Три слова.

Через три дня Мерседес, служанка, работавшая на мельнице, принесла капитану ужин. Гарсес случайно оказался рядом, когда она выходила из его комнаты — лицо у неё было каменное, белое, словно у статуи, но глаза горели. Горели той ненавистью, которую не спрячешь за опущенными ресницами, за покорным взглядом, за привычной маской смирения. — Что-то случилось? — спросил он. Мерседес остановилась, посмотрела на него — долго, изучающе, как смотрят на незнакомца, которого не могут раскусить. В её тёмных глазах плескалось что-то, похожее на презрение, смешанное с любопытством. — Вы служите ему, сержант? — спросила она тихо, чтобы никто не услышал. — Я служу испанской армии. — А он — это испанская армия. — Это прозвучало не как вопрос, а как приговор. Мерседес покачала головой и ушла, оставив после себя запах чеснока, хлеба и ещё чего-то горького, неуловимого. Гарсес знал, что она из местных. Знал, что её брат, молодой парень по имени Мигель, ушёл в партизаны прошлой весной, после того как солдаты пришли в их деревню за продовольствием и остались на ночь. Что случилось той ночью, никто не говорил вслух, но Мерседес перестала улыбаться. Вообще перестала. Теперь она двигалась по мельнице, как призрак — бесшумная, незаметная, но Гарсес чувствовал: в этой женщине живёт огонь. Тлеющий, спрятанный глубоко, но готовый вспыхнуть в любую минуту. Она держалась хорошо. Работу делала исправно, на вопросы отвечала односложно, голову держала низко. Никто не мог к ней придраться. Только взгляд этот... Взгляд, который говорил больше, чем любые слова. Гарсес постоял у двери, прислушиваясь. Из комнаты капитана не доносилось ни звука. Тишина была такой же плотной, как та, что царила в горах. Он поднял руку, чтобы постучать, и замер. Что он скажет? «Мой капитан, эта женщина смотрит на вас с ненавистью»? Капитан и сам это знал. Капитан всё знал. Он постучал. — Войдите. Видаль сидел за столом, перед ним стояла тарелка с нетронутой едой. Мясо остыло, жир застыл белыми кружочками, хлеб зачерствел. Капитан не ел. Он смотрел в окно, на темнеющее небо, где первые звёзды проступали сквозь сиреневую дымку, как маленькие, далёкие раны. — Мой капитан, разрешите обратиться? — Говорите. Голос спокойный, равнодушный. Но Гарсес уже научился различать оттенки. Сейчас в этом голосе была усталость — не та, что проходит после сна, а глубокая, давняя, въевшаяся в кости. — Эта женщина, Мерседес... Она местная. Брат у неё ушёл к партизанам. Если хотите, я могу следить за ней. Слова вылетели быстрее, чем он успел их обдумать. Гарсес почувствовал, как краснеет — он предлагал слежку, доносительство, то, что презирал всем своим существом. Но страх был сильнее презрения. Не за себя — за капитана. Капитан медленно повернул голову. Взгляд его был тяжёлым, давящим, но в нём не было злости. Было что-то другое — удивление? Разочарование? Гарсес не мог разобрать. — Вы предлагаете следить за служанкой, сержант? — Я предлагаю обеспечить вашу безопасность. Видаль усмехнулся — впервые за всё время, что Гарсес его знал. Усмешка вышла кривая, невесёлая, тронувшая только уголки губ и не достигшая глаз. — Моя безопасность, сержант, меня волнует меньше всего. Идите спать. — Но, мой капитан... — Это приказ. Голос стал твёрже, и Гарсес понял: спорить бесполезно. Он щёлкнул каблуками, развернулся и вышел в коридор. Там он прислонился к стене, закрыл глаза. Каменная кладка холодила спину, но внутри всё горело. Что-то в этом разговоре царапало его, но он не мог понять, что именно. Капитан был странным — не таким, как другие офицеры. В нём чувствовалась какая-то глубокая, въевшаяся в кости усталость, которую он прятал за железной выправкой, за безупречным мундиром, за серебряными глазами, ничего не отражающими и ничего не выдающими. И ещё — в нём чувствовалась пустота. Такая огромная, что Гарсесу казалось: если подойти слишком близко, эта пустота затянет и его. Но он уже был слишком близко.