Три слова.

Мерседес вызвали на кухню — помочь с ужином. Она шла по коридору, опустив голову, пряча лицо в тени. В её руках никто не заметил ножа. Из-за угла вывернул Серанно, и чуть не сбил её с ног. Он пробормотал извинение и побежал дальше, а Мерседес улыбнулась ему вслед — той улыбкой, которой улыбаются статуи святых в момент мученичества, когда боль уже потеряла значение, осталась только цель. Она вошла в столовую. Врач Хименес, перебирал ампулы, сидя за столом. Он поднял глаза, увидел нож, но не успел даже крикнуть. Гарсес услышал этот крик за минуту до того, как в караульное помещение влетел перепуганный солдат. Это был не крик боли — это был крик узнавания, тот звук, который издают люди, когда смерть смотрит им прямо в лицо. Гарсес бежал, не разбирая дороги, перепрыгивая ступени, толкая двери плечом. В столовой он замер на пороге: врач лежал на спине, раскинув руки, голова его была размозжена, в луже крови валялся разбитый графин. — В караулке! — крикнул кто-то сзади. — Капитан! Она пошла к капитану! Гарсес развернулся и побежал обратно. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось спокойным — привычное, отработанное спокойствие человека, который видел смерть не раз. Он влетел в караульное помещение как раз в тот миг, когда Мерседес выскальзывала в окно, а капитан Видаль оседал на пол, зажимая бок. — Мой капитан! Вся его жизнь сейчас сжалась до размера окна, в которое только что скользнула тень. Он перехватил автомат, но стрелять не стал — в караульном помещении были свои. — Мой капитан! — повторил он, опускаясь на корточки перед Видалем. Тот был бледен, как полотно, но глаза его оставались ясными. Он убрал руку от бока, и Гарсес увидел глубокую рану. Мерседес ударила не кухонным ножом, тем, что несла в руках, — она достала другой, тот, что держала под одеждой. Узкий, как шило, он вошел точно между ребер. — Она знала, куда бить, — прохрипел Видаль. — Она… знала. — Я догоню её. — Гарсес уже поднимался, но капитан мертвой хваткой вцепился в его рукав. — Стой. — Видаль криво усмехнулся.— Ты не понял? Она не убегает. Она вышла из окна, чтобы выйти к воротам. А ворота… ворота она уже открыла. Гарсес замер. Он посмотрел на пролом в стене столовой, где лежал Хименес, на кровавый след, ведущий к окну караулки, и на спокойное лицо капитана, который, кажется, только сейчас понял, что проиграл не в открытом бою. — Она пришла не убивать нас, Гарсес, — выдохнул Видаль, теряя сознание. — Она пришла… выиграть время. И мы его ей подарили. Гарсес даже не слышал, как выпал автомат из ослабевших пальцев. Грохот оружия об пол смешался с первым раскатом грома, разорвавшего небо над казармой. Но здесь, в караулке, время остановилось. Гарсес, не сводя глаз с лица капитана, надавил руками на рану. Кровь была горячей, липкой и пульсировала сквозь пальцы с той же упрямой силой, с какой Видаль всегда вел свой отряд. Сержант знал, что если сейчас перевяжет, если успеет, если сможет удержать эту утекающую жизнь, то капитан выживет. Он не позволял себе думать иначе. — Держитесь, мой капитан, — проговорил он, и голос его, обычно сухой и отрывистый, как очередь, дрогнул. — Это царапина. Я видел хуже. Вы меня слышите? Видаль открыл глаза. В них уже не было ясности, лишь неестественный, лихорадочный блеск. Капитан снова попытался усмехнуться, но вместо усмешки из горла вырвался хрип. — Хуже, говоришь... — выдохнул Видаль. — Тот парень в Африке... в Марбелье... тоже так говорил. А потом умер. — Он дернул головой, пытаясь сфокусировать взгляд на лице сержанта. — Ты бледен, Гарсес. — Я и не бледнею, — рявкнул Гарсес, разрывая зубами индивидуальный пакет. Губы его пересохли, он чувствовал привкус металла. — Заткнитесь и лежите. Сквозь шум снаружи до него доносились крики его людей. Они пытались организовать оборону, перекрыть