Три слова.

Ночью Гарсесу не спалось. Он лежал на койке, глядя в потолок, где трещины складывались в причудливые узоры — лица, деревья, карты неведомых земель. Рядом храпели солдаты, кто-то бормотал во сне, кто-то скрипел зубами. Воздух в казарме был тяжёлым, пропитанным потом, махоркой и той особой, кисловатой вонью, которая всегда сопутствует большому скоплению мужчин, лишённых женской заботы. Гарсес не выдержал. Накинул куртку, вышел во двор. Ночной воздух ударил в лицо свежестью, заставил вздрогнуть. Луна висела над мельницей огромная, жёлтая, почти страшная в своей близости — казалось, до неё можно дотянуться рукой. Она заливала двор молочным светом, превращая камни в серебро, а тени — в глубокие, бездонные колодцы. Он сел на скамейку у стены, достал из кармана самокрутку. Спичка чиркнула, выхватив из темноты его лицо — усталое, заострившееся, с провалами под глазами. Табак горчил на языке, дым уходил в небо, растворяясь в лунном свете. — Тоже не спится? Гарсес вздрогнул так сильно, что чуть не выронил самокрутку. Капитан стоял в тени у стены, почти невидимый, сливающийся с камнем. Как он вышел? Как подошёл так близко, что Гарсес слышал его дыхание? Сержант вскочил, поправил куртку, но капитан жестом остановил его. — Не надо. Сидите. — Мой капитан... — Сидите, Гарсес. Голос был тихим, почти мягким — настолько непохожим на обычный, командирский, что Гарсес растерялся. Он опустился обратно на скамейку, чувствуя себя неловко, как мальчишка, застигнутый врасплох. Видаль вышел из тени, сел рядом. Ближе, чем по уставу полагалось. Их плечи почти соприкасались. Гарсес чувствовал тепло, исходящее от сидящего рядом человека, и это тепло обжигало, потому что он знал: завтра капитан снова станет тем, кем должен быть. Недосягаемым. Чужим. Видаль тоже закурил. Несколько минут они сидели молча, глядя на луну. Тишина была неловкой и одновременно естественной, как будто слова были не нужны. Как будто они уже всё сказали друг другу без слов. — Я часто не сплю, — сказал капитан просто, выпуская дым в ночное небо. — Привычка с войны. Гарсес кивнул. Он тоже не спал по ночам — не из-за войны, а из-за мыслей, которые приходили в темноте. Мыслей о доме, о сёстрах, о том, что он здесь делает. И о человеке, который сидел сейчас рядом. — У вас есть семья, Гарсес? — Сестры. Трое. Мать умерла, отец на фронте. — На фронте? Где? — Под Мадридом. Он в пехоте. Видаль кивнул, затянулся. Долго молчал, глядя на луну. Потом сказал, и голос его был таким же пустым и огромным, как ночное небо: — У меня никого нет. Был отец — погиб в Марокко. Мать умерла, когда я был маленьким. Жена... не сложилось. Он говорил это спокойно, без жалости к себе. Просто констатировал факты, как в донесении. Но Гарсес слышал в этих словах что-то большее. Провал. Чёрную дыру там, где у других людей живёт надежда, привязанность, дом. — Жаль, — сказал Гарсес и сам удивился своей смелости. Обычно он не позволял себе таких слов с командирами. Но сейчас, в лунном свете, с капитаном, который курил рядом, как равный, слова пришли сами. Видаль посмотрел на него — и вдруг улыбнулся. Коротко, почти незаметно, уголком губ. Но Гарсес увидел. И сердце его пропустило удар. — Жаль, говорите? А мне не жаль. Так легче. — Что легче? — Быть тем, кем я стал. Он поднялся, бросил окурок в темноту. Красная точка описала дугу и погасла, не долетев до земли. Капитан стоял, глядя вниз, на долину, укрытую лунным туманом. Спина прямая, руки за спиной. Один. Всегда один. — Капитан... — Гарсес тоже встал, не понимая, что делает, зачем. Просто не мог больше сидеть. — Можно вас спросить? — Спрашивайте. — Зачем вы здесь? На этой мельнице, в этом гарнизоне... Война почти закончилась. Вы могли бы быть в Мадриде, в штабе. Почему вы остались здесь, в глуши? Видаль медленно обернулся. Лунный свет упал на его лицо, и Гарсес увидел то, что обычно было скрыто — усталость, такую глубокую, что она стала частью его, как шрамы или седина. И ещё — что-то живое, что пряталось за серебряными глазами. Что-то, что не умерло, несмотря ни на что. — Потому что здесь, — сказал капитан тихо, — я хотя бы понимаю, кто враг, а кто свой. В Мадриде это уже не так очевидно. Он помолчал, глядя на Гарсеса. Взгляд его изменился — стал мягче, человечнее. Или это только казалось в лунном свете? — Идите спать, сержант. Завтра трудный день. — Слушаюсь. Гарсес сделал шаг, потом другой. У двери обернулся. Капитан всё стоял на краю двора, глядя на луну. Белый свет обтекал его фигуру, делая её призрачной, почти нереальной. «Он будет мне сниться, — подумал Гарсес. — Он мне уже снится». Он вошёл в казарму, лёг на койку, закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояла фигура капитана — высокая, одинокая, очерченная лунным светом. Гарсес сжал зубы, уткнулся лицом в подушку, но сон не шёл. Он думал о том, что завтра они снова пойдут в горы. Что капитан будет идти впереди, а он — на шаг позади. Что он будет смотреть на его спину, на его руки, на то, как он держит карабин — уверенно, спокойно, будто оружие было продолжением его тела. Он думал о том, что эта война, которая никак не закончится, дала ему встречу, которой не должно было случиться.