Восьмая часть души.

Прошла ещё неделя. Гарри пришёл к Тому четыре раза. Всегда ночью. Всегда под мантией-невидимкой. Всегда с замирающим сердцем, когда проскальзывал мимо охраны. Он говорил себе, что это необходимо. Что он должен следить за Томом, контролировать его, убедиться, что он не представляет угрозы. Он повторял это так часто, что почти поверил. Но правда была проще и сложнее одновременно. Внутри пульсировала связь, и она успокаивалась только тогда, когда Гарри сидел рядом с кроватью Тома и слушал его тихий голос в темноте. И каждый раз, уходя, он чувствовал, как что-то внутри него остаётся там — в той палате, рядом с мальчиком, который должен был быть его врагом. *** Гарри застал Тома сидящим на подоконнике. Больничная рубашка была ему велика, и он подтянул колени к груди, обхватив их длинными руками. В лунном свете он выглядел призраком — слишком бледным, слишком тонким, слишком нереальным. Серебристый свет струился по его тёмным волосам, делая их почти жидкими, и Гарри поймал себя на мысли, что не может отвести взгляд. — Ты пришёл, — сказал Том, не оборачиваясь. Голос был тихим, но Гарри слышал в нём что-то, чего не было раньше. Ожидание? Облегчение? — Я сказал, что приду. — Я думал, это была вежливость. Люди часто говорят то, чего не имеют в виду. Гарри скинул мантию и сел на край кровати. Между ними было несколько футов, но связь пульсировала ровно, довольно. Он чувствовал тепло, исходящее от Тома, чувствовал, как бьётся его сердце — спокойно, ровно, в такт с его собственным. Это всё ещё пугало его. Эта связь. Эта невозможная, необъяснимая нить, которая тянулась от его груди к груди Тома, делая их частью чего-то единого. — Я не из тех, кто говорит просто так, — ответил Гарри. Том повернул голову. В темноте его глаза казались бездонными, но в них не было той пугающей пустоты, которую Гарри ожидал увидеть. Было что-то другое. Живое. Горячее. — Я заметил, — сказал Том. — Ты странный. — Странный? — Ты приходишь сюда, хотя все остальные хотят, чтобы я исчез. Ты смотришь на меня не так, как они. И ты... — он помедлил, словно подбирая слова, — я чувствую тебя. Не вижу, не слышу. Чувствую. Когда ты рядом, внутри меня что-то... затихает. Будто я могу выдохнуть. Гарри почувствовал, как его сердце пропустило удар. — Я тоже тебя чувствую, — сказал он, и слова вырвались прежде, чем он успел их остановить. — С того момента, как ты открыл глаза. Сначала я думал, что это остаточная магия, что это пройдёт. Но с каждым днём становится только сильнее. Когда ты спишь, я знаю. Когда ты смотришь на дверь и ждёшь, я знаю. Когда тебе больно... Он замолчал, потому что голос начал дрожать. Том смотрел на него с выражением, которое Гарри не мог прочитать. Удивление? Страх? Надежду? — Мне никогда не было больно так, как сейчас, — тихо сказал Том. — Не физически. Внутри. Будто я пустой, будто меня нет. И только когда ты рядом... я чувствую, что существую. Гарри не нашёл слов. Он просто сидел и смотрел на Тома, чувствуя, как связь между ними пульсирует, поёт, живёт своей жизнью. Это было больше, чем магия. Это было что-то первозданное, глубинное, связавшее их задолго до того, как они встретились. — Как ты? — спросил он наконец, меняя тему, потому что дальше смотреть в эти глаза было невыносимо. — Тебя снова допрашивали? Том кивнул, отворачиваясь к окну. — Сегодня был тот, с длинными волосами. Снейп. Он задавал много вопросов о том, что я помню. Я сказал правду — ничего. Он не поверил. — Снейп никому не верит, — сказал Гарри. — Он смотрел на меня так, будто хотел убить, — голос Тома был спокоен, слишком спокоен. — Я видел этот взгляд раньше. В приюте. Так смотрят