Восьмая часть души.

Гарри решил, что ему нужно отдохнуть. Не от Тома. От всего. От напряжения, которое накапливалось днями, от тяжести, которая давила на грудь каждый раз, когда он думал о том, что происходит. Он сказал себе, что это всего на один вечер. Всего на несколько часов. Он посидит с друзьями в гостиной Гриффиндора, как раньше. Посмеётся. Забудет на время о связи, которая пульсирует в груди, о мальчике с тёмными глазами, который ждёт его каждую ночь. — Ты сегодня с нами? — спросила Гермиона, когда Гарри спустился в гостиную. В её голосе было что-то, похожее на надежду. — А то, — Гарри плюхнулся в кресло рядом с Роном. — Куда ж вы без меня? Рон не смотрел на него. Он сидел у камина, сжимая в руках кружку с чаем, и его лицо было напряжённым. Гарри помнил это выражение — Рон всегда так смотрел, когда хотел что-то сказать, но не знал, как. — Ты сегодня странный, — сказал Гарри, толкая его локтем. — Обычно ты молчишь только когда проигрываешь в шахматы. — Я не проигрываю, — буркнул Рон. — Я анализирую. — Ты анализируешь уже полчаса, — Гермиона отложила книгу и посмотрела на него с улыбкой. — Признайся, ты просто не можешь найти ход. — Могу, — Рон нахмурился. — Просто... — он замолчал, переставил фигуру, и его лицо просветлело. — Вот! Мат! — Это был не мат, — сказала Гермиона, наклоняясь к доске. — Ты забыл, что ладья... — Оставь, — Рон отодвинул доску. — Я выиграл. — Ты проиграл, — вздохнула Гермиона. — Как всегда. — Эй, — Рон возмутился, и в его голосе появились привычные нотки. — Я выигрывал у тебя в прошлый раз! — Ты выигрывал, потому что я дала тебе выиграть. — Дала выиграть? — Рон вскочил. — Гермиона, ты не даёшь выиграть никому. Ты даже в камушки играешь так, будто от этого зависит судьба мира. — А ты играешь так, будто тебе всё равно, — парировала она. — Поэтому я и выигрываю. — Потому что ты жульничаешь! — заявил Рон, и Гарри рассмеялся. Смех вырвался сам собой — искренний, лёгкий, такой, каким он не смеялся уже давно. Рон посмотрел на него, и его лицо смягчилось. Гермиона улыбнулась. — Смотрите, — сказала она, — Гарри смеётся. Значит, конец света отменяется. — Очень смешно, — Гарри покачал головой. — Просто вы оба ведёте себя так, будто ничего не изменилось. — А ничего и не изменилось, — Рон сел обратно. — Ты — тот же Гарри, который чуть не убил меня в первый день нашего знакомства. — Я тебя не чуть не убил, — возразил Гарри. — Я просто... не знал, что будет, если съесть целую упаковку берти-боттс. — Ты был готов отравить меня в первый же день, — Рон усмехнулся. — А теперь мы сидим тут, обсуждаем, кто лучше играет в шахматы. — Это я лучше играю, — вставила Гермиона. — Ты вообще не умеешь играть, — парировал Рон. — Ты просто запоминаешь ходы. — Это и называется умением играть. — Это называется быть занудой, — заявил Рон, и Гарри снова рассмеялся. Они сидели у камина, как в старые времена. Гермиона читала книгу, иногда комментируя ходы Рона. Рон передвигал фигуры и спорил с ней. Гарри смотрел на огонь и чувствовал, как напряжение отступает. Он думал о том, сколько всего они пережили. О первом поезде, о тролле в туалете, о Тайной комнате, об Отделе Тайн, о войне. Столько лет прошло, а они всё те же — Рон спорит, Гермиона закатывает глаза, Гарри сидит между ними и чувствует, что это правильно. — Ты чего задумался? — спросил Рон, заметив, что Гарри замолчал. — Да так, — Гарри