Восьмая часть души.

Битва закончилась. Гарри стоял посреди Большого зала, и звон в ушах никак не желал стихать. Пахло камнем, кровью и чем-то сладковатым — разрушенными зачатиями. Рон, с перевязанной рукой, тяжело опирался на Гермиону, чья мантия была пропитана сажей, но оба они смотрели на Гарри с тем выражением облегчения, которое он пока не мог разделить. Всё было кончено. Нагайна пала. Диадема Рэйвенкло, медальон Слизерина, кубок Хаффлпаффа, дневник, кольцо — всё уничтожено. Гарри видел, как последний осколок души, принадлежавший телу змееподобного монстра, угас, когда заклятие отразилось и ударило в самого Волан-де-Морта. Тот рухнул на холодный камень. Тело Темного Лорда, истонченное, неестественно вытянутое, дернулось в последний раз и замерло. На секунду воцарилась тишина. А затем кто-то выкрикнул: — Он мертв! Лорд Волан-де-Морт мертв! Крик прокатился по залу, и тишина взорвалась. Сначала это был просто гул — недоверчивый, испуганный. А потом кто-то шагнул вперед. Это был один из авроров, Гарри не помнил его имени. Лицо человека было искажено ненавистью, на щеке темнел свежий шрам, а правая рука висела на перевязи. Он подошел к распростертому телу и с силой плюнул на безжизненное лицо. — Тварь! — выплюнул он вместе с плевком. — За Малкольма! За мою жену! Это стало сигналом. Толпа хлынула вперед. Гарри попытался пробиться сквозь нее, но его оттеснили. Люди, ещё минуту назад стоявшие в оцепенении, теперь рвались к телу, словно боялись, что оно может восстать снова. — Ублюдок! — Смерти ему мало! — Где моя дочь? Где она, спрашиваю?! — Пинка достоин только! Кто-то пнул безжизненную руку, кто-то плюнул снова. Женщина в разорванной мантии упала на колени рядом с телом и начала бить его кулаками по груди, рыдая так, что у Гарри сжалось сердце. — Мам, пожалуйста... — её сын, мальчик не старше одиннадцати, тянул её за плечо. — Мам, он мертвый, хватит! Но она не слышала. Никто не слышал. Гнев, копившийся годами, выплескивался наружу в самой низменной форме. Гарри видел, как Рон побледнел и отвернулся. Гермиона прижимала ладонь ко рту, глаза её были полны слез. — Хватит! — голос Гарри потонул в реве толпы. — ОСТАНОВИТЬСЯ! Голос Минервы МакГонагалл, усиленный магией, прокатился по залу, заставив стены содрогнуться. Толпа замерла. Декан Гриффиндора стояла на возвышении, её лицо было бледным, как мел, а глаза метали молнии. — Вы что, обезумели?! — её голос дрожал от гнева и отвращения. — Он мертв. Он больше не угроза. А вы уподобляетесь ему, оскверняя себя этой... этой мерзостью! Люди начали отступать. Кто-то опустил глаза, кто-то всхлипнул, кто-то в ужасе смотрел на собственные руки, словно не понимая, как они могли сделать такое. — Отойдите все, — приказала МакГонагалл, спускаясь вниз. — Я накрою тело. Ему не место на виду, даже в смерти. Гарри остался стоять на месте. Он чувствовал странную пульсацию в шраме — слабую, едва уловимую. Связь не оборвалась. Она была там, глубокая, как корень, уходящий в самую суть его существа. Он не понимал, что это значит, и сейчас не время было разбираться. МакГонагалл подошла к телу. Её лицо было непроницаемым, но Гарри видел, как дрожат её пальцы, когда она достала из кармана чистую белую ткань — погребальный плат, который всегда был при ней после битвы, слишком многих хоронила она за последние часы. — Грязная работа, — пробормотала она себе под нос, наклоняясь. — Но даже такой монстр заслуживает... Она накрыла тело платом. И замерла. Что-то было не так. Плат не лег на тело плотно, как должно было. Он провисал, образуя складки там, где должны были быть плечи, грудная клетка. Слишком много ткани. Слишком мало... тела. МакГонагалл медленно отдернула плат. А затем издала звук, которого Гарри никогда раньше от неё не слышал. Это был не крик и не вскрик — это был сдавленный, ужасающий выдох, словно у неё перехватило дыхание. — Мерлин... — прошептала она. — Мерлин всемогущий... — Профессор? — Гарри рванул вперед, расталкивая замешкавшихся волшебников. — Что там? Он увидел. На месте иссушенного, змееподобного тела Волан-де-Морта, в лохмотьях, которые были