периметр, но голоса звучали растерянно — без капитана, без его ледяного, режущего уши голоса, отдающего приказы, они были всего лишь сбродом. Он принялся накладывать повязку. Пальцы его, привыкшие нажимать на спусковой крючок без единой мысли, сейчас действовали с неожиданной, почти женской осторожностью. Он подсунул локоть под затылок капитана, приподнимая, чтобы обернуть бинт вокруг туловища. Видаль был легким, неестественно легким, и это пугало. — Ты должен идти, — прошептал капитан, и в его голосе впервые за все время их знакомства Гарсес услышал не приказ, а просьбу. — Не дай им взять меня живым. Ты знаешь... что они со мной сделают. — Не смейте! — Гарсес перебил его, и в этом, обращенном к вышестоящему офицеру, прозвучало то, что он никогда бы не позволил себе в обычной жизни: отчаяние. — Не смейте отдавать мне такие приказы. Он затянул бинт туже, чем следовало. Видаль зашипел, сквозь стиснутые зубы вырвался сдавленный стон, но Гарсес не ослабил хватки. В его голове сейчас не было места ни жалости, ни страху — только расчет: остановить кровь, перевязать, удержать, пока не придет помощь. Он делал это сотни раз для других солдат. Для чужих. Для тех, чьи имена он забывал на следующий день. Почему сейчас руки дрожали? Он не позволял себе ответить на этот вопрос. — Серанно! — крикнул Гарсес, даже не обернувшись. — Тащи сюда аптечку! Бегом! Из коридора донесся топот, звон стекла, чья-то ругань. Гарсес слышал всё это краем уха, но всё его внимание было приковано к лицу Видаля. Бледность, потрескавшиеся губы. Он выглядел… обычным.Таким, каким Гарсес никогда не хотел его видеть. — Вы меня слышите? — Гарсес склонился ниже, почти касаясь губами уха командира. — Дышите глубже. Не смейте отключаться. — Ты… — голос капитана был едва слышен, каждое слово давалось ему с трудом. — Ты дрожишь, сержант. Гарсес посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Он заставил их не дрожать. — Холодно, — коротко бросил он. — В окно дует. Видаль слабо усмехнулся. — Врешь, — прошептал капитан. — Ты никогда не врешь. Плохой из тебя лжец. Гарсес ничего не ответил. Он оторвал полосу бинта, начал накладывать новую повязку поверх старой. Движения его были резкими, отточенными — как в строевой подготовке. Ни одного лишнего жеста. Ни одной слабости. Прибежал Серанно, с аптечкой наперевес.Гарсес выхватил у него коробку, даже не взглянув на сослуживца. — Свободен, — бросил он. — Иди к воротам. Доложи, что капитан… что капитан жив. — Но… — Жив, я сказал! — Гарсес поднял на него тяжелый взгляд, и Серанно, не говоря больше ни слова, исчез за дверью. Гарсес остался один. С капитаном. С тишиной, которую нарушало только тяжелое, прерывистое дыхание Видаля. Он достал из аптечки морфий. Шприц-тюбик, ампула. Пальцы сомкнулись на стекле, и он замер. Взглянул на Видаля. Тот смотрел на него — всё так же пристально, всё так же тяжело, и в этом взгляде было что-то, от чего Гарсесу захотелось сделать то, что он никогда не позволял себе в присутствии командира: опустить глаза. — Вам нужно обезболивающее, — сказал он ровно. — Не надо. Голос был слаб, но в нем прозвучала команда. Гарсес замер с ампулой в руке. — Вы потеряли много крови, мой капитан. Если не снять боль… — Я сказал — не надо. — Видаль попытался приподняться, но сил не хватило, и он бессильно откинулся назад, на окровавленные бинты. — Морфий… сделает меня слабым. Я должен быть в сознании. Если они войдут… — Никто не войдет, — перебил Гарсес. И тут же прикусил язык. Он не имел права перебивать капитана. Не имел права так говорить. Но слова сорвались сами, прежде чем он успел их остановить. Видаль смотрел на него. Молча. Долго. — Ты слишком много на себя берешь, сержант, — произнес он наконец. — Я делаю свою работу, — ответил Гарсес, пряча взгляд. Он принялся перевязывать