пожал плечами. — Вспомнил, как мы впервые встретились. — А, — Рон усмехнулся. — Ты тогда пытался сделать вид, что не смотрел на меня. — Я не пытался, — возразил Гарри. — Я просто... осматривался. — Ты пялился на меня как на экспонат в музее, — заявил Рон. — Гермиона, скажи. — Я не помню, — сказала Гермиона, не поднимая головы. — Я была занята поисками жаб. — Ты всегда занята поисками чего-нибудь, — вздохнул Рон. — Неудивительно, что мы до сих пор с тобой. — Что это значит? — Гермиона подняла голову, и в её глазах вспыхнул знакомый огонёк. — Ничего, — быстро сказал Рон. — Я просто... — Он просто боится признаться, что ты права, — подсказал Гарри. — Я всегда права, — заявила Гермиона. — Это вы оба этого не признаёте. — О, Мерлин, — простонал Рон. — Опять понеслось. — Что понеслось? — Гермиона вскочила. — Я просто хочу сказать, что если бы вы слушали меня с самого начала... — Мы бы всё равно делали по-своему, — закончил Рон. — И ты бы нас спасала. Как всегда. Гермиона посмотрела на него, и её лицо смягчилось. — Как всегда, — повторила она. Они замолчали. Тишина была тёплой, уютной. Гарри чувствовал, как стены гостиной обнимают их, как огонь согревает, как друзья рядом. Он не думал о Томе. Не думал о связи, которая пульсировала в груди. Не думал о том, что будет завтра. Он просто сидел здесь, с Роном и Гермионой, и чувствовал, что всё ещё есть что-то правильное в этом мире. А потом он лёг в кровать, закрыл глаза и провалился в сон. *** Ночью Гарри проснулся от того, что связь дёрнулась. Резко. Болезненно. Он сел на кровати, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В комнате было темно, Рон и Гермиона спали в соседних кроватях. Тишина стояла такая, что Гарри слышал собственное дыхание. Но Том кричал. Не голосом — связью. Паника, ужас, боль — всё это хлынуло в Гарри, как ледяная вода, заполняя лёгкие, сжимая сердце, выжигая всё изнутри. Гарри согнулся пополам, хватая ртом воздух, чувствуя, как чужая агония становится его собственной. Он не думал. Не размышлял. Он просто встал, накинул мантию-невидимку и побежал. Коридоры Хогвартса были пусты и темны. Луна светила сквозь высокие окна, отбрасывая длинные тени на каменный пол. Гарри бежал, не чувствуя ног, и связь вела его — вперёд, быстрее, туда, где Том задыхался в одиночестве. Он распахнул дверь и ворвался в палату. Том сидел на кровати, обхватив голову руками. Его трясло. Мелкая, неконтролируемая дрожь сотрясала всё тело, и Гарри чувствовал каждую её волну. — Том, — Гарри скинул мантию и подошёл к кровати. — Том, я здесь. Том поднял голову. Его лицо было белым, глаза расширены, зрачки дрожат. На лбу выступил пот, губы потрескались. — Я видел... — голос его был хриплым. — Я видел... Он не мог договорить. Гарри сел рядом и обнял его. Том вцепился в него с такой силой, что стало больно. Его пальцы впивались в спину Гарри, дыхание было рваным, прерывистым. — Тихо, — сказал Гарри. — Тихо. Я здесь. Я рядом. — Я видел их, — Том говорил, уткнувшись в плечо Гарри. — Их лица. Я не знаю их имён, но я видел их. Они смотрели на меня и... и боялись. Они боялись меня. А потом... потом был свет. Зелёный свет. И крики. И холод. Гарри замер. Зелёный свет. Авада Кедавра. — Я убивал их, — прошептал Том. — Я чувствовал это. Мои руки... они убивали. Я не помню имён, не помню лиц, но я знаю — я делал это. Снова и снова. И мне... мне это нравилось. Он