слишком велики для него теперь, лежал мальчик. Ему было около шестнадцати. Темные, лохматые волосы рассыпались по бледному лбу. Длинные руки, тонкие черты лица, закрытые глаза. Он был без сознания, дыхание его было поверхностным, но ровным. Грязные плевки блестели на его щеке, на шее, на лохмотьях рубашки. Следы ударов — синяки, которые уже начали проступать на бледной коже — покрывали его руки и лицо. — Что... — голос Гарри сорвался. По залу прокатилась волна изумленных возгласов. Кто-то вскрикнул, кто-то выронил палочку. Рон позади выругался так, что Гермиона даже не сделала ему замечания. — Это... — Кингсли Бруствер подошел ближе, его лицо было серым от шока. — Это не может быть... — Том Реддл, — голос МакГонагалл прозвучал мертвенно-тихо. — Таким я помню его. Шестой курс. Именно таким он был, когда я впервые увидела его в Большом зале. — Но как? — выдохнул кто-то из толпы. — Как это возможно? — Мы уничтожили все крестражи, — сказала Гермиона, и в её голосе слышалось недоумение. — Все, которые были известны. Дневник, кольцо, медальон, кубок, диадему, змею... Но тогда... — Значит, был ещё один, — голос Снейпа прозвучал откуда-то из тени колонны. Он вышел вперед, и его лицо было непроницаемо, как всегда. — Один, о котором мы не знали. Один, который не был уничтожен. И когда тело пало, душа вернулась в него. — Вернулась... в него? — переспросил Рон, указывая на лежащего мальчика. — Но это же... это же он! Тот самый! Просто молодой! — Похоже на то, — Снейп склонился над телом, его длинные пальцы коснулись виска мальчика. — Никаких следов темной магии в непосредственной близости. Истощение магического ядра. Полная потеря памяти, если судить по состоянию ментальных барьеров — их нет. Это не ловушка. Это... перерождение. — Перерождение? — МакГонагалл подняла на него взгляд. — Северус, ты хочешь сказать... — Я хочу сказать, что перед нами Том Реддл, каким он был до того, как создал свои крестражи, — Снейп выпрямился. — Лишенный воспоминаний, лишенный накопленной тьмы. Чистый лист. Гарри смотрел на бледное лицо, на темные волосы, разметавшиеся по камню. Внутри него что-то дрогнуло. Шрам молчал — впервые за многие годы он был просто шрамом. Но связь... связь оставалась. Он чувствовал слабый, едва уловимый пульс где-то глубоко в груди, словно второе сердце билось в такт его собственному. Он не понимал, что это значит. И знал, что не должен никому об этом рассказывать. — Нужно отнести его в больничное крыло, — сказала МакГонагалл, оглядываясь на собравшихся. Её взгляд остановился на Снейпе. — Северус, помоги. Снейп на секунду замер, и Гарри показалось, что в его глазах мелькнуло что-то — отвращение, усталость или что-то более сложное. Но он кивнул. — Артур, — МакГонагалл обратилась к Артуру Уизли, который стоял неподалеку, всё ещё держа палочку наготове. — Помогите ему. Артур кивнул и шагнул вперед. Вдвоем они наклонились над телом. Снейп подхватил мальчика под плечи, Артур взял за ноги. Том Реддл безвольно повис у них в руках — слишком легкий, слишком хрупкий для того, кем он когда-то был. — Осторожнее, — неожиданно для себя сказал Гарри. — Он... он ранен. Снейп бросил на него короткий, пронзительный взгляд, но ничего не сказал. — Мы разместим его в отдельной палате, — сказала МакГонагалл. — Под охраной. Никто не входит и не выходит без моего разрешения. Гарри смотрел, как Снейп и Артур уносят безжизненное тело. Он чувствовал, как что-то внутри него тянется следом, как нить, которая не желает рваться. Он подавил желание пойти за ними. — Гарри? — голос Гермионы прозвучал обеспокоенно. — Ты в порядке? — Да, — сказал он слишком быстро. — Просто... это всё. Я думал, он мертв. А теперь... — Теперь у нас проблемы, — мрачно закончил Рон. — Что мы будем делать с ним, когда он очнется? Гарри не ответил. Он смотрел на дверь, за которой скрылся Том Реддл, и впервые за много лет не знал, что делать. *** Две недели спустя. Коридоры Хогвартса. Гарри не мог уснуть. Это стало привычкой за последние две недели. Лежать в темноте, смотреть в потолок и чувствовать. Связь пульсировала всегда — слабо, едва уловимо, но