Восьмая часть души.

Снейп не вернулся. Прошло полчаса после того, как он вышел. Гарри, Рон и Гермиона стояли в палате, не зная, что делать. Том сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел в окно. Он не оборачивался, не задавал вопросов, не требовал внимания. — Ну и что теперь? — спросил Рон. Его голос был глухим, безжизненным. — Мы должны... работать, — Гермиона открыла блокнот, но её руки дрожали. — Надзираем за чем? — Рон усмехнулся. — Он сидит и смотрит в окно. — Он может говорить, — сказала Гермиона. — Мы можем задавать вопросы. О том, что он помнит. О том, что чувствует. — Исследования, — Рон повторил слово, будто пробуя его на вкус. — Мы теперь учёные. — Мы делаем то, что должны, — голос Гермионы стал твёрже. Она посмотрела на Тома. Тот всё так же смотрел в окно, не оборачиваясь. И в этой неподвижности было что-то, что заставило её замереть. — Мистер Реддл, — сказала она. — Нам нужно задать вам несколько вопросов. Том медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по Гермионе, по Рону, по Гарри — и остановился на ней. — Хорошо, — сказал он. — Вы помните что-нибудь о том, что было до того, как вы проснулись? — Нет, — ответил Том. — Совсем ничего? — Я помню тьму, — Том помолчал. — И холод. И... что-то, что тянуло меня. Как будто я был частью чего-то, а потом перестал. Гермиона записала. Её рука дрожала. — А после того, как вы проснулись? Вы помните, что чувствовали? — Страх, — сказал Том. — Я не знал, где я. Не знал, кто я. Люди смотрели на меня так, будто я... будто я был чем-то ужасным. — Вы чувствовали это? Их отношение? — Да, — Том опустил глаза. — Я чувствовал ненависть. И боль. Я не знал, за что, но я чувствовал. Гермиона записала. Её пальцы сжали блокнот так, что побелели костяшки. — А сейчас? Что вы чувствуете сейчас? Том посмотрел на неё. В его глазах было что-то, что заставило Гермиону замереть. — Я чувствую, что вы боитесь меня, — сказал он. — Вы прячете это, но страх есть. Вы потеряли кого-то, и вы боитесь, что я могу сделать это снова. Гермиона побледнела. Она открыла рот, чтобы сказать что-то, но не смогла. Перед глазами вдруг вспыхнули лица — Колин Криви, который всегда ходил с фотоаппаратом. Лаванда Браун, которая смеялась так звонко. Фред, который был душой любой компании. Они были здесь, в этой палате, смотрели на неё из-за спины Тома, и она не могла их прогнать. Рон шагнул вперёд. Его лицо было белым, глаза горели. — Ты не имеешь права, — сказал он. — Ты не имеешь права говорить о тех, кого мы потеряли. — Я знаю, — Том поднял голову. — Я не хотел... — Ты не хотел? — Рон почти кричал. — Ты не хотел убивать? Ты не хотел разрушать жизни? Ты не хотел быть тем, кем ты был? — Рон, — Гарри положил руку ему на плечо. — Хватит. — Нет, — Рон оттолкнул его. — Он должен знать. Он должен знать, что он сделал. Что он убил. Что он уничтожил. — Я знаю, — голос Тома был тихим, но твёрдым. — Я знаю, что я сделал. Я не помню, но я знаю. И я... я не могу это исправить. — Ты не можешь, — Рон шагнул к нему. — Ты никогда не сможешь. Твои руки в крови, и никакое "я не помню" не смоет её. — Рон! — Гарри схватил его за плечо и развернул к себе. — Остановись. Рон смотрел на него. Его глаза были красными, лицо мокрым от слёз. — Я не могу, — прошептал он. — Я не могу смотреть на него и не видеть Фреда. — Я знаю, Рон, — Гарри сжал его плечо. Он хотел сказать что-то ещё. Хотел сказать, что понимает, что сам потерял стольких, что знает эту боль. Он открыл рот, чтобы продолжить, но его взгляд упал на Тома. Том сидел на кровати, сжавшись. Он не смотрел на них. Он смотрел в пол, и его плечи были напряжены, пальцы вцепились в одеяло. Он был таким маленьким, таким беззащитным, таким потерянным. Связь дёрнулась. Гарри почувствовал его боль — не физическую, ту, что глубже. Том слышал каждое слово. Он впитывал их, как губка, и они оставались внутри, отравляя всё, что он пытался построить за эти недели. Гарри замолчал. Он посмотрел на Рона, потом снова на Тома. — Я знаю, — повторил он. — Но я всё равно здесь. Рон замер. Он проследил за взглядом Гарри, посмотрел на Тома. На его