поднял голову, и Гарри увидел его глаза — красные, опухшие, полные ужаса. — Мне это нравилось, Гарри, — повторил он. — Я чувствовал это. Удовольствие. Власть. Я хотел больше. И я не знаю... я не знаю, хочу ли я этого сейчас. Я не знаю, не вернётся ли это. Не стану ли я снова тем, кем был. Гарри смотрел на него и чувствовал, как связь пульсирует в унисон с сердцем Тома. Он чувствовал тьму, о которой говорил Том. Но он чувствовал и другое — страх. Настоящий, животный страх перед тем, кем он мог стать. — Ты не станешь, — сказал Гарри. — Откуда ты знаешь? — голос Тома был едва слышен. — Потому что ты боишься этого, — Гарри взял его лицо в ладони. — Тот, кем ты был, не боялся. Он хотел власти. Хотел убивать. А ты... ты боишься. И это главное. — Но если память вернётся? — Том смотрел на него с отчаянием. — Если я вспомню всё? Если я снова стану им? — Тогда я буду рядом, — Гарри прижался лбом к его лбу. — И я не дам тебе стать им. Слышишь? Я не дам. Том смотрел на него долго. Затем его руки поднялись и накрыли ладони Гарри. — Ты не понимаешь, — прошептал он. — Ты не понимаешь, что ты для меня. Ты — единственное, что удерживает меня здесь. Единственное, что не даёт мне провалиться обратно в ту тьму. Гарри чувствовал это. Каждое слово врезалось в него, открывая что-то, о чём он не хотел думать. Почему он здесь? Почему он пришёл? Ответ был прост. И сложен одновременно. Он пришёл не потому, что связь заставила его. Он пришёл, потому что... потому что ему нужно было быть здесь. Потому что Том звал его, и Гарри не мог не ответить. Потому что в этом мальчике, который боялся своей тьмы, который просыпался в холодном поту от кошмаров, которые не понимал, который держался за Гарри, как за последнюю нить, — в нём было что-то, что Гарри не находил больше нигде. С Роном и Гермионой было тепло. Было правильно. Было как дома. Но с Томом было... по-другому. С Томом Гарри чувствовал, что его понимают. Не как героя, не как мальчика, который выжил, не как того, кто должен всё исправить. Просто — как человека. Как того, кто тоже боится. Кто тоже не знает, что будет завтра. Кто тоже хочет, чтобы кто-то был рядом. И когда Том обнимал его, когда его пальцы впивались в спину Гарри, когда его дыхание согревало шею — Гарри чувствовал себя нужным. Не за то, что он сделал. Не за то, кем его считали другие. Просто — за то, что он есть. Это было сладко. Это было правильно. И это пугало его больше, чем любая тьма. — Я здесь, — сказал Гарри, и его голос был мягче, чем он хотел. — Я никуда не уйду. Том смотрел на него. В его глазах тьма угасала, сменяясь чем-то другим. Усталостью. Облегчением. Благодарностью. — Ты говоришь такие вещи, — прошептал он. — И я хочу в них верить. Я хочу верить, что ты не оставишь меня. — Я не оставлю, — Гарри провёл рукой по его волосам. — Обещаю. Том закрыл глаза. Его дыхание выравнивалось, тело расслаблялось. Он засыпал — впервые за эту ночь спокойно, без страха, без тьмы. Гарри сидел рядом, смотрел на его лицо — спокойное, безмятежное, почти счастливое, — и чувствовал, как внутри него разливается тепло. Он должен уйти. Рассвет уже наступал — серый, холодный свет пробивался сквозь окна. Если его увидят здесь, начнутся вопросы. Объяснения. Подозрения. Но он не мог заставить себя разжать объятия. Не потому, что связь требовала. Потому что ему не хотелось уходить. Потому что здесь, рядом с