она была там. Постоянная. Неумолимая. Как нить, которая тянула его куда-то вверх, в сторону больничного крыла. Он научился игнорировать её днём. Занимался восстановлением замка, помогал хоронить погибших, отвечал на бесконечные вопросы авроров о том, как именно был побеждён Волан-де-Морт. Он улыбался, пожимал руки, принимал благодарности. И всё это время внутри него жила эта пульсация. Рон и Гермиона ничего не замечали. Или делали вид, что не замечают. Они тоже были заняты — Гермиона помогала восстанавливать библиотеку, Рон помогал братьям чинить стены. Они редко говорили о Томе Реддле, запертом в отдельной палате под охраной. Только иногда, когда Гарри слишком долго смотрел в сторону больничного крыла, Гермиона тревожно хмурилась. — Гарри? — окликнула она однажды. — Ты думаешь о нём? — Нет, — соврал он. Она не поверила, но ничего не сказала. Сегодня ночью он сдался. Связь стала невыносимой — она пульсировала чаще, громче, настойчивее. Гарри чувствовал, что Том проснулся. Что он жив, что он дышит, что его сердце бьется в такт с пульсом в груди Гарри. Он тихо поднялся. Рон спал на соседней кровати, Гермиона — на диване у камина. Гарри накинул мантию-невидимку и бесшумно выскользнул из гостиной. Коридоры Хогвартса были темны и пустынны. Ступени скрипели под ногами, портреты спали, изредка кто-то всхрапывал в раме. Гарри двигался быстро, стараясь не думать о том, что он делает. Связь вела его уверенно, как нить Ариадны. У дверей больничного крыла стояли два аврора. Один клевал носом, второй читал книгу при свете палочки. Гарри затаил дыхание и проскользнул мимо них, когда первый аврор зевнул и отвернулся. Мантия-невидимка делала своё дело. Внутри было темно и тихо. Мадам Помфри давно ушла отдыхать. Гарри крался вдоль кроватей, мимо зашторенных балдахинов, за которыми спали всё ещё восстанавливающиеся после битвы. Связь привела его к дальней палате. Дверь была заперта, но замок поддался простенькому «Алохоморе» — видимо, мадам Помфри не ожидала ночных визитеров. Гарри проскользнул внутрь и осторожно притворил дверь за собой. Том Реддл лежал на кровати. Гарри замер у порога, чувствуя, как пульсация в груди усиливается. Он был здесь. Наконец-то. Он медленно подошел к кровати, стараясь ступать бесшумно. Света было мало — только лунный свет пробивался сквозь высокие окна, отбрасывая серебристые полосы на пол. Но Гарри видел достаточно. Том спал. По крайней мере, казалось, что спал. Его лицо было спокойным, безмятежным, дыхание ровным. Синяки, которые покрывали его лицо в день битвы, почти исчезли — остались только бледные желтоватые разводы на скулах и под глазом. Кожа была очень бледной, почти прозрачной в лунном свете, с синеватыми прожилками на висках. Гарри смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Он так много слышал о Томе Реддле. Видел его в воспоминаниях Дамблдора — уверенного, харизматичного, опасного даже в юности. Но сейчас, лежащий здесь, в больничной рубашке, с разметавшимися по подушке темными волосами, он выглядел... обычным. Уязвимым. Волосы Тома были черными, как смоль, но в лунном свете в них проступали глубокие синие оттенки. Они были длинноваты — ниже ушей, с легкими волнами, которые, наверное, всегда были такими, потому что никто не расчесывал их последние две недели. Пряди падали на лоб, закрывая его почти полностью, и Гарри вдруг остро захотелось откинуть их, чтобы увидеть лицо целиком. Он не стал. Вместо этого его взгляд скользнул ниже. Руки Тома лежали поверх одеяла. Длинные, тонкие пальцы, с удивительно изящными костяшками. Гарри заметил, что ногти аккуратные, ровные — мадам Помфри, должно быть, привела его в порядок. На левом запястье всё ещё виднелся бледный след от синяка — кто-то сильно схватил его там в тот день в Большом зале. Гарри почувствовал, как внутри него поднимается глухая, неуместная злость. Он перевел взгляд на тело. Том был худым — слишком худым. Больничная рубашка висела на нем мешком, открывая ключицы, которые выступали резче, чем следовало бы. Гарри видел очертания ребер под тонкой тканью, впалый живот, узкие бедра. Словно он