рану снова, хотя в этом уже не было необходимости. Просто нужно было чем-то занять руки. — Моя работа — следить, чтобы вы остались живы. — Работа, — повторил Видаль. И вдруг — слабо, едва заметно — коснулся руки Гарсеса. Той самой, что затягивала бинт. Гарсес замер. Прикосновение было легким, почти невесомым. Пальцы Видаля — холодные, липкие от крови — лежали на его запястье, и Гарсес чувствовал каждую секунду этого касания, как удар собственного сердца. — Ты делаешь больше, чем требует работа, — сказал капитан. — Ты знаешь это. Я знаю это. Гарсес медленно, очень медленно поднял глаза. Встретил взгляд Видаля. — Я делаю то, что должен, — выдавил он. Голос прозвучал хрипло, неестественно. — Вы мой командир. Я отвечаю за вашу безопасность. — Иньиго. Сержант вздрогнул. Капитан никогда не называл его по имени. Никогда. Гарсес не позволил себе закончить эту мысль. — Вы бредите, мой капитан, — сказал он, осторожно высвобождая руку. — Потеря крови. Вам нужно… — Я не брежу. — Видаль перехватил его запястье снова. Сильнее, чем раньше. Насколько позволяли силы. — Смотри на меня. Гарсес посмотрел. И пожалел об этом. В глазах Видаля не было бреда. Не было лихорадочного блеска. Было что-то другое. Что-то, от чего у Гарсеса перехватило дыхание. Что-то, чему он не мог позволить себе поверить. — Ты дрожишь, — повторил Видаль. — Не от холода. — Я… — Не ври. Гарсес замолчал. Он смотрел на руку капитана, лежащую на его запястье, на бинты, пропитанные кровью, на бледное, изможденное лицо человека, который, возможно, умирал прямо сейчас. И чувствовал, как внутри него что-то ломается. Трещина. Маленькая, но такая, через которую уже нельзя было переступить. — Вы нужны мне живым, — сказал он. И тут же добавил: — Отряду. Отряд не может без командира. Видаль усмехнулся. Криво, одними губами. — Отряду, — повторил он. — Конечно. Отряду. Он отпустил руку. Гарсес на секунду — всего на секунду — почувствовал пустоту, которая разверзлась у него под ногами. Но он был солдатом. Он умел держать удар. — Мне нужно обработать рану на боку, — сказал он, возвращая голосу привычную сухость. — Перевернитесь. Видаль послушался. Медленно, с трудом, но послушался. Гарсес помог ему, поддерживая за плечи, и в этом движении было столько осторожности, столько… но он не позволял себе думать об этом. Рана на боку была глубокой. Гарсес промыл ее, наложил швы — быстро, грубо, как умел. Видаль молчал.Только дыхание его становилось все чаще, все тяжелее, и Гарсес чувствовал, как напрягаются мышцы под его пальцами, как командир сжимает зубы, чтобы не издать ни звука. — Готово, — выдохнул Гарсес, затягивая последний узел. — Я наложил повязку. Кровь остановил. Теперь нужно… Он не договорил. Потому что Видаль, всё еще лежа на боку, вдруг схватил его за воротник гимнастерки. Схватил слабо, почти по-детски, но в этом жесте было что-то отчаянное, что-то, от чего Гарсес забыл, как дышать. — Ты, — прошептал капитан, глядя на него снизу вверх. — Ты останешься? Гарсес смотрел в эти глаза — мутные, теряющие фокус, но всё ещё цепляющиеся за него,— и чувствовал, как что-то обрывается внутри. Там, где была стена, которую он строил годами, — субординация, устав, расстояние, — теперь зияла пустота, и в эту пустоту хлынуло то, что он так долго прятал. Он не ответил. Не мог. Слова застряли в горле, потому что если бы он открыл рот, из него вырвалось бы не то, что положено сержанту, докладывающему командиру. Вырвалось бы то, что он запрещал себе , с первого дня, когда увидел этого человека— и понял, что пропал. Вместо слов Гарсес схватил руку Видаля. Ту самую, которая только что сжимала его воротник. Он прижал её к своим губам. Сначала — просто коснулся, проверяя, не бредит ли он сам. Губы встретили холодную, липкую кожу, почувствовали солёный привкус крови, и Гарсес