Томом, было хорошо. Было правильно. Было... сладко. — Гарри, — голос Тома был сонным, тихим. — Ты уйдёшь? — Я должен, — Гарри убрал руку, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Но я вернусь. Том открыл глаза. В них не было тьмы. Только усталость и что-то, что Гарри не мог назвать. Тоска? Благодарность? — Обещаешь? — спросил он. — Обещаю, — Гарри наклонился и коснулся губами его лба. — Всегда. Он встал. Связь дёрнулась, но Гарри не обратил внимания. Он посмотрел на Тома, который уже засыпал, и улыбнулся. — Спи, — сказал он. — Я буду рядом. Он вышел в коридор, накинул мантию и пошёл обратно. Шёл медленно, не торопясь. Внутри было тепло, спокойно. Он не чувствовал боли. Только... что-то, что он не мог назвать. Что-то, что делало его легче. Когда он добрался до гостиной Гриффиндора, солнце уже вставало. Он лёг на кровать, закрыл глаза и провалился в сон — спокойный, глубокий, без снов. *** Гарри удалось поспать совсем немного. Два часа, может быть, три. Но он чувствовал себя отдохнувшим — впервые за долгое время. Рон уже встал. Он стоял у окна, спиной к Гарри. Гермиона сидела на кровати, читая записку, которую принёс филин. — Что там? — спросил Гарри, садясь. — От МакГонагалл, — Гермиона подняла голову. — Нас ждут в кабинете директора. Всех троих. И Снейпа. — Зачем? — спросил Рон, поворачиваясь. — Решение о надзоре вступило в силу, — Гермиона нахмурилась. — Пора знакомиться с подопечным. Рон побледнел. Гарри видел, как его пальцы сжались в кулаки, как напряглись плечи. Он хотел что-то сказать, но промолчал. Они собрались быстро. Гарри едва прикоснулся к завтраку — не потому, что волновался, а потому, что думал о том, как себя вести. Он не мог показать, что знает Тома. Не мог выдать себя. Связь пульсировала ровно, спокойно. Том проснулся. Гарри чувствовал его состояние — усталость после бессонной ночи, облегчение от того, что кошмары отступили, и что-то ещё. Ожидание. Кабинет МакГонагалл находился на третьем этаже. Когда они вошли, директор уже ждала их — прямая, суровая, в зелёной мантии. Снейп стоял у окна, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемо. — Вы вовремя, — сказала МакГонагалл. — Северус, мы ждём вас. — Я здесь, — голос Снейпа был сухим. — Решение о надзоре вступило в силу, — МакГонагалл посмотрела на троицу. — Вы будете помогать профессору Снейпу. Мистер Уизли — вы отвечаете за безопасность. Мисс Грейнджер — за документацию и анализ. Она замолчала, посмотрела на Гарри. — Мистер Поттер, — МакГонагалл сделала паузу. — Ваше присутствие необходимо. Вы — тот, кто стоял против Тёмного Лорда. Если кто и может заметить признаки возвращения... старого, то это вы. — Я понял, — сказал Гарри. — Хорошо, — МакГонагалл поднялась. — Тогда идём. *** Они вошли в палату ровно в десять утра. Палата была небольшой, но светлой — высокие окна выходили на озеро, и утреннее солнце отражалось от воды, отбрасывая золотистые блики на каменный пол. В углу стоял маленький столик с нетронутым завтраком, на подоконнике — горшок с каким-то растением, которое кто-то принёс, чтобы скрасить унылую больничную обстановку. Том сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел в окно. Он был одет в чистую белую рубашку, волосы зачёсаны назад, открывая бледное лицо с острыми скулами и тёмными глазами. В свете утра он казался ещё бледнее, чем обычно — почти прозрачным, как призрак, который