голодал долгое время. Или словно его тело, восстанавливаясь, сожгло все ресурсы, которые могло найти. На руках, там, где рукава закатались, виднелись тонкие белые шрамы. Старые. Не от битвы. Гарри нахмурился, пытаясь понять, откуда они могли взяться у шестнадцатилетнего мальчика, который вырос в магическом мире, где такие вещи легко лечились. Но потом он вспомнил — Вули. Сиротский приют. Детство без магии, без защиты. В груди что-то сжалось. Гарри стоял у кровати, вглядываясь в лицо спящего мальчика, и чувствовал, как что-то внутри него меняется. Он должен был ненавидеть его. Должен был желать, чтобы он исчез, умер, никогда не просыпался. Это было бы правильно. Это было бы безопасно. Но когда он смотрел на эти длинные ресницы, на тонкие губы, на бледное лицо, которое не видело солнца уже много лет, он не чувствовал ненависти. Он чувствовал только эту проклятую связь и странное, щемящее чувство, которое он не мог назвать. Он протянул руку. Почти коснулся темных волос, чтобы убрать их со лба. И замер. Том не пошевелился, но Гарри вдруг остро осознал, что делает. Что он здесь делает. Что он, Гарри Поттер, победитель Темного Лорда, стоит ночью над кроватью перерожденного Волан-де-Морта и хочет прикоснуться к его лицу. Он резко отдернул руку, сделал шаг назад. Ещё секунду он стоял, глядя на спящего, затем развернулся и почти выбежал из палаты, забыв притворить дверь. Он не заметил, как в темноте дрогнули ресницы. Не заметил, как Том Реддл медленно открыл глаза и посмотрел на дверь, за которой скрылся Гарри. В его взгляде не было страха. Не было удивления. Только странное, голодное любопытство. *** На следующую ночь. Гарри снова не спал. Он лежал в кровати, смотрел в потолок и ругал себя последними словами. Он был идиотом. Кретином. Безрассудным придурком, который полез туда, куда не следовало. И ради чего? Чтобы посмотреть на спящего Волан-де-Морта? Чтобы подумать о том, какие у него длинные ресницы? Он перевернулся на бок, закрыл глаза. Связь пульсировала. Громче, чем обычно. Настойчивее. «Он проснулся», — понял Гарри. — «Он знает, что я был там». Он должен был остаться. Должен был забыть. Должен был делать вид, что ничего не происходит. Вместо этого в полночь он снова накинул мантию-невидимку и пошел в больничное крыло. На этот раз он двигался медленнее. Он знал, что делает глупость, но связь тянула его, как на поводке. Он проскользнул мимо авроров, которые сменились, но так же клевали носом, открыл дверь и вошел внутрь. Том Реддл сидел на кровати. Он смотрел прямо на дверь, и Гарри понял — он ждал. В темноте его глаза казались черными, бездонными, но в них не было угрозы. Только усталость и... что-то ещё. Что-то, от чего у Гарри сжалось сердце. — Я знаю, что ты здесь, — сказал Том тихо. — Я чувствую тебя. Ты пахнешь... как что-то знакомое. Как дом, которого у меня никогда не было. Гарри медленно скинул мантию. Том не выглядел удивленным. Только наклонил голову, рассматривая его, словно пытаясь запомнить каждую черту. — Ты был здесь вчера, — сказал Том. Это был не вопрос. — Ты не спал, — ответил Гарри. — Я научился притворяться спящим ещё в приюте, — в голосе Тома не было злорадства. Просто констатация факта. — Это помогало выживать. Я слышал, как ты дышал. Ты стоял очень долго. Гарри почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он был пойман. — Зачем ты пришел? — спросил Том, и в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на искреннее любопытство. — Вчера и сегодня. Ты рисковал. Тебя здесь не должно быть. — Я... — Гарри замолчал. Как объяснить то, чего он сам не понимал? — Я чувствую тебя. Связь. Она тянет меня сюда. Том кивнул медленно, не отводя взгляда. — Я тоже чувствую, — сказал он. — Когда ты далеко, мне кажется, что я тону. А когда ты близко... я могу дышать. Гарри сделал шаг вперед, сам того не осознавая. Том смотрел на него снизу вверх, и в его темных глазах отражался лунный свет, делая их почти жидкими, как черное стекло. — Как ты меня почувствовал? — спросил Гарри тихо. — Вчера. До того, как я скинул мантию. — Не знаю, — Том медленно повел плечами. — Я