на то, что считают опасным и ненужным. Гарри почувствовал, как внутри что-то сжалось. Злость. Острая, неконтролируемая. — Тебя не убьют. — Ты не можешь этого знать, — Том посмотрел на него через плечо. — Ты здесь один. Все остальные хотят обратного. — Я не дам им. Слова вырвались прежде, чем Гарри успел их обдумать. Том замер, его глаза расширились — совсем чуть-чуть, но Гарри заметил. В них мелькнуло что-то, похожее на удивление. Или надежду. И в этот момент связь между ними дрогнула — тепло разлилось по груди Гарри, и он понял, что это чувствует Том. Надежду. Такую хрупкую, такую осторожную, что её можно было раздавить одним неосторожным словом. — Почему? — спросил Том тихо. — Я не знаю, кто я. Не знаю, что сделал. Но все эти люди... они смотрят на меня с такой ненавистью. Я должен был сделать что-то ужасное. Почему ты защищаешь меня? Гарри открыл рот и закрыл. Хороший вопрос. Правильный вопрос. Тот, которого он избегал с того самого момента, как Том открыл глаза. — Потому что сейчас ты не тот, кем был, — сказал он наконец. — Потому что если мы не даём шанс тем, кто хочет измениться... то чем мы лучше их? Том смотрел на него долго, изучающе. Затем его губы изогнулись в странной полуулыбке. — Ты действительно в это веришь? — Должен, — Гарри пожал плечами. — Иначе всё, что я делал, не имеет смысла. Они замолчали. Тишина была тёплой, живой. Гарри чувствовал, как дыхание Тома замедляется, как его сердце бьётся в унисон с его собственным. Это было странное чувство — быть настолько связанным с другим человеком, чувствовать его так, будто он часть тебя самого. — Можно я задам тебе вопрос? — спросил Том. — Задавай. — Твой шрам. — Том кивнул на лоб Гарри. — Он похож на... я не знаю. На что-то, что должно было меня коснуться. Откуда он? Гарри поднял руку и коснулся молнии на лбу. — Мне был год. Волшебник, который... который хотел меня убить, использовал заклинание. Оно отразилось. Шрам остался. — Тот волшебник, — Том смотрел на него пристально. — Это был я. Это был не вопрос. Гарри почувствовал, как кровь отливает от лица. — Ты не помнишь, — сказал он. — Не помню, — согласился Том. — Но я знаю. Я вижу это в твоих глазах, когда ты смотришь на меня. Я вижу это в том, как другие отворачиваются. Я сделал что-то ужасное. Не только тебе. Многим. — Ты был другим человеком, — голос Гарри прозвучал резче, чем он хотел. — Был? — Том склонил голову. — Или стал? Ты говоришь так, будто знаешь меня. Будто знал того, кем я был. Гарри промолчал. Потому что это было правдой. Он знал. Знал историю Тома Реддла с самого начала. Знал, кем тот стал. Знал, сколько жизней уничтожил. И всё равно сидел здесь, рядом с ним, и чувствовал, как связь между ними пульсирует, согревает, успокаивает. — Ты боишься меня, — сказал Том. Это снова был не вопрос. — Да, — честно ответил Гарри. — Должен бояться. — Но не боишься? — Не могу, — Гарри поднял на него глаза. — Когда я рядом с тобой, я чувствую... не тьму. Не угрозу. Я чувствую тебя. Потерянного. Одинокого. Испуганного. Том отвернулся. Его профиль в лунном свете казался вырезанным из мрамора — прекрасный и холодный. Но Гарри чувствовал, что происходит внутри. Кровь быстрее бежит по венам, сердце бьётся чаще, пальцы сжимаются в кулаки. — Я не боюсь, — сказал Том, и это была ложь. Гарри чувствовал это так же ясно, как чувствовал биение собственного сердца. — Я чувствую, когда ты врёшь, — тихо сказал Гарри. Том замер. Медленно повернул голову. В его глазах было что-то новое — уязвимость. Такая острая, такая непривычная, что Гарри захотелось отвернуться. — Это пугает, — прошептал Том. — Ты чувствуешь меня. Ты знаешь, что я чувствую. Это... неправильно. — Я