вот-вот исчезнет. Когда дверь открылась, он не обернулся. Гарри видел, как напряглись его плечи. Как пальцы вцепились в одеяло. Как он сжался, готовясь к удару. — Мистер Реддл, — голос МакГонагалл был официальным, холодным. — Решение о вашей дальнейшей судьбе принято. Вы будете находиться под надзором профессора Снейпа и его помощников. Том медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по МакГонагалл, по Снейпу, по Рону, по Гермионе — и остановился на Гарри. Связь дёрнулась. Гарри почувствовал облегчение, смешанное с тревогой. Том был рад его видеть. Но Гарри не подал виду. Он стоял ровно, смотрел прямо перед собой, не выдавая эмоций. Том смотрел на него. Долго. Пристально. Гарри чувствовал его взгляд, чувствовал, как тот изучает его лицо, как ищет что-то, как хочет подойти, заговорить. Но Гарри не отвечал. Он стоял, как статуя, и делал вид, что не замечает. — Я понял, — сказал Том наконец, отводя взгляд. Его голос был ровным, спокойным. — Что от меня требуется? — Подчинение, — Снейп шагнул вперёд. — Вы будете делать то, что вам скажут. Ходить туда, куда вам укажут. Отвечать на вопросы, которые вам зададут. Ваши личные желания и чувства не имеют значения. Том посмотрел на него. Кивнул. — Хорошо. МакГонагалл перевела взгляд на Рона. — Рональд Уизли, — сказала она. — Он будет отвечать за вашу безопасность. Рон шагнул вперёд. Гарри видел, как это даётся ему. Каждый шаг давался с трудом, будто он шёл сквозь воду. Его лицо было белым, как полотно, кулаки сжаты так, что костяшки побелели. Он смотрел на Тома, и в его глазах была боль — такая глубокая, такая острая, что Гарри чувствовал её даже без связи. Рон потерял брата. Фред, который смеялся всегда, который мог разрядить любую обстановку одной шуткой, который был частью чего-то большего, чем они сами, лежал сейчас в земле. И Рон стоял здесь, перед мальчиком, чьи руки — другие руки, но те же самые — убили его брата. И он должен был защищать этого мальчика. — Я буду следить, чтобы ты никому не навредил, — сказал Рон. Его голос был глухим, чужим. — И чтобы никто не навредил тебе. Это моя работа. Он замолчал. Его губы дрожали. Гарри видел, как он пытается держаться, как сжимает зубы, чтобы не сказать лишнего. — Я не жду, что ты поймёшь, — добавил он. — Я не жду, что ты оценишь. Просто знай: я здесь не для тебя. Я здесь для них. Для тех, кого уже нет. Том смотрел на него. Гарри чувствовал, как внутри Тома что-то сжимается — не от страха, от чего-то другого. Понимания? Сострадания? — Вы потеряли кого-то, — сказал Том. — Кого-то очень близкого. Рон побледнел ещё сильнее. — Ты ничего не знаешь, — сказал он. — Ты даже не знаешь, кто я. — Я знаю, что вы ненавидите меня, — тихо ответил Том. — И я знаю, что вы имеете на это право. Я не прошу прощения. Я не могу. Я не помню. Но я... я хочу, чтобы вы знали: если бы я мог вернуть их... я бы вернул. Рон смотрел на него. Его глаза были красными, но он не плакал. — Ты не можешь, — сказал он. — Никто не может. Он развернулся и отошёл к окну. Его плечи тряслись, но он не обернулся. МакГонагалл перевела взгляд на Гермиону. — Гермиона Грейнджер, — сказала она. — Она будет отвечать за документацию и анализ. Гермиона шагнула вперёд. Она была бледна, но держалась ровно. — Я буду изучать то, что с вами произошло, — сказала она. — Чтобы понять, как это возможно. И чтобы... чтобы в будущем мы могли