под пальцами, как напряжены ее мышцы, твердые, как камень. Он разминал их, сантиметр за сантиметром, пытаясь заставить их расслабиться. Хюррем закрыла глаза, полностью сосредоточившись на его прикосновениях. Его руки были ее якорем в бушующем море боли. Она чувствовала тепло, исходящее от его ладоней, чувствовала его силу, его заботу. Это не убирало боль полностью, но отодвигало ее на задний план, делало ее терпимой. — Так лучше? — прошептал он, наклонившись к ее уху. — Немного… — выдохнула она. — Но внизу… в самом низу все равно очень сильно тянет… Словно камень тяжелый привязали. Его руки сместились ниже, на область между тазовыми косточками, туда, где боль всегда была самой острой. Он положил одну ладонь на другую, чтобы усилить давление, и начал медленно, ритмично надавливать, а затем отпускать. — Вот так? — Да… — ее голос дрогнул. — Да, так становится легче. Твои руки словно забирают боль, не останавливайся, прошу. Я больше не выдержу. Он не останавливался. Он продолжал этот монотонный, успокаивающий ритуал, вкладывая в него всю свою любовь. Он видел, как постепенно разглаживаются морщинки на ее лбу, как расслабляется ее тело. Он наклонился и поцеловал ее живот, прямо там, где лежали его руки. Один поцелуй, второй, третий. Легкие, как прикосновение крыла бабочки. — Ты чувствуешь, малыш? — прошептал он, обращаясь к их нерожденному ребенку. — Мы с тобой заботимся о маме. Мы ее очень любим. Ты должен быть сильным, как твоя мама. И не причинять ей больше боли. Хюррем открыла глаза и посмотрела на него. В ее взгляде больше не было пустоты. В нем была бесконечная нежность и благодарность. Она медленно подняла свою руку и коснулась его щеки. — Сулейман… — Я здесь, моя жизнь. — Спасибо, — прошептала она. Это простое слово, сказанное искренне, без тени горечи или упрека, значило для него больше, чем все сокровища мира. Он улыбнулся ей, продолжая массировать ее живот. — Тебе не за что благодарить меня, Хюррем. Это я должен благодарить Аллаха каждый день за то, что ты у меня есть. За то, что ты борешься. За то, что носишь под сердцем наше дитя. Приступ постепенно отступал. Боль затихала, превращаясь из острой, режущей в тупую, ноющую. Хюррем обессиленно откинулась на подушки, но не убрала руки с его щеки. Она смотрела на него, на своего Повелителя, на своего мужа, который сидел у ее постели, как самый преданный слуга, и своими руками отгонял ее боль. И она поняла, что он действительно изменился. Что ее страдания не прошли даром. Они разрушили ее, но они же открыли ему глаза. И, возможно, на этих руинах они смогут построить что‑то новое — не дворец из золота и власти, а тихий дом из доверия и тепла. Она лежала, чувствуя, как его ладонь всё ещё покоится на её животе, и впервые за долгое время позволила себе просто дышать. Воздух входил в грудь свободно, без судорожных рывков. Внутри было пусто, но эта пустота уже не пугала — в ней можно было что‑то вырастить. — Ты устала, — тихо сказал Сулейман, глядя на неё. — Да, — ответила она, не отводя взгляд. — Но, может быть, усталость — это тоже путь к покою. Он кивнул, не споря. Его пальцы продолжали медленно двигаться по её коже, будто он боялся, что, если остановится, боль вернётся. — Я думал, что могу управлять всем, — сказал он после долгой паузы. — Государством, людьми, судьбой. А оказалось, что не могу даже защитить одну женщину. — Ты не бог, Сулейман, — тихо ответила она. — Ты человек. И, может быть, впервые я вижу в тебе именно человека. Он опустил голову, прижался лбом к её руке. — Если бы я мог вернуть время… — Не нужно, — перебила она. — Прошлое не вернуть. Но можно не повторять его. Она говорила спокойно, без упрёка. Её голос был слаб, но в нём звучала та самая сила, которую он когда‑то полюбил. — Я не знаю, смогу ли снова смеяться, — призналась она. — Но, может быть, когда‑нибудь я смогу просто жить. Без страха. Без ожидания удара. — Ты сможешь, — сказал он. — Я сделаю всё, чтобы ты смогла. Он