знаю, — Гарри встал и подошёл ближе. — Но я не могу это отключить. Так же, как ты не можешь отключить то, что чувствуешь меня. Том смотрел на него снизу вверх. В его глазах отражался лунный свет, делая их почти жидкими, как чёрное стекло. — Что мы? — спросил он. — Что это? — Я не знаю, — честно сказал Гарри. — Но я не хочу, чтобы это прекращалось. Слова повисли в воздухе. Гарри сам не знал, откуда они взялись. Но когда он произнёс их, связь между ними вспыхнула ярче, теплее, и он почувствовал, как напряжение в теле Тома уходит. — Хорошо, — сказал Том. — Тогда не уходи. — Я не уйду. *** Между ними установился странный ритуал. Гарри приходил после полуночи, скидывал мантию, садился на стул у кровати или на подоконник, если Том занимал кровать. Они говорили. Обо всём и ни о чём. Сегодня Том был другим. Он вернулся с прогулки — так назывались его редкие выходы из палаты под конвоем двух авроров. Гарри чувствовал это ещё до того, как вошёл: напряжение, усталость, что-то похожее на горечь. — Ты был на улице? — спросил Гарри, садясь на привычное место. Том кивнул, не глядя на него. Он сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в стену. — Они водят меня каждый день, — сказал он. — Вокруг замка. Два аврора впереди, два сзади. Как будто я могу сбежать. Куда? Я не знаю этого мира. Я ничего не помню. Но они всё равно боятся. — Им нужно время, — осторожно сказал Гарри. — Им нужно, чтобы я исчез, — голос Тома был спокойным, но Гарри чувствовал, что скрывается за этим спокойствием. Боль. — Я вижу их лица. Когда я прохожу мимо, люди останавливаются. Некоторые отворачиваются. Некоторые смотрят так, будто хотят, чтобы я провалился сквозь землю. А некоторые... некоторые смотрят с любопытством. Как на диковинного зверя в клетке. — Кто-то говорил с тобой? — Нет, — Том усмехнулся — криво, безрадостно. — Никто не говорит. Шепчутся за спиной. Я слышу обрывки. «Монстр». «Убийца». «Надо было добить». Дети бросают камни. Взрослые отводят их в сторону. Гарри сжал кулаки. — Тебе нельзя было разрешать выходить. Я скажу МакГонагалл... — Нет, — Том резко повернул голову. — Не надо. Если я буду сидеть здесь всё время, я сойду с ума. Я и так уже... — он замолчал, снова отворачиваясь. — Что? — Ничего. — Том. Том вздохнул. Его пальцы вцепились в одеяло. — Здесь, в этой палате, я думаю. Всё время думаю. О том, что я сделал. О том, почему все меня ненавидят. О том, что будет, если память вернётся. О том, что я увижу в своих воспоминаниях. И я... я боюсь. — Чего? — Что я понравлюсь себе, — голос Тома был едва слышен. — Что я увижу того, кем был, и пойму его. Что тьма, которую все во мне видят, не ушла. Просто спит. Гарри встал и подошёл к кровати. Сел рядом — ближе, чем обычно. Он чувствовал дрожь, которая пробегала по телу Тома, чувствовал, как его сердце колотится где-то у горла. — Ты не хочешь быть тем, кем был, — сказал Гарри. — Это главное. — Откуда ты знаешь? — Я чувствую, — Гарри коснулся его плеча. Том вздрогнул, но не отстранился. — Ты боишься не того, что станешь монстром. Ты боишься, что монстр уже внутри тебя. Но он не определяет тебя, Том. Ты сам решаешь, кем быть. — Откуда ты знаешь? — повторил Том, и в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на отчаяние. — Потому что я тоже выбирал, — тихо сказал Гарри. — Каждый день. И иногда выбирал неправильно. Но это не делало меня тем, кем я не хотел быть. Том медленно поднял голову. В его глазах стояли слёзы — он не плакал, но они были там, блестели в полумраке, делая его взгляд почти прозрачным. — Ты говоришь так, будто мы одинаковые, — прошептал он. — Может, так и есть, — ответил Гарри. — Может, мы