использовать это знание. — Чтобы спасать других? — спросил Том. — Да, — Гермиона кивнула. — Чтобы спасать. Том посмотрел на неё. В его глазах было что-то, чего Гарри не ожидал. Уважение. — Вы потеряли кого-то, — сказал он. Гермиона замерла. Её лицо дрогнуло, но она взяла себя в руки. — Да, — сказала она. — Много кого. — Я чувствую это, — сказал Том. — Вашу боль. Она... она внутри вас. Вы прячете её, но она там. Гермиона сжала блокнот. Её пальцы побелели. — Я не буду обсуждать это с вами, — сказала она. — Моя работа — изучать, а не говорить о чувствах. — Я понимаю, — Том кивнул. — Вы не доверяете мне. И вы правы. Я бы тоже не доверял. Гермиона посмотрела на него долго. Затем кивнула. — Я постараюсь быть объективной, — сказала она. — Это всё, что я могу обещать. Она отошла, и на её месте оказался Снейп. — Профессор Северус Снейп, — МакГонагалл сделала паузу. — Он будет вашим основным надзирателем. Вы будете подчиняться ему. Снейп не двинулся с места. Он смотрел на Тома сверху вниз, и в его глазах не было ничего, кроме холодного расчёта. Том смотрел на него. Гарри чувствовал, как внутри Тома всё сжимается. Снейп был жесток, холоден, беспощаден. Но Том не отводил глаз. — Вы ненавидите меня, — сказал Том. — Не за то, что я сделал. Вы ненавидели меня до того, как я что-то сделал. Снейп замер. В его глазах мелькнуло что-то — боль? ярость? — Вы ничего не знаете, — сказал он. — Я знаю, что вы смотрите на меня и видите не меня, — ответил Том. — Вы видите кого-то другого. Кого-то, кто причинил вам боль. Кого-то, кого вы не можете забыть. Снейп молчал. Его лицо было непроницаемо, но Гарри видел, как напряглись его плечи, как сжались кулаки. — Я потерял человека, — сказал Снейп. — Самого дорогого. Из-за вас. Том смотрел на него. В его глазах не было страха. Только боль. — Я не помню, — сказал он. — Я не помню, что я сделал. Но я знаю, что это было ужасно. Я знаю, что я причинил боль. И я... я не знаю, как искупить это. Я не знаю, можно ли это искупить. — Нельзя, — сказал Снейп. — Никогда. Том кивнул. Медленно. Понимающе. — Тогда я просто буду жить с этим, — сказал он. — Как вы. Как все они. Снейп смотрел на него долго. Затем развернулся и отошёл к окну. МакГонагалл перевела взгляд на Гарри. — Гарри Поттер, — сказала она. — Он будет наблюдать. Том посмотрел на Гарри. Связь дёрнулась. Гарри чувствовал, как Том хочет сказать что-то, как он ищет знак, понимание. Но Гарри стоял ровно. Смотрел прямо перед собой. Не отвечал. — Мистер Поттер, — сказал Том, и в его голосе мелькнуло что-то, что другие не заметили бы. Вопрос. Ожидание. — Вы будете наблюдать? — Да, — сказал Гарри. — Я буду наблюдать. Том кивнул. Медленно. Понимающе. — Хорошо, — сказал он. Он отвернулся к окну. Связь пульсировала ровно, спокойно. Гарри чувствовал его — Том был спокоен. Не счастлив, нет. Но спокоен. МакГонагалл перевела взгляд с Тома на Гарри и обратно. Она чувствовала напряжение, но не понимала его причины. — Это всё, — сказала она. — Северус, я оставляю вас. Она направилась к двери, но остановилась на пороге. — Мистер Реддл, — сказала она, не оборачиваясь. — Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю, что каждый заслуживает второй шанс. Даже тот, кто не помнит, зачем он ему. Она вышла. В палате повисла тишина. Снейп стоял у окна, спиной ко всем. Рон — у стены, сжав кулаки. Гермиона — в центре, с блокнотом в руках. