Один в поле не воин

Хюррем плакала долго, отчаянно, её слезы пропитывали дорогую ткань его одежды, но Сулейману было все равно. Он гладил её по спине, по спутанным рыжим волосам, и ждал. Он понимал, что эта буря должна пройти, что этот гнойник, который зрел в её душе годами, должен был прорваться. И он был благодарен, что она позволила ему быть рядом в этот момент, что не оттолкнула, не закрылась снова в своей ледяной скорлупе молчания. Когда её рыдания наконец стихли, превратившись в редкие, судорожные всхлипы, она осталась лежать в его объятиях, обессиленная и опустошенная. В покоях повисла тишина, нарушаемая лишь их дыханием. — Живот… — тихо пожаловалась она, снова возвращаясь к физической боли, которая никуда не ушла. — Опять очень сильно тянет. Сулейман осторожно помог ей лечь удобнее на подушки. Он посмотрел на её лицо — заплаканное, бледное, но уже не такое отстраненное, как раньше. В её глазах появилась жизнь, пусть и наполненная болью. — Я здесь, — мягко сказал он, снова кладя свою теплую, большую ладонь на низ её живота. — Я помогу тебе. Он начал делать массаж, тот самый, которому его научили лекари. Его пальцы двигались медленно, но уверенно, разминая напряженные мышцы, пытаясь унять спазмы, которые мучили её. Он чувствовал, как под его рукой напрягается её живот, как она задерживает дыхание от очередной волны боли. — Дыши, моя любовь, дыши, — шептал он, склонившись над ней. — Не задерживай дыхание. Пропусти боль через себя и выдохни её. Вот так… молодец. Он видел, как она старается следовать его указаниям. Её грудь вздымалась в рваном, судорожном вдохе, а затем следовал дрожащий выдох. Она закусила губу, чтобы не стонать, но слезы снова покатились из её глаз. — Не терпи, Хюррем, — сказал он, заметив это. — Не сдерживайся. Если больно — кричи. Если хочешь плакать — плачь. Больше не нужно притворяться. Со мной тебе не нужно быть сильной. И она позволила себе эту слабость. Тихий стон сорвался с её губ, когда особенно сильный спазм скрутил её изнутри. — Сулейман… так больно… — прохрипела она, её пальцы впились в простыню. — Разрывает… просто разрывает на части… — Где? Покажи мне, где сильнее всего, — его голос был спокоен и сосредоточен. Он был сейчас не Падишахом мира, а просто мужем, который отчаянно хотел облегчить страдания своей жены. Её дрожащая рука легла поверх его, направляя его ладонь к тазовыми косточкам. — Вот здесь… — выдохнула она. — Как будто раскаленный шар… тянет вниз… Он сосредоточил свои движения там. Он массировал это место с невероятной нежностью, едва касаясь кожи, но в то же время пытаясь передать ей свое тепло, свою силу. Он наклонился и поцеловал её живот чуть выше своих рук. — Я заберу твою боль, — прошептал он в её кожу. — Отдай её мне. Я все выдержу. Только ты держись, моя госпожа. Держись ради меня, ради наших детей, ради этого малыша, который так хочет появиться на свет. Он целовал её живот снова и снова — нежно, трепетно, покрывая поцелуями каждый сантиметр от ребер до тазовых косточек. Он шептал слова любви и утешения, говорил ей, какая она красивая, какая желанная, как сильно он её любит. Он говорил все, что приходило на ум, лишь бы её отвлечь, лишь бы её сознание зацепилось за его голос, а не за всепоглощающую боль. И это помогало. Медленно, очень медленно, она начала расслабляться. Напряжение в её теле спадало, дыхание становилось ровнее. Она все еще всхлипывала, но уже не от боли, а от переполнявших её эмоций, от его ласки, от его слов, которых она так долго ждала. — Не уходи, — прошептала она, когда он на мгновение прекратил массаж, чтобы