больше похожи, чем я хочу признавать. Они сидели так долго. Гарри чувствовал тепло тела Тома сквозь тонкую ткань рубашки, чувствовал, как его дыхание выравнивается, как страх уходит, сменяясь чем-то другим. Спокойствием. Доверием. — Расскажи мне о Хогвартсе, — попросил Том. — О том, какой он. Не из книг. Каким ты его видишь. И Гарри рассказывал. О Большом зале с зачарованным потолком, о движущихся лестницах, о тайных комнатах, которые открываются только тем, кто знает, как их найти. О гриффиндорской гостиной с её алыми диванами и камином, который никогда не гаснет. О запахе осенних листьев в Запретном лесу и о том, как пахнет снег в декабре. Том слушал с жадным вниманием. Он задавал вопросы — о факультетах, о привидениях, о профессорах. Иногда улыбался — той неуверенной, ещё не привыкшей улыбкой, которая появлялась всё чаще. — А ты? — спросил Гарри однажды. — Ты ничего не помнишь, но... что ты чувствуешь? Когда смотришь на это место? Том задумался. Его пальцы перебирали край одеяла. — Странно, — сказал он наконец. — Будто я должен здесь быть. Будто это место... моё. Но в то же время я чувствую, что оно отвергает меня. Стены смотрят на меня с подозрением. Картины отворачиваются, когда я прохожу. Однажды портрет женщины назвал меня... нехорошим словом. — Хогвартс помнит, — тихо сказал Гарри. — Он чувствует магию. Он знает, что здесь происходило. — Что происходило? — Том поднял голову. Гарри помолчал. Он смотрел в тёмные глаза напротив и чувствовал, как правда жжёт изнутри. Но не сейчас. Не сегодня. — Многое, — сказал он. — Но это не важно. Важно то, что ты здесь сейчас. Том не настаивал. Но Гарри видел, как его пальцы сжали одеяло сильнее. И чувствовал, как внутри Тома растёт вопрос, который он пока не решается задать. *** Сегодня Том был другим. Он не улыбнулся, когда Гарри вошёл. Он сидел на кровати, обхватив голову руками, и его плечи были напряжены так, что казались каменными. Связь билась тревожно, неровно. Гарри чувствовал горечь, пропитавшую всё существо Тома, чувствовал запах чужих слёз и злости, которые въелись в одежду, в кожу, в саму душу. — Что случилось? — Гарри подошёл ближе, скидывая мантию. — Сегодня приходила женщина, — голос Тома был глухим, мёртвым. — Она потеряла сына. На войне. Она кричала на меня, плевала, говорила, что я монстр и что моё место — в Азкабане. Гарри сел рядом. Он чувствовал, как внутри него поднимается знакомая злость — на эту женщину, на охрану, которая пропустила её, на всех, кто не мог оставить Тома в покое. — Охрана должна была... — Охрана пропустила, — Том поднял голову. Его глаза были сухими, но в них было что-то, что Гарри не мог вынести. Не боль. Что-то похуже. Привычка. — Она сказала, что я убил её сына. Что я уничтожил её семью. Что я чудовище, которое не заслуживает даже смерти. — Том... — Она права, — голос Тома был спокоен. Слишком спокоен. — Я знаю, что она права. Все эти люди... они ненавидят меня не просто так. Я чувствую это. Внутри меня есть что-то... тёмное. Даже если я не помню, оно там есть. Я чувствую его ночью. Оно шепчет. Оно говорит, что я сильный. Что я могу всё. Что я должен править. Гарри почувствовал, как кровь стынет в жилах. — Что оно говорит? — спросил он. — Оно говорит, что все эти люди — ничто, — Том смотрел в стену, и его лицо было белым, как полотно. — Что они не заслуживают жить. Что они умрут, и я буду смеяться над их трупами. — Ты хочешь этого? — голос Гарри был твёрже, чем он себя чувствовал. Том медленно повернул голову. В его глазах было что-то, чего Гарри никогда не видел. Ужас. Чистый, животный ужас перед самим собой. — Нет, — прошептал он. — Боже, нет. Я не