сжатые плечи, на опущенную голову, на дрожащие пальцы. Боль, которую он чувствовал, вдруг стала острее, но другой. — Я... — Рон замолчал. Он не знал, что сказать. — Может, хватит на сегодня, — сказала Гермиона. — Нам нужно... нам нужно побыть одним. Гарри посмотрел на неё. На её бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на дрожащие руки. — Ты права, — сказал он. — Идите. Отдохните. — А ты? — спросила Гермиона. — Я посижу с ним, — Гарри посмотрел на Тома. — Потом приду. Гермиона хотела что-то сказать, но передумала. Она взяла Рона за руку и вывела его из палаты. У двери она остановилась. — Гарри, — сказала она. — Мы... мы будем ждать. — Я знаю, — сказал Гарри. — Я приду. Она кивнула и вышла. Дверь закрылась. В палате стало тихо. Том сидел на кровати, Гарри стоял у двери. Связь пульсировала ровно, но в ней было что-то новое — глухая, давящая тяжесть, которая не отпускала. — Твои друзья, — сказал Том. — Они устали. — Да, — сказал Гарри. — Они потеряли много. — Из-за меня. — Из-за того, кем ты был. Том повернул голову. Его лицо было бледным, глаза пустыми. — Какая разница? — спросил он. Гарри не знал, что ответить. — Ты идёшь? — спросил Том. — Да, — Гарри помедлил. — Я должен... они нуждаются во мне. — Я знаю, — Том отвернулся к окну. — Иди. Гарри хотел сказать что-то ещё. Что-то, что могло бы объяснить, почему он уходит. Почему не остаётся. Почему не может быть сразу с ними и с ним. Но слова застряли в горле. — Я вернусь, — сказал он. Том не ответил. Гарри вышел. Связь дёрнулась — не больно, но странно. В ней появился оттенок, которого раньше не было. Не тревога, не боль. Что-то тянущее, щемящее. Тоска. *** Гарри нашёл Рона и Гермиону в пустом классе на третьем этаже. Они сидели на подоконнике, молчали, и их лица были бледными. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены в оранжевый. — Вы как? — спросил Гарри, садясь рядом. — Нормально, — сказал Рон. — Ты врёшь, — Гарри посмотрел на него. — Вы оба врёте. Гермиона подняла голову. Её глаза были красными, но она держалась. — Мы не знаем, как это делать, — сказала она. — Быть рядом с ним. Смотреть на него. Знать, что он сделал, и не ненавидеть. — Ты не должна не ненавидеть, — сказал Гарри. — Ты должна просто... быть. — Легко сказать, — Рон покачал головой. Они замолчали. Тишина была тяжёлой, но не враждебной. — Ты странный в последнее время, — сказал Рон. Гарри поднял голову. — Что ты имеешь в виду? — Ты... отдаляешься, — Рон смотрел на него. — Мы не знаем, что происходит у тебя в голове. Мы не знаем, что ты чувствуешь. Мы просто... мы видим, как ты уходишь куда-то, где мы не можем быть. Гарри сжал кулаки. — Я не отдаляюсь, — сказал он. — Ты уходишь ночью, — тихо сказала Гермиона. — Мы знаем. Мы не спрашивали, но мы знаем. Гарри замер. — Мы не знаем, куда ты ходишь, — продолжила Гермиона. — Мы не знаем, что ты делаешь. Но мы знаем, что ты уходишь. И мы... мы хотим знать почему. — Я... — Гарри замолчал. — Ты не обязан говорить, — сказал Рон. — Но мы хотим знать. Мы хотим понять. Потому что мы видим, как тебя это разрывает. Мы видим, как ты возвращаешься под утро, и ты... ты другой. — Какой? — спросил Гарри. — Уставший, — сказала Гермиона. — Но спокойный. Как будто ты там, куда уходишь, находишь что-то, чего не можешь найти здесь. Гарри смотрел на них. На их бледные лица, на их усталые глаза, на их сжатые руки. Они пытались. Для него. — Я не могу сказать, — сказал он. — Не сейчас. Я... я не готов. Рон и Гермиона переглянулись. — Тогда мы будем ждать, — сказал Рон. — Ждать? — Гарри удивился. — Мы друзья, — Рон усмехнулся. — Мы всегда ждали друг друга. Вспомни, сколько раз я не говорил тебе того, что должен был. Сколько раз Гермиона скрывала то, что знала. — Ты прав, — тихо сказала Гермиона. — Мы не всегда были честны друг с другом. Но мы всегда были рядом. Она посмотрела на Гарри, и в её глазах было что-то, чего он не видел раньше. Не жалость. Не тревогу. Что-то большее. — Мы уже не просто друзья, Гарри, — сказала она. — Мы... мы семья. Мы прошли через всё вместе. И мы пройдём и через это. — Вместе, — добавил Рон. — Как