Три слова.

Гарсес лежал на койке, глядя в потолок, где тени от оконной решетки дрожали, как паутина. Ветер гудел в печной трубе, и ему казалось, что этот звук — не ветер, а голос, тянущий что-то из самой глубины, из тех мест, куда не проникает свет. Он думал о капитане. О его руках, державших нож. О голосе, объяснявшем механизм боли. О глазах — пустых, холодных, как зимнее небо. А потом он вспомнил другое. Скамейку у казармы. Луну, разрезанную облаками. Капитана, который курил и смотрел в небо, и лицо его в тот миг было не жестким, а просто усталым. И слова: «У меня никого нет. Совсем». Гарсес закрыл глаза и попытался представить, каково это — не иметь никого. Ни семьи. Ни дома. Ни даже воспоминания о тепле. Только война, приказы и нож, который всегда под рукой. Он вдруг понял: Видаль не хотел делать то, что делал сегодня. Он делал, потому что должен. Потому что война выжгла в нем всё, кроме долга. Потому что если остановиться — то, что еще осталось человеческого, рухнет, и под ним окажется пустота. Гарсес перевернулся на бок, поджал колени к груди. Сердце билось ровно, но в груди было тяжело, будто он проглотил камень. Он заснул только под утро, и ему снились горы, покрытые туманом, и фигура в мундире, стоящая на краю обрыва. Он звал ее, но она не оборачивалась. Утром в коридоре он встретил Мерседес. Ее вели обратно в подвал — двое солдат под руки, волоком, потому что сама она уже почти не могла идти. Лицо ее было опухшим, на щеке чернел запекшийся порез, губы потрескались и распухли. Но когда она увидела Гарсеса, она улыбнулась. Не лицом — одними глазами. Страшной, тихой улыбкой человека, который потерял всё и поэтому больше не боится ничего. — Ты еще пожалеешь, — прошептала она.— И он пожалеет. Все вы пожалеете. Скоро. Ее увели. Гарсес постоял, глядя ей вслед, чувствуя, как холодный пот выступает на спине. Что-то было в ее словах — не пустая угроза, не боль униженного. Что-то настоящее. Как обещание. Он нашел капитана в кабинете. Видаль сидел за столом, перед ним стояла чашка черного кофе, давно остывшего. Лицо его было серым, под глазами залегли глубокие тени. Он не спал эту ночь. Гарсес знал это без слов. — Мой капитан, разрешите обратиться? — Говорите. — Мерседес что-то задумала. Она сказала… — Я знаю, — Видаль поднял голову. В глазах его была та же пустота, что и вчера, но в глубине, там, куда не проникал свет, Гарсесу почудилось что-то живое. Беспокойство. — Она ничего не скажет больше. Я ее сломал. Но сломанные люди опасны. Они не боятся смерти. Она для них — освобождение. — Что будем делать? — Ждать. И наблюдать. Она приведет нас к остальным. Рано или поздно. Гарсес кивнул, уже собираясь уходить, когда Видаль сказал: — Садитесь, сержант. Гарсес замер. Это было не по уставу. Капитан никогда не приглашал подчиненных к своему столу. Это была граница, которую он не переступал. — Садитесь, я сказал. Он сел. Видаль налил кофе в чистую кружку, подвинул к нему. Жест был будничным, почти небрежным, но Гарсес чувствовал в нем нечто большее. Жест человека, который редко делает что-то просто так. — Вы хорошо держались вчера. Не отвели глаз. Не отвернулись. — Я солдат, мой капитан. — Солдат, — повторил Видаль. Он отхлебнул кофе, поморщился — горький, остывший. — Знаете, что самое страшное на войне? Гарсес молчал, чувствуя, как горячая жидкость обжигает горло. — Привыкнуть. Привыкнуть к крови, к боли, к смерти. Когда перестаешь это замечать — ты уже не человек. Ты механизм. Хороший, исправный, полезный. Но уже не человек. Он поставил кружку, посмотрел на свои руки. Руки были чистыми, но Гарсес знал — вчера они были в крови. — Я привык. Давно. А вы — еще нет. — Видаль поднял глаза, и в этом взгляде мелькнуло что-то, чего Гарсес никогда раньше не видел. Не слабость. Не жалость. Что-то другое. — Не дайте себе привыкнуть, сержант. Пока можете. — Я постараюсь, мой капитан. Видаль смотрел на него долго. И вдруг — всего на секунду — в серебряных глазах блеснуло что-то теплое. Живое. Человеческое. А потом капитан отвернулся к окну, и маска снова стала на место. — Идите, сержант. Займитесь делом. Гарсес вышел в коридор. Он остановился, прислонился плечом к холодной стене, прижал ладонь к груди.