закрыл глаза. Вдохнул. Запах железа, йода, пороха — запах войны, который он знал так хорошо, — сейчас смешивался с чем-то ещё. С запахом самого Видаля. Тем, который Гарсес ловил каждый раз, когда капитан проходил мимо, слишком близко, слишком быстро, чтобы это можно было объяснить случайностью. Потом он начал целовать его пальцы. Один за другим. Дрожащими, запыханными губами, сбивая дыхание, теряя ритм, он прижимался к каждому пальцу, как будто мог залечить эти раны, как будто мог влить свою жизнь в это тело через кости. Большой палец — Гарсес помнил, как Видаль нажимал им на спусковой крючок, хладнокровно, без единого колебания. Указательный — тот самый, которым капитан указывал на карте направления атак, и Гарсес ловил себя на том, что смотрит не на карту, а на эту руку. Средний — длинный, изящный, совсем не такой, какими должны быть руки солдата. Безымянный — с кольцом. Мизинец —и Гарсес вдруг подумал, что эта рука, которая сейчас лежит в его руках, могла бы быть мёртвой. Холодной. Неподвижной. Он целовал каждый палец, и дыхание его становилось всё более частым, всё более рваным. Он не контролировал себя — не мог, не хотел. Всё, что он прятал, всё, от чего открещивался, всё, что называл «нарушением субординации» и «слабостью», вырывалось наружу в этих поцелуях — жадных, беспорядочных, отчаянных. Потом он перевернул руку и прижался губами к ладони — туда, где пульсировала жилка, где билась живая, горячая кровь. Живой. Ещё живой. — Я останусь, — выдохнул он в ладонь капитана. Голос его был хриплым, чужим, срывающимся на каждый слог. — Я останусь. Я никуда не уйду. Никогда. Слышите? Никогда. Он поднял глаза. Видаль смотрел на него — уже не мутным, потерянным взглядом, а ясно, остро, как всегда. Только в этой ясности было что-то новое. Что-то, от чего у Гарсеса перехватило дыхание. — Иньиго, — сказал капитан. Его голос был слабым, но в нём не было вопроса. Было утверждение. Имя, которое он никогда не произносил вслух, сейчас звучало в тишине караулки как признание.Как то, что Гарсес не смел даже представить. Гарсес смотрел на него, и чувствовал, как слёзы — чёрт возьми, слёзы! — подступают к глазам. Не плакал, когда хоронил отца, когда шёл в атаку под Малагой, когда видел смерть сотен своих товарищей. А сейчас — сейчас он чувствовал, как предательская влага застилает глаза, как нос щиплет, как губы дрожат. Он снова прижался губами к руке Видаля — к запястью, туда, где под тонкой кожей бился пульс, — и замер. Дышал тяжело, запыхано. — Я не уйду, — прошептал он. — Я не уйду. Я не уйду. Он повторял это снова и снова, как единственное, что имело значение в этом мире, где всё остальное — война, долг, смерть — вдруг стало неважным. Видаль смотрел на него. Пальцы его — те самые, которые Гарсес только что целовал — медленно, с трудом сжались, обхватывая его ладонь. Слабо, почти невесомо, но это было пожатие. Настоящее. Живое. — Идиот, — прошептал капитан. Но в голосе не было злости. Гарсес поднял голову. Посмотрел в глаза Видаля — в эти глаза, которые он видел во сне чаще, чем хотел себе признаваться. — Идиот— сказал он. И это было первое, самое честное, самое страшное, что он сказал за всю свою жизнь. Видаль смотрел на него долго, очень долго. Потом медленно, мучительно, поднял свободную руку и коснулся лица Гарсеса. Провёл пальцами по щеке, по скуле. — Да ,ты идиот— сказал капитан. Гарсес закрыл глаза. Чувствовал, как слёзы — всё-таки слёзы — текут по щекам, как пальцы Видаля стирают их, как капитан смотрит на него — не как командир, не как офицер на сержанта. Он наклонился и поцеловал ладонь Видаля снова — тихо, спокойно, без той отчаянной жадности, что была минуту назад. Теперь это был поцелуй обещания. Клятвы. Той, которую не дают под знаменем и не записывают в уставы. — Я здесь, — прошептал он. — Я здесь.