всегда. Гарри почувствовал, как что-то сжимается в горле. — Вы... вы не злитесь? — спросил он. — На то, что я не говорю? — Злимся, — честно сказал Рон. — Но мы справимся. Потому что ты — это ты. И если тебе нужно время... мы подождём. — Сколько нужно, — добавила Гермиона. Гарри смотрел на них. На Рона, который был с ним с первого дня, который потерял брата, но всё ещё был здесь. На Гермиону, которая всегда знала больше, чем говорила, которая всегда была готова ждать, пока он сам найдёт слова. — Спасибо, — сказал он. — Это... это много значит. — Знаем, — Рон усмехнулся. — Мы же семья. Гермиона улыбнулась. Устало, но искренне. Они сидели на подоконнике, смотрели, как солнце садится за окном, и молчали. Тишина была тёплой, уютной, такой, какая бывает только между теми, кто прошёл через всё вместе. Гарри чувствовал, как связь пульсирует в груди. Том ждал. Он всегда ждал. Но сейчас, здесь, с Роном и Гермионой, Гарри чувствовал, что он не один. Что есть те, кто будет ждать столько, сколько нужно. Что есть дом, который не разрушить. Он не знал, как быть. Не знал, как выбрать между ними. Но он знал одно: он не может бросить ни тех, ни других. И, может быть, это и есть семья. Не выбор. Не лёгкость. А умение быть рядом, даже когда не понимаешь. *** Снейп не спал. Он сидел в своей лаборатории в подземельях Хогвартса, окружённый книгами — старыми, пыльными, пережившими войну. Он перерыл библиотеку, нашёл то, что осталось от запретной секции, вытащил из тайников то, что другие не смогли бы найти. Он искал ответ. Прошло несколько дней с момента собрания. Снейп наблюдал. За Томом Реддлом, который был слишком спокоен для человека, не помнящего себя. За Гарри Поттером, который был слишком напряжён для человека, победившего Тёмного Лорда. За связью, которая, казалось, тянулась между ними — тонкая, невидимая, но ощутимая. Снейп не знал, что это. Не знал, откуда она взялась. Но он знал, что она есть. Он перелистывал страницы старого фолианта, найденного в руинах библиотеки. О природе души и её разделении, — гласил титул. Книга была написана в шестнадцатом веке магом, который изучал то, что позже назовут крестражами. «Когда душа разделена, — писал он, — части её тянутся друг к другу, как вода к воде. Даже уничтоженная, даже рассеянная, она ищет способ воссоединиться. И если одна часть находила пристанище в живом сосуде, связь между ними становится нерушимой. Она не зависит от памяти. Не зависит от воли. Она есть. И будет всегда». Снейп закрыл книгу. Он думал о Гарри Поттере — мальчике, который выжил. Мальчике, который нёс в себе что-то, чего не должен был нести. Мальчике, который уничтожил это и остался жив. Но связь осталась. Снейп видел её. В том, как Гарри смотрел на Тома. В том, как он защищал его. В том, как он стоял между ним и Снейпом, когда тот слишком давил. Связь была. И она была сильнее, чем он предполагал. Он встал, подошёл к полке, взял другую книгу. Ритуалы воссоединения и их последствия. Он раскрыл её на первой странице и начал читать. Он найдёт ответ. Он должен был найти. Но пока у него были только подозрения. Только наблюдения. Только чувство, что Гарри Поттер причастен к этому больше, чем хочет показывать. Снейп будет ждать. Он умел ждать. Как и всегда. *** Ночью Гарри снова пришёл к Тому. Он шёл по тёмным коридорам, и связь вела его, как нить. Не потому, что Том звал. Потому что Гарри сам хотел быть здесь. Потому что день, проведённый с друзьями, не стёр того, что было между ними. Охрана у дверей спала. Гарри проскользнул внутрь и скинул мантию. Том не спал. Он сидел на кровати, смотрел в окно, и луна освещала его лицо. Но в его позе было что-то новое. Он не сжимался, не прятался. Он сидел прямо, плечи расправлены, руки спокойно лежат на коленях. — Ты пришёл, — сказал он, не оборачиваясь. — Я обещал, — Гарри сел рядом. Том повернул голову. В его глазах не было той мягкости, к которой Гарри привык. Они были твёрже, спокойнее. В них появилось что-то, чего Гарри боялся увидеть. — Твои друзья? — спросил Том. — Они в порядке, — Гарри помолчал. — Насколько это возможно. — Они ненавидят меня, — сказал Том. Это был не вопрос. — Они ненавидят того, кем ты был. — Я думал об этом, — Том смотрел на него. — О том, кем я был. О том, что я сделал. Гарри почувствовал, как внутри всё сжимается. — И что ты решил? — спросил он. — Я не знаю, — Том отвернулся к окну. — Я не помню. Но я чувствую. Иногда. Воспоминания приходят не целиком. Обрывки. Крики. Смех. Зелёный свет. И... чувство. — Какое чувство? Том замолчал. Его пальцы сжались в кулаки. — Власть, — сказал он. — Я чувствую власть. Когда вспоминаю, я чувствую, что мне это нравилось. Что я хотел больше. Что я... — он замолчал, и его голос дрогнул. — Что я был сильным. Гарри смотрел на него. Связь пульсировала тревожно, больно. — Ты не хочешь этого, — сказал он. — Я не знаю, чего я хочу, — Том повернулся к нему. В его глазах боролись два огня — страх и что-то тёмное, глубокое, древнее. — Я хочу быть сильным. Я хочу, чтобы меня боялись. Я хочу... — он замолчал, сжав зубы. — Я хочу, чтобы они заплатили. — Кто? — спросил Гарри. — Все, — голос Тома стал холодным. — Те, кто смотрит на меня как на монстра. Те, кто ненавидит меня за то, чего я не помню. Те, кто хочет моей смерти. Он встал. Его движения были плавными, уверенными. Не теми, к которым привык Гарри. Он подошёл к окну, и луна осветила его лицо — бледное, острое, красивое. И в этом лице было что-то, что заставило Гарри вспомнить другой раз, другую комнату, другого Тома. — Я не хочу быть жертвой, — сказал Том. — Я не хочу сидеть здесь и ждать, пока они решат мою судьбу. Я хочу... я хочу быть тем, кто решает. Гарри встал. — Ты не тот, кем был, — сказал он. — А кто я? — Том повернулся к нему. — Ты говоришь, что я другой. Но я чувствую это. Внутри. Тьму. Она говорит мне, что я сильный. Что я могу всё. Что эти люди — ничто. — Ты не веришь в это, — Гарри шагнул к нему. — Я хочу верить, — голос Тома дрогнул. — Я хочу быть сильным. Я хочу, чтобы они боялись меня так же, как я боюсь их. — Ты боишься? Том посмотрел на него. В его глазах тьма отступила, открывая то, что было под ней. Страх. Настоящий, животный страх. — Я боюсь, — прошептал он. — Я боюсь, что стану им. Я боюсь, что тьма вернётся. Я боюсь, что я... что я хочу этого. Гарри подошёл ближе. Он чувствовал, как связь пульсирует, как тепло в груди борется с холодом, который исходил от Тома. — Ты не станешь, — сказал он. — Откуда ты знаешь? — Том почти кричал. — Откуда ты знаешь, что я сильнее? Что я смогу устоять? — Потому что ты боишься, — Гарри взял его за плечи. — Потому что ты спрашиваешь. Потому что ты не хочешь быть им. Это и есть сила, Том. Не власть. Не страх. А умение выбирать. Том смотрел на него. В его глазах тьма и свет боролись, перекатывались, как ртуть. — А если я выберу не то? — прошептал он. — Если я не смогу? — Тогда я буду рядом, — Гарри сжал его плечи. — Я напомню. Я не дам тебе упасть. Том стоял, глядя на него. Его плечи опустились, напряжение ушло. — Ты говоришь такие вещи, — прошептал он. — И я хочу в них верить. — Верь, — сказал Гарри. Том смотрел на него долго. Затем кивнул. — Я попробую, — сказал он. Он сел на кровать, обхватив колени руками. Гарри сел рядом. Они сидели молча, смотрели на луну, и связь пульсировала ровно, спокойно. — Гарри, — сказал Том. — Да? — Ты сказал, что будешь рядом. Всегда? — Всегда, — ответил Гарри. Том кивнул. Медленно. Устало. — Тогда я буду ждать, — сказал он. *** Снейп закрыл последнюю книгу. Он сидел в своей лаборатории, окружённый грудами пергамента, и чувствовал, как усталость давит на плечи. Он нашёл многое. О природе души. О крестражах. О связи между создателем и сосудом. Но он не нашёл ответа. Он знал, что Гарри Поттер был причастен. Знал, что связь между ним и Томом Реддлом существует. Знал, что она сильнее, чем любая магия, которую он знал. Но он не знал, что с этим делать. Снейп встал, подошёл к окну. Луна светила над Хогвартсом, заливая замок серебристым светом. Где-то там, в больничном крыле, сидел Том Реддл. А где-то в гостиной Гриффиндора — Гарри Поттер. И между ними была нить. Тонкая, невидимая, нерушимая. Снейп будет наблюдать. Будет ждать. Будет искать. Как и всегда.