хочу. Но это внутри меня. Это часть меня. Я не знаю, как от этого избавиться. Я не знаю, смогу ли я быть кем-то другим. Гарри смотрел на него и чувствовал, как связь между ними натягивается до предела. Он чувствовал тьму, о которой говорил Том — холодную, голодную, древнюю. Но он чувствовал и другое — отчаянное сопротивление, страх, желание быть лучше, быть другим. — Ты не монстр, — сказал Гарри. — Ты не знаешь этого, — голос Тома был тихим, но твёрдым. — Знаю, — Гарри протянул руку и коснулся его запястья. Кожа Тома была ледяной, и под пальцами бился пульс — быстрый, неровный, как у загнанного зверя. — Монстры не боятся того, что они могут быть монстрами. Монстры не спрашивают, заслуживают ли они второго шанса. Том смотрел на его руку. Затем медленно поднял глаза. — Почему ты так уверен во мне? Гарри не ответил. Вместо этого он сделал то, что хотел сделать с самого первого визита. Он протянул вторую руку и обнял Тома. Том замер. Всё его тело напряглось, будто он не понимал, что происходит. Будто никто никогда не делал этого раньше. — Что ты... — прошептал он. — Я здесь, — сказал Гарри. — Я рядом. И он почувствовал, как что-то ломается в Томе. Сначала дрожь — мелкая, неконтролируемая. Потом его руки медленно поднялись и вцепились в мантию Гарри с такой силой, будто он боялся, что тот исчезнет. А потом он прижался — всем телом, всем существом, уткнувшись лицом в плечо Гарри, и выдохнул. Этот выдох был самым искренним звуком, который Гарри когда-либо слышал. В нём было всё — страх, боль, одиночество, надежда. Связь между ними вспыхнула. Гарри чувствовал всё. Каждый удар сердца Тома, каждое дыхание, каждую дрожь, пробегающую по его телу. Он чувствовал холод, который был внутри Тома — тот самый холод, который тот называл тьмой. Но он чувствовал и другое — тепло, которое разгоралось сейчас, в этом объятии, маленькое, хрупкое, но живое. — Я чувствую тебя, — прошептал Том в его плечо. — Твоё сердце. Оно бьётся в такт с моим. Твоё дыхание. Твой запах. Ты пахнешь... домом. Тем, чего у меня никогда не было. Гарри сжал его крепче. Он чувствовал, как пальцы Тома впиваются в его спину, как его тело дрожит, как слёзы — Гарри чувствовал их, хотя они были беззвучными — пропитывают его мантию. — Я никуда не уйду, — сказал Гарри. — Слышишь? Я обещаю. — Не обещай, — голос Тома был прерывистым. — Все обещают. Никто не держит слово. — Я держу. Том поднял голову. Его лицо было мокрым, глаза красными, но в них не было стыда. Только что-то, что Гарри не мог назвать. Что-то, что заставило его сердце биться быстрее. — Почему? — спросил Том в который раз. — Почему ты не бросаешь меня? Почему ты здесь? Гарри посмотрел в эти глаза — чёрные, глубокие, отражающие лунный свет, — и понял, что не может больше лгать. Не этому мальчику, который впервые в жизни, возможно, держался за кого-то не из страха, а из надежды. — Потому что мы связаны, — сказал он. — Не так, как я думал раньше. Не как враги. Не как палач и жертва. Я чувствую тебя, Том. Каждый твой вздох. Каждый удар твоего сердца. Когда тебе больно, мне больно. Когда ты боишься, я чувствую твой страх. И когда ты счастлив — я чувствую это так же ясно, как своё собственное дыхание. Том замер. Его пальцы на спине Гарри ослабили хватку, но он не отстранился. — Ты чувствуешь... всё? — прошептал он. — Всё, — подтвердил Гарри. — И я не знаю, что это. Не знаю, почему это произошло. Но я знаю, что не хочу, чтобы это прекращалось. Ты — часть меня, Том. Так же, как я — часть тебя. Том смотрел на него долго. Затем его губы изогнулись в улыбке — не той кривой, неуверенной, а настоящей. Тёплой. Живой. — Это пугает, — сказал он. — Знаю. — Но мне нравится, — Том снова прижался к нему, и Гарри почувствовал, как его сердце бьётся ровно, спокойно. В такт с его собственным. — Мне нравится чувствовать тебя. Чувствовать, что я не один. Гарри обнял его крепче и закрыл глаза. Связь пульсировала ровно, тепло разливалось по груди, и впервые за много лет он чувствовал себя... цельным. Они сидели так долго. Минуты, часы — Гарри не знал. Он чувствовал только тепло тела Тома, его дыхание, его сердце. Он чувствовал, как уходит холод, как тьма отступает, как на её месте расцветает что-то новое. — Гарри, — голос Тома был сонным. — Мм? — Не уходи сегодня. Пожалуйста. Гарри открыл глаза. За окном начинался рассвет, но он не чувствовал усталости. — Не уйду, — сказал он. Том кивнул, уткнувшись ему в плечо. Через несколько минут его дыхание выровнялось — он уснул. Впервые за всё время — спокойно, без напряжения, без страха. Гарри сидел, обнимая его, и чувствовал, как связь между ними пульсирует ровно, спокойно, удовлетворённо. Он смотрел на рассвет, пробивающийся сквозь окна больничного крыла, и думал о том, что его жизнь только что разделилась на «до» и «после». Он не знал, что будет дальше. Не знал, как защитить Тома, как объяснить свою связь с ним, как жить с правдой, которую он скрывает ото всех. Но сейчас, чувствуя ровное дыхание Тома, чувствуя, как его сердце бьётся в такт с его собственным, он знал одно: он не отпустит. Никогда. *** Утро того же дня. Гарри вернулся в гостиную Гриффиндора на рассвете. Рон спал, Гермиона сидела у камина с чашкой чая и ждала. — Гарри, нам нужно поговорить, — сказала она, и в её голосе было что-то, от чего у Гарри похолодело внутри. Она выглядела так же, как перед тем, как раскрывала очередную тайну в библиотеке. — О чём? — О Томе Реддле, — она огляделась и понизила голос. — Я нашла кое-что в книгах. О крестражах. О том, как они работают. Гарри заставил себя сохранять спокойствие, хотя внутри всё оборвалось. — Я думал, мы уже всё знаем о крестражах. — Мы знали, — Гермиона нахмурилась. — Но потом появился он. И это... это не укладывается в логику. Если был восьмой крестраж, почему он не уничтожил его? Почему тело переродилось именно таким? И где был этот крестраж все эти годы? — Может, он спрятал его так хорошо, что даже сам забыл, — Гарри попытался улыбнуться. Улыбка вышла натянутой. — Нет, — Гермиона покачала головой. — Я думала об этом. Дамблдор говорил, что создание крестража требует убийства. Восьмой крестраж означал бы восьмое убийство. Но мы знаем все его известные убийства. Не сходится. — Тогда, может, он создал его случайно? Гермиона замерла. Её глаза расширились. — Это возможно. Если магия была нестабильна... если душа уже была настолько разорвана, что очередное убийство могло создать крестраж без намерения... Она замолчала, и Гарри увидел, как кусочки головоломки встают на место в её голове. — Гарри... — медленно сказала она. — В ту ночь, когда Волан-де-Морт напал на тебя... он уже создал несколько крестражей. Его душа была нестабильна. А когда он произнёс Аваду... — Гермиона, — перебил её Гарри. — Не надо. — ...часть его души могла отделиться и прикрепиться к единственному живому существу в комнате. — Она смотрела на него с ужасом. — Гарри. Ты был крестражем. Тишина повисла между ними. Гарри смотрел на подругу и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Она поняла. Конечно, она поняла. Она всегда всё понимала. — Был, — сказал он тихо. — Прошедшее время. — Что значит «был»? — голос Гермионы дрогнул. — Если он всё ещё жив, если он переродился... значит, крестраж не был уничтожен. Значит, он до сих пор... — Нет, — Гарри схватил её за руку. — Нет, Гермиона. Слушай