Один в поле не воин

Прошло еще несколько недель. Боль в животе постепенно утихала, становясь все более терпимой. Хюррем начала есть, хоть и небольшими порциями. Она стала больше разговаривать, ее голос обретал прежнюю силу, хотя и оставался еще слабым. Сулейман не отходил от нее ни на шаг, наблюдая за каждым ее вздохом, за каждым движением. Однажды утром, когда солнце только начало освещать покои, Хюррем почувствовала резкий, но уже не мучительный спазм. Она вскрикнула, но это был скорее возглас удивления, чем боли. Сулейман тут же оказался рядом. — Что случилось, моя любовь? — спросил он, его глаза были полны тревоги. — Я чувствую… я чувствую, как он двигается, — прошептала она, ее лицо озарилось улыбкой. — Он двигается так сильно! Я чувствую его ножки, его ручки… Он бьется! Сулейман улыбнулся, его сердце переполнилось радостью. Он осторожно положил руку на ее живот и тоже почувствовал отчетливые толчки. Это было настоящее чудо. Ребенок боролся за жизнь, и он давал им знать, что он здесь, что он жив. — Он хочет родиться, Сулейман, — сказала Хюррем, ее глаза сияли. — Он хочет увидеть мир. — И он увидит, — твердо сказал Сулейман. — Мы сделаем все, чтобы он родился здоровым и сильным. Он вызвал лекарей. Они осмотрели Хюррем и подтвердили, что состояние госпожи значительно улучшилось. Матка уже не была в таком сильном напряжении, и боли почти прекратились. — Повелитель, — сказал главный лекарь с облегчением. — Госпожа чувствует себя гораздо лучше. Яд почти полностью выведен из организма. И ребенок… ребенок тоже в порядке. Мы можем ожидать скорого рождения. Сулейман облегченно выдохнул. Он обнял Хюррем, прижимая ее к себе. — Ты справилась, моя Хюррем. Ты снова справилась. — Мы справились, Сулейман, — поправила она, прижимаясь к его груди. — Вместе. Беременность Хюррем протекала тяжело, боли в животе то отступали, то возвращались с новой силой, но они больше не были такими невыносимыми. Сулейман сдержал свое слово. Он не отходил от нее. Он превратил ее покои в неприступную крепость, а свою любовь — в самое действенное лекарство. Он не просто был рядом — он участвовал в ее жизни так, как никогда прежде. Он научился понимать ее без слов. Он видел, когда надвигается приступ боли, еще до того, как она успевала об этом сказать, и тут же начинал делать ей успокаивающий массаж. Он кормил ее с ложки, когда у нее не было аппетита, терпеливо уговаривая съесть еще кусочек ради их ребенка. Он читал ей вслух, не стихи о великих битвах, а персидские сказки, которые она так любила в детстве. Он заставил ее снова говорить. Сначала это были короткие жалобы на боль, потом — тихие просьбы. Постепенно он вытаскивал из нее слова, воспоминания, чувства. Он просил ее рассказать о ее детстве в Рогатине, о ее родителях, о ее мечтах. И она рассказывала, сначала неохотно, а потом все больше и больше, словно открывая запертые на семь замков сундуки своей души. И он слушал. Он не судил, не перебивал, он просто слушал, и в его взгляде было столько сочувствия и любви, что лед в ее сердце начал таять. Однажды утром, когда солнце залило покои золотым светом, он принес ей поднос с ее любимым вишневым шербетом и лукумом. Она уже несколько дней чувствовала себя лучше и даже могла сидеть, подложив под спину гору подушек. — Ты помнишь, как впервые попробовала шербет? — спросил он, садясь на край кровати. — Ты тогда так забавно сморщила нос и сказала, что это слишком сладко. Она посмотрела на него, и в уголке ее губ дрогнула слабая, едва заметная тень улыбки. Первая настоящая улыбка за многие месяцы. — Я помню, — тихо ответила она. — А ты помнишь, как учил меня говорить на твоем языке и злился, когда я специально коверкала слова? — Я не злился, — усмехнулся он. — Я был очарован. Они сидели так, вспоминая свое прошлое, и впервые за долгое время это были светлые, теплые воспоминания, не омраченные болью и обидами. Депрессия отступала медленно, как отступает тяжелая, затяжная зима. Бывали дни, когда апатия и слезы возвращались, но теперь Хюррем была не одна. Сулейман был рядом, он брал ее за руку, прижимал к себе и шептал: «Это пройдет. Мы справимся. Я с тобой». И она верила ему. Его любовь, его безграничное терпение и забота стали тем солнцем, которое растопило лед в ее душе. В положенный срок, после тяжелых, мучительных родов, Хюррем подарила Сулейману еще одного сына, которого назвали Абдуллой. Когда ей принесли маленького, кричащего шехзаде, и она прижала его к груди, ее лицо озарилось таким светом и нежностью, которых Сулейман не видел уже очень давно. Она посмотрела на мужа поверх головы младенца, и в ее зеленых глазах, все еще уставших, но уже живых, он увидел то, о чем мечтал все эти месяцы — прощение, благодарность и возрожденную любовь. Он наклонился и поцеловал сначала ее в лоб, а потом крошечную макушку сына. — Добро пожаловать в мир, шехзаде, — прошептал он. — Твоя мама — самая сильная женщина на свете. Она прошла через ад, чтобы подарить тебе жизнь. Хюррем улыбнулась, на этот раз широко и открыто. Это была улыбка женщины, которая вернулась с войны победителем. Она прижалась щекой к теплой головке сына, вдыхая его сладкий, молочный запах. Вся боль, все месяцы отчаяния и слез вдруг показались далеким, страшным сном. Она выжила. Она снова стала матерью. И рядом был он, Сулейман, который не предал, не оставил, который прошел через этот ад вместе с ней, держа ее за руку. — Нет, Сулейман, — тихо возразила она, и ее голос, хоть и был слаб после родов, звучал чисто и твердо. — Мы прошли через это вместе. Если бы не ты, я бы не справилась. Ты вернул меня к жизни. Она подняла на него свой взгляд, и в его глубине он увидел прежнюю Хюррем — не сломленную жертву, а свою огненную, сильную, любящую женщину. Воительницу, которая выиграла еще одну битву. Но на этот раз она была не одна. И в этом было их главное, общее, выстраданное счастье. Дворец Топкапы еще не знал, что пережившая бурю Хасеки Хюррем Султан стала не слабее, а мудрее и сильнее, ведь теперь за ее спиной стоял не только титул, но и несокрушимая стена любви и преданности ее Падишаха, который наконец-то научился видеть не только огонь, но и душу своей единственной госпожи.