поднял её руку к губам и поцеловал. Она не отдёрнула её, как раньше, а позволила ему держать. За окном медленно гас вечер. В покои проникал мягкий свет ламп, и в этом свете их лица казались почти мирными. Хюррем закрыла глаза. — Сулейман, — прошептала она, и её голос был едва слышен, как шелест сухих листьев. — Если я когда‑нибудь забуду, зачем жила, напомни мне. Напомни, что я не только боролась, но и любила. Его пальцы замерли на её животе. Он поднял голову, вглядываясь в её лицо, пытаясь прочесть в нём что-то, что ускользало от него все эти годы. Он видел усталость, видел боль, но теперь, под этой пеленой, проступала та самая Хюррем, которую он полюбил — не воительница, не султанша, а женщина, чья душа была соткана из огня и нежности. — Я напомню, — ответил он твёрдо, его голос дрогнул от сдерживаемых эмоций. — Я буду напоминать тебе каждый день. Каждую минуту. Ты любишь так, как никто другой не умеет. Ты любишь меня, наших детей… Ты любишь саму жизнь, даже когда она пытается тебя уничтожить. Она слабо улыбнулась, но улыбка эта была горькой, как полынь. — Я так боялась, Сулейман, — её шёпот стал глуше, словно она делилась самой страшной тайной. — Всегда. С самого первого дня в этом дворце. Я боялась не за себя. Я боялась за них. За наших детей. Она сделала паузу, собираясь с силами. Её рука легла поверх его ладони, лежавшей на её животе. — Ты знаешь, что я делала после рождения Мехмеда? И Михримах? И каждого из наших детей? — она смотрела в потолок, словно видела там картины прошлого. — Я проверяла каждую ложку еды, которую им подносили. Каждую. Я заставляла служанку пробовать первой. Я не спала ночами, прислушиваясь к их дыханию. Я знала, что если со мной что-то случится… если меня убьют… их уничтожат. Одного за другим. Слёзы снова покатились по её вискам, но теперь это были не слёзы истерики, а тихие, тяжёлые капли осознанной боли. — Их никто не любит в этом дворце, Сулейман. Никто. Для всех они — дети ведьмы, дети рабыни. Даже твоя мать… Валиде… она смотрела на них, и я видела в её глазах ненависть. Она видела в них моё продолжение. Она говорила, что они недостойны вашей династии. Что в их жилах течёт моя кровь, кровь чужачки. Что с ними мы ещё наплачемся. Как я могла быть спокойна? Как я могла не бороться, зная, что каждый мой неверный шаг, каждая моя слабость — это смертный приговор для моих детей? Сулейман слушал, и каждое её слово было ударом кинжала в его сердце. Он правил миром, но не видел мира своей собственной жены. Он видел её интриги, её гнев, её амбиции, но он был слеп к их источнику — к первобытному, всепоглощающему страху матери за своих детей. Он требовал от неё покорности, а она в это время в одиночку вела войну за их жизни. — Они говорили, что я жажду власти, — продолжала она, её голос крепчал от горечи. — Да, я жаждала её! Но не для себя! Власть была моим единственным щитом. Единственным оружием. Если бы я была слабой, покорной рабыней, моих сыновей давно бы удавили шёлковым шнурком, а дочь выдали бы замуж за какого-нибудь старого пашу и отправили в ссылку, чтобы я никогда её не увидела. Ты думаешь, я этого не знала? Я знала это с того дня, как поняла, что ношу под сердцем твоего первого сына. Он сжал её руку так сильно, что она поморщилась, но не от боли, а от силы его отчаяния. — Прости меня, — прошептал он, склоняя голову. — Хюррем, прости. Я был слеп. Я был глух. Я видел только то, что хотел видеть. Я видел сильную женщину и думал, что тебе не нужна моя защита. Я не понимал, что твоя сила рождена из страха. Из страха, который я позволил поселиться в твоём сердце. Она молчала, давая ему выговориться. Давая ему пройти через то же осознание, которое мучило её годами. — Я наказывал тебя, — его голос был полон самобичевания. — Я отправлял тебя в ссылки, отбирал у тебя детей, думая, что учу тебя смирению. Аллах, какой же я был идиот! Я наказывал тебя за то, что ты пыталась выжить. За то, что ты пыталась защитить наших