поправить подушку. Её глаза, полные слез, смотрели на него с мольбой. — Я никуда не уйду, — твердо ответил он, беря её руку и поднося к своим губам. — Я буду здесь. Сегодня, завтра и всегда. Я буду сидеть у твоей постели, пока ты снова не начнешь смеяться. Я буду кормить тебя с ложки, если понадобится. Я буду носить тебя на руках. Я сделаю все, чтобы вернуть тебе твою улыбку, моя Хюррем. Я клянусь. Он лег рядом с ней на край кровати, осторожно, чтобы не потревожить её. Он притянул её к себе, обнял, и его рука снова легла на её живот, согревая и успокаивая. Хюррем прижалась к нему, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, и впервые за много недель почувствовала не всепоглощающий ужас, а хрупкое, едва уловимое чувство безопасности. Его тепло, его запах, ритмичное биение его сердца под ухом — все это было якорем в бушующем океане её боли и отчаяния. Она вдыхала его запах, как целебный бальзам, и её напряженное тело медленно, миллиметр за миллиметром, начало отпускать мертвую хватку. — Мне так стыдно, Сулейман, — прошептала она в его кожу, её голос был едва слышен. — Я не хочу, чтобы ты видел меня такой. Сломленной, плачущей… жалкой. Я всегда хотела быть для тебя опорой, твоей радостью, а не обузой. Сулейман мягко погладил её по волосам, его пальцы запутались в рыжих прядях. — Тише, моя душа, тише, — его голос был низким и успокаивающим. — Ты никогда не будешь для меня обузой. Никогда. Разве жена может быть обузой для мужа? Разве мать моих детей может быть обузой? Ты — моя жизнь, Хюррем. И видеть тебя настоящую, без доспехов и масок — это не бремя, это честь. Ты доверила мне свою боль. Ты позволила мне увидеть твою душу. Разве может быть что-то более ценное? Он почувствовал, как она снова всхлипнула, но это были уже другие слезы. Не слезы отчаяния, а слезы облегчения. — Я думала, ты разочаруешься во мне, — призналась она. — Увидишь, что я не такая сильная, как ты считал, и… отвернешься. Его сердце сжалось от этих слов. Он осознал, под каким чудовищным давлением она жила все эти годы, боясь показать малейшую слабость, чтобы не потерять его любовь, его расположение. — Глупая моя, — прошептал он, целуя её в висок. — Моя любовь к тебе не зависит от твоей силы. Я полюбил не Хасеки Султан, которая держит в страхе весь гарем. Я полюбил рыжеволосую рабыню с огнем в глазах, которая не побоялась бросить вызов всему миру ради меня. Я люблю тебя, когда ты смеешься. Я люблю тебя, когда ты злишься. И я люблю тебя сейчас, когда ты плачешь в моих объятиях. Моя любовь к тебе безусловна. Запомни это. Они лежали так долго, в тишине, нарушаемой лишь их дыханием. Сулейман не двигался, боясь спугнуть это хрупкое перемирие с её болью. Его рука продолжала лежать на её животе, и он чувствовал, как под его ладонью спазмы становятся реже и слабее. — Он толкается, — вдруг тихо сказала Хюррем, её голос был полон удивления, словно она впервые за этот месяц осознала, что внутри неё растет новая жизнь. Сулейман замер, прислушиваясь к ощущениям. И действительно, он почувствовал слабый, едва заметный трепет под своей ладонью. Словно маленькая рыбка плеснула хвостом в тихом омуте. — Чувствую, — выдохнул он, и на его лице появилась первая за долгое время искренняя, теплая улыбка. — Наш шехзаде или наша султанша передает нам привет. Говорит, чтобы его мама не плакала. Хюррем тоже слабо улыбнулась, её губы едва дрогнули. — Ты думаешь? — Я уверен, — твердо сказал он. — Он уже такой же боец, как и ты. Он чувствует, что тебе плохо, и пытается тебя поддержать. Он наклонился и снова поцеловал её живот, прямо в то место, где