проснулся несколько часов назад. Здесь были какие-то люди. Они задавали вопросы. Я не мог ответить. Я ничего не помню. Ничего. Только... Он замолчал, нахмурившись. — Только что? — спросил Гарри, делая ещё шаг. Теперь он стоял у самой кровати. — Только тебя, — Том поднял на него глаза. — Когда я закрываю глаза, я вижу свет. Зеленый свет. И чувствую... тебя. Будто ты внутри меня. Или я внутри тебя. Я не знаю. Это пугает. Гарри почувствовал, как внутри него всё оборвалось. Он знал. Знал, что это значит. Воспоминания о том, что Дамблдор рассказал ему о крестражах, о случайно созданном осколке — всё встало на свои места. Он был крестражем. Все это время. И теперь, когда остальные уничтожены, его связь с Томом стала единственной нитью, удерживающей того в мире живых. Но он не мог сказать об этом. Никому. Если они узнают, что в нём до сих пор живет часть души Волан-де-Морта... что с ним сделают? Что сделают с Томом? — Не бойся, — сказал Гарри, и его голос прозвучал тверже, чем он чувствовал себя. — Я не сделаю тебе больно. — Я не боюсь, — Том криво усмехнулся. Улыбка была странной — неуверенной, словно он не знал, правильно ли делает. — Я просто... не понимаю. Все смотрят на меня так, будто я чудовище. А ты... ты смотришь иначе. Почему? Гарри сел на край кровати. Он знал, что это опасно. Знал, что если кто-то войдет и увидит их... Но связь пульсировала в груди, успокаиваясь, когда он был рядом. — Потому что я знаю, каково это — быть тем, кого все ненавидят, не понимая почему, — сказал Гарри. — И потому что... я чувствую это. Связь. Я чувствую её с того момента, как ты открыл глаза. Том смотрел на него долго, изучающе. Затем его рука медленно поднялась и коснулась шрама на лбу Гарри. Пальцы были холодными, но прикосновение обожгло. — Он пульсирует, — прошептал Том. — Слабо. В такт с моим сердцем. — Не говори никому об этом, — резко сказал Гарри, перехватывая его руку. — Никому. Понимаешь? — Почему? — в глазах Тома мелькнуло недоумение. — Потому что... — Гарри замолчал, подбирая слова. — Потому что они не поймут. Они увидят в этом угрозу. И они могут... навредить. Тебе. Мне. Обоим. Том кивнул медленно, не отводя взгляда. — Ты знаешь, что это значит, — сказал он тихо. — Ты знаешь, почему мы связаны. Это был не вопрос. Гарри посмотрел в темные глаза напротив и понял, что не может солгать. Но он не мог и сказать правду. — Я догадываюсь, — сказал он осторожно. — Но это не важно сейчас. Важно то, что мы оба живы. И что... я буду следить за тобой. — Следить? — Том поднял бровь. — Или защищать? Гарри усмехнулся. Это была нервная, усталая усмешка. — И то, и другое, наверное. Том вдруг улыбнулся. По-настоящему. Не той кривой, неуверенной улыбкой, а чем-то более живым. В ней мелькнуло что-то почти мальчишеское, и Гарри вдруг остро осознал, что Тому Реддлу всего шестнадцать лет. Шестнадцать лет, и он ничего не помнит, и весь мир хочет его смерти, и единственный, кто приходит к нему ночью — это человек, которого он должен был ненавидеть. — Хорошо, — сказал Том. — Я буду вести себя хорошо. Обещаю. — Слово? — Гарри смотрел на него серьёзно. — Слово, — ответил Том, и впервые в его голосе прозвучало что-то, похожее на искренность. За дверью послышались шаги. Гарри мгновенно вскочил, набросил мантию-невидимку. Том смотрел на пустое место, где только что сидел Гарри, и его лицо на секунду стало растерянным. — Я вернусь, — прошептал Гарри ему на ухо. — Когда смогу. Он почувствовал, как Том едва заметно кивнул, и выскользнул из палаты за секунду до того, как мадам Помфри вошла внутрь. Бегом, стараясь не шуметь, Гарри вернулся в гостиную Гриффиндора. Он скинул мантию, упал на кровать и закрыл глаза. Связь пульсировала спокойно, ровно. Удовлетворенно. Гарри знал, что совершил ошибку. Знакомиться с Томом Реддлом, обещать ему защиту, скрывать правду от друзей — всё это было безумием. Но когда он закрыл глаза, он увидел не войну и не смерть. Он увидел темные глаза, смотревшие на него с неожиданным доверием, и услышал голос, сказавший: «Ты был светом». И он понял, что не сможет отвернуться. Даже если это уничтожит его.