меня. Когда Волан-де-Морт использовал против меня Аваду в Запретном лесу... он уничтожил свой собственный крестраж. Во мне. Я видел это. Я был в Кингс-Кросс. Я видел Дамблдора. Всё кончилось там. — Но тогда как... — Я не знаю, — солгал Гарри. — Может, он создал другой крестраж раньше, о котором мы не знали. Может, это какая-то другая магия. Но я больше не крестраж. Этого не может быть. Он смотрел ей в глаза и надеялся, что она поверит. Что она не пойдёт дальше. Что она оставит это. Гермиона молчала долго. Затем медленно кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Хорошо. Я верю тебе. Но в её глазах оставалось сомнение. *** Та же ночь. Гарри пришёл к Тому позже обычного. Он всё ещё думал о разговоре с Гермионой, о том, как близка она была к правде. О том, что будет, если правда выйдет наружу. Том встретил его молча. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и не повернулся, когда Гарри скинул мантию. Гарри чувствовал это сразу — холод. Не физический. Внутренний. Тот самый холод, который он чувствовал в Томе в первый раз. Холод одиночества, ненужности, пустоты. — Ты сегодня поздно, — сказал Том. Голос был ровным, но Гарри чувствовал, что скрывается за этим спокойствием. Боль. Страх. И холод. — Были дела. — Дела, — Том хмыкнул. — Ты весь день избегал меня. Я чувствовал. Связь стала слабее. Гарри сел на стул у кровати. Между ними было расстояние — впервые за все визиты. И он чувствовал, как это расстояние причиняет боль Тому. Как холод внутри него усиливается с каждым футом, разделяющим их. — Мне нужно было подумать. — О чём? — О том, что будет дальше. О том, что с тобой делать. Том медленно повернул голову. В темноте его глаза блестели — не угрожающе, а как-то отстранённо. Мёртво. Гарри почувствовал, как внутри него что-то сжимается от этого взгляда. — И что ты решил? — Я не знаю, — честно сказал Гарри. — Тебя не могут держать здесь вечно. Рано или поздно встанет вопрос о твоём будущем. Орден хочет суда. Многие хотят Азкабана. — А ты? — Я хочу... — Гарри замолчал. Что он хотел? Защитить Тома. Дать ему шанс. Но как? Как защитить человека, которого весь мир ненавидит? — Я не знаю, — повторил он. Том сел. Его движения были медленными, осторожными. Гарри чувствовал, как холод внутри него становится плотнее, тяжелее. Будто Том замораживал себя изнутри, чтобы не чувствовать боли. — Ты можешь уйти, — сказал он тихо. — Прекратить приходить. Сказать им, что я не твоя проблема. И все будут счастливы. — А ты? Том замолчал. Его пальцы сжали одеяло так, что костяшки побелели. Гарри чувствовал, что происходит внутри него. Он чувствовал, как Том хочет сказать «я справлюсь», как он хочет сделать вид, что ему всё равно. Но он не мог. Связь не позволяла лгать. — Мне было холодно сегодня, — вдруг сказал Том. Его голос дрогнул. — Не здесь. Внутри. Когда ты не приходил, когда я чувствовал, что ты меня избегаешь... холод вернулся. Тот самый, который был до того, как я проснулся. До того, как я тебя увидел. Гарри замер. — Я лежал и думал, что, может быть, всё это было ошибкой, — продолжал Том, глядя в стену. — Может быть, я тебе приснился. Может быть, ты понял, что я не стою того, чтобы рисковать. Может быть, ты просто... забыл. — Я не забыл, — голос Гарри прозвучал глухо. — Я знаю, — Том медленно повернул голову. В его глазах не было обиды. Только что-то, что было хуже. Привычка. Привычка быть ненужным. — Я чувствовал, что ты думаешь. Что ты сомневаешься. Что ты где-то далеко. И холод становился сильнее. Я пытался согреться, но ничего не помогало. Я закрывал глаза и пытался почувствовать тебя, тот запах... запах дома. Но что-то не давало мне. Будто стена между нами выросла. Гарри встал. Он не мог больше сидеть на расстоянии, чувствуя этот холод, чувствуя, как Том замерзает изнутри. — Я хотел прийти раньше, — сказал он, подходя к кровати. — Но я боялся. — Чего? — Что если я приду, то не смогу уйти. Что если я выберу тебя, то потеряю всё остальное. Что если я... — Если ты что? — Том смотрел на него снизу вверх, и в его глазах впервые за этот вечер появилось что-то живое. — Если я признаю, что ты для меня важнее, чем я готов себе признаться, — выдохнул Гарри. Он сел на кровать и, не думая больше, протянул руки. Том не двинулся, но Гарри чувствовал, как его сердце забилось быстрее. Он обнял его — крепко, почти отчаянно, прижимая к себе, чувствуя, как холод отступает под теплом его тела. Том замер на секунду. А потом его руки обхватили Гарри в ответ, и он прижался так сильно, будто хотел стать частью его. Будто боялся, что если отпустит, то холод вернётся навсегда. — Не уходи, — прошептал Том. — Пожалуйста. Я знаю, что не имею права просить. Я знаю, кто я. Но когда ты рядом... холод уходит. Я чувствую тепло. Я чувствую, что живу. Гарри чувствовал всё. Каждый удар его сердца, каждое дыхание, каждую дрожь. Он чувствовал, как внутри Тома борется тьма и свет, как холод отступает под натиском тепла, как страх сменяется надеждой. — Я не уйду, — сказал Гарри. — Я обещаю. — Ты уже обещал. — И я сдержу слово. Том поднял голову. Его лицо было близко — слишком близко. Гарри видел каждую ресницу, каждую тень под глазами, каждую трещинку на губах. Он чувствовал его дыхание на своей коже, чувствовал, как связь между ними пульсирует в унисон с сердцами. — Если ты уйдёшь, — тихо сказал Том, — я не выживу. Не потому, что они меня убьют. Потому что во мне не останется ничего, ради чего стоит жить. Гарри провёл рукой по его волосам — мягким, тёмным, пахнущим чем-то сладким и горьким одновременно. Он чувствовал, как Том тает под его прикосновением, как холод окончательно отступает, уступая место чему-то новому. — Ты не один, — сказал Гарри. — Слышишь? Никогда больше не будешь один. — Скажи это ещё раз, — попросил Том, закрывая глаза. — Пожалуйста. — Ты не один. Том выдохнул. Весь — облегчение, надежда, страх, что это сон. Гарри чувствовал это всё, чувствовал, как тепло разливается по груди Тома, согревая его изнутри. — Я чувствую твоё сердце, — прошептал Том. — Оно бьётся в такт с моим. Когда ты здесь, я чувствую, что я... настоящий. Что я существую. — Ты существуешь, — Гарри сжал его крепче. — Ты здесь. Ты живой. И ты не тот, кем был. Ты можешь быть кем захочешь. — Я хочу быть тем, кто тебе нужен, — сказал Том. — Я хочу быть тем, кто заслуживает того, чтобы его не бросали. Гарри закрыл глаза. Связь пульсировала ровно, тепло разливалось по телу, и он чувствовал, как что-то меняется внутри него. Что-то важное. Что-то, что он не мог назвать, но что было самым настоящим из всего, что он когда-либо чувствовал. — Ты уже, — сказал он. — Ты уже заслуживаешь. Они сидели так долго. Гарри чувствовал, как дыхание Тома выравнивается, как его сердце бьётся спокойно, ровно. Он чувствовал, как холод окончательно уходит, как на его месте расцветает что-то тёплое, живое, настоящее. За окном начинался рассвет. — Гарри, — голос Тома был сонным. — Мм? — Ты сказал, что мы часть друг друга. Это правда? — Правда. — Тогда что бы ни случилось... мы справимся. Вместе. Гарри открыл глаза и посмотрел на рассвет, окрашивающий небо в розовый и золотой. Он чувствовал тепло Тома, его дыхание, его сердце. Он чувствовал, что впервые за много лет не один. — Вместе, — сказал он. И это было самое честное слово, которое он когда-либо произносил.