почувствовал толчок. — Слышишь, малыш? — прошептал он. — Твоя мама очень сильная, но она устала. Помогай ей. Будь спокоен и дай ей отдохнуть. Мы с тобой будем её оберегать. Хюррем закрыла глаза, и по её щеке скатилась одинокая слеза. Но на этот раз это была слеза благодарности. Она положила свою ладонь поверх его, и они вместе держали руки на её животе, чувствуя эти тихие, но такие важные знаки жизни изнутри. — Я хочу есть, — вдруг сказала она, сама удивляясь своему желанию. Впервые за два долгих месяца она почувствовала голод. Сулейман тут же встрепенулся, готовый сорваться с места. — Что ты хочешь? Скажи, я прикажу принести все, что угодно! Перепелов в меду? Сорбет? Фрукты? Она покачала головой. — Просто… немного супа. И хлеба. — Сейчас все будет, — он осторожно высвободился из её объятий и встал с кровати. Он подошел к дверям и отдал Сюмбюлю-аге, который все это время неслышно дежурил снаружи, четкие распоряжения. Когда он вернулся, Хюррем смотрела на него. В её взгляде больше не было той пугающей пустоты. Там была усталость, боль, но там снова была жизнь. — Спасибо, Сулейман, — тихо сказала она. Он сел на край кровати и взял её руку в свою. — Не благодари меня, Хюррем. Это я должен благодарить тебя. За твое терпение. За твою любовь. И за то, что позволила мне быть рядом. Когда принесли еду, он не позволил служанкам её кормить. Он сам сел рядом, подложив ей под спину еще подушек, и взял в руки ложку с ароматным куриным бульоном. — Открой рот, моя госпожа, — мягко сказал он. Она смутилась, попыталась возразить, что справится сама, но он был непреклонен. — Нет. Позволь мне позаботиться о тебе. Пожалуйста. И она подчинилась. Она ела медленно, маленькими глотками, но она ела. Сулейман кормил её с ложки, как маленького ребенка, и в этом простом действии было больше любви и нежности, чем во всех пышных словах и дорогих подарках. Он вытирал уголки её губ салфеткой, следил, чтобы она не устала. Для него не было ничего унизительного в том, чтобы служить своей жене. Он понимал, что сейчас, собирая её разбитую душу по кусочкам, он должен стать для неё всем: мужем, защитником, слугой, опорой. После еды её снова начало клонить в сон. Лекарства и эмоциональное истощение давали о себе знать. — Поспи, моя любовь, — прошептал Сулейман, укрывая её одеялом. — Я буду здесь. Я никуда не уйду. Она кивнула, её веки уже смыкались. Но прежде чем окончательно провалиться в сон, она прошептала: — Живот… все равно тянет… Он снова лег рядом, как и обещал. Его теплая ладонь привычно опустилась на низ её живота, туда, где боль была сильнее всего. Он начал медленно, ритмично поглаживать её, делая круговые движения, согревая своим теплом. Он чувствовал, как под его рукой она расслабляется, её дыхание становится глубоким и ровным. Она уснула в его объятиях, под его защитой, и впервые за долгие, мучительные два месяца, её сон был спокойным, без кошмаров и стонов. А Сулейман лежал рядом, не смыкая глаз, и смотрел на умиротворенное во сне лицо своей жены. Лунный свет, пробивавшийся сквозь узорчатые решетки окон, серебрил ее волосы, разметавшиеся по подушке, и смягчал резкие тени, которые болезнь и страдания проложили на ее щеках. Она выглядела такой хрупкой, такой беззащитной. Он осторожно убрал с ее лба влажную от испарины прядь. Впервые за эти бесконечные два месяца она спала, а не проваливалась в забытье, из которого ее вырывали стоны боли. А он охранял её сон, как самый верный слуга. И понимал, что сегодня они выиграли битву. Но война с ядом и отчаянием ещё продолжалась. И в этот раз он будет бороться вместе с женой.