детей. Я наказывал львицу за то, что она обнажала клыки, когда к её львятам подбирались гиены. Хюррем медленно повернула голову и посмотрела ему в глаза. В её взгляде больше не было пустоты. Там была бездонная печаль. — Они разрушили меня, Сулейман, — тихо сказала она. — Все они. Твоя мать, твои сестры, Ибрагим, Махидевран… Они били, травили, сжигали, унижали… И каждый раз я поднималась. Ради детей. Ради тебя. Каждый раз я возрождалась из пепла, как феникс. Ты видел во мне огонь, но не видел моих ожогов. Ты не видел, сколько усилий я прикладывала, чтобы поддерживать это пламя. Сколько дров я подкладывала, чтобы не потухнуть. От боли. От обиды. От бесконечного одиночества. Я боролась, да, я не ангел и я совершала грехи. И я готова ответить перед Аллахом за каждый свой грех. Но это никогда не было из жажды власти, Сулейман. Я просто хотела, чтобы мои дети могли спокойно жить. Просто отчаянно пыталась выжить. Но в этот раз… яд попал не только в моё тело. Он попал в мою душу. Он отравил последнюю надежду. Надежду на то, что ты когда-нибудь увидишь. Поймёшь. Защитишь. Она замолчала, и в этой тишине было слышно, как тяжело он дышит. Он понял. Наконец-то понял всё. Её борьба была не за трон. Её борьба была за право её детей просто жить. И в этой борьбе он, их отец и её муж, был не союзником, а сторонним, слепым наблюдателем, а иногда — и судьёй, выносящим ей приговор. Они разрушили её, но они же открыли ему глаза. Он лёг рядом с ней на подушки, осторожно, боясь причинить ей боль. Он обнял её, прижимая к своей груди, как самое хрупкое сокровище. Его рука снова легла на её живот, который уже заметно округлился за эти недели страданий. Он чувствовал под ладонью едва уловимое движение, трепет новой жизни. Жизни, которую они чуть не потеряли. — Я здесь, — прошептал он ей в волосы. — Я больше никуда не уйду. Я буду твоим щитом. Я буду твоим оружием. Никто больше не посмеет причинить тебе боль. Никто. Я клянусь тебе жизнью этого ребёнка. Хюррем закрыла глаза. Она не ответила. Она просто позволила его теплу окутать себя. Впервые за много лет она почувствовала, что может опустить свой щит. Что рядом есть тот, кто готов принять удар на себя. Боль в животе никуда не делась, она всё так же тлела внутри, готовая вспыхнуть в любой момент. Депрессия не испарилась волшебным образом, она всё ещё лежала на душе тяжёлым камнем. Но сквозь эту боль и мрак пробился тонкий лучик света. Слабый, но упрямый. Она положила свою ладонь на его, лежавшую на её животе, и их пальцы переплелись. Это был безмолвный ответ. Ответ, который стоил тысячи слов. Она всё ещё была здесь. Она всё ещё была с ним. — Сулейман, — снова прошептала она, но на этот раз в её голосе не было прежней безнадёжности. Была лишь бесконечная, всепоглощающая усталость. — Мне так больно. Это была не жалоба, а просто констатация факта. Простое, детское признание, что ей плохо. — Я знаю, моя Хюррем, я знаю, — ответил он, его губы коснулись её виска. — Я здесь. Я с тобой. Расскажи мне, где болит. Покажи. Он говорил с ней так, словно она была хрупким цветком, который мог рассыпаться от любого резкого движения. Он осторожно помог ей лечь удобнее, подложив под спину ещё одну подушку. Её лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени, но в самих глазах больше не было той пугающей пустоты. — Везде, — выдохнула она, и её рука скользнула ниже, к самому низу живота, туда, где зарождалась новая жизнь. — Но здесь… здесь особенно. Словно внутри всё стянули в тугой, раскалённый узел. Тянет… и режет. Её пальцы слабо сжались на ткани ночной рубашки. Сулейман видел, как по её лбу пробежала тень очередной волны боли. Она задышала чаще, прерывисто, закусив губу, чтобы не застонать. — Тише, моя госпожа, тише, — зашептал он, убирая её руку и заменяя её своей. Его ладонь, большая и тёплая, полностью накрыла низ её живота. Он помнил, чему учили его лекари. Он начал медленно, очень нежно, почти невесомо, поглаживать её кожу круговыми движениями. — Дыши со мной. Вдох… и выдох. Вот так, моя любовь. Я прогоню эту боль. Он чувствовал, как под его пальцами напряжены мышцы. Её тело было подобно натянутой струне, готовой лопнуть в любой момент. Он продолжал массаж, его движения были уверенными и успокаивающими. Он не просто массировал, он вкладывал в каждое прикосновение всю свою любовь, всё своё раскаяние, всё своё отчаянное желание забрать её боль себе. — Не помогает, — простонала она, когда очередной спазм заставил её выгнуть спину. Слёзы снова брызнули из её глаз. — Сулейман, так сильно… разрывает… — Я здесь, я рядом, — повторял он, как мантру. Он наклонился и прижался губами к её животу, прямо над лобком, туда, где, по её словам, боль была самой невыносимой. Его поцелуи были лёгкими, как прикосновение крыла бабочки. — Я не оставлю тебя. Слышишь? Я не позволю этой боли победить тебя. Мы победим её вместе. Он целовал её кожу, шепча слова любви и утешения. Он говорил о будущем, о том, как родится их ребёнок, как они будут гулять с ним в саду, как его смех наполнит эти мрачные покои светом. Он говорил обо всём, что могло дать ей надежду, за что можно было бы уцепиться в этом море боли. Хюррем слушала его, захлёбываясь слезами. Она плакала от боли, от его нежности, от осознания того, как долго она была лишена этой простой человеческой заботы. Она так привыкла быть сильной, что забыла, каково это — позволить кому-то позаботиться о себе. — Мне стыдно, — прошептала она сквозь рыдания. — Я лежу здесь, как беспомощный ребёнок… реву… жалуюсь… — Не смей так говорить! — его голос стал твёрдым, но не злым. Он поднял голову и заглянул ей в глаза. — Ты имеешь право на боль. Ты имеешь право на слёзы. Ты имеешь право на слабость. Ты слишком долго носила всё в себе. Слишком долго была сильной за всех нас. Теперь моя очередь. Позволь мне быть твоей силой, Хюррем. Позволь мне позаботиться о тебе. Он снова опустил голову и продолжил целовать её живот, его ладонь не прекращала своих медленных, успокаивающих движений. Постепенно, очень медленно, он почувствовал, как напряжение в её теле начало спадать. Её дыхание стало ровнее, всхлипы — тише. Она не перестала плакать, но это уже были не рыдания отчаяния, а тихие слёзы облегчения. — Ты… ты не уйдёшь? — спросила она так тихо, что он едва расслышал. — Никогда, — ответил он, не отрываясь от своего занятия. — Я буду здесь. Я буду сидеть у твоей постели, пока ты не встанешь на ноги. Я буду кормить тебя с ложки, если понадобится. Я буду держать таз, когда тебя тошнит. Я буду массировать твой живот каждую ночь. Я буду делать всё, чтобы ты снова улыбнулась. Я верну тебе твою улыбку, Хюррем. Клянусь. Она закрыла глаза, и по её щеке скатилась последняя слеза. Боль не ушла полностью, она затаилась где-то в глубине, но её мёртвая хватка ослабла. Тепло его рук и губ, его тихий, уверенный голос, его обещания — всё это создавало вокруг неё невидимый кокон, защищающий от внешнего мира и от её собственных демонов. Он продолжал сидеть рядом, одна его рука массировала её живот, другая гладила её спутанные рыжие волосы. Он смотрел на её измученное, но такое любимое лицо и понимал, что эта ночь изменила всё. Он не просто нашёл и наказал виновного в её отравлении. Он нашёл и начал исцелять раны в её душе. И он знал, что путь этот будет долгим и трудным. Но он пройдёт его до конца. Вместе с ней. В покоях стояла тишина, нарушаемая лишь её ровным дыханием и его тихим шёпотом. Он рассказывал ей о своих днях, о государственных делах, о проказах их младших детей, Джихангира и Баязида. Он говорил, не ожидая ответа, просто чтобы заполнить тишину своим голосом, чтобы она знала, что не одна. И впервые за этот бесконечный месяц Хюррем уснула не от бессилия и обезболивающих отваров, а спокойным, почти мирным сном, убаюканная голосом и прикосновениями своего султана. А он так и остался сидеть рядом, охраняя её сон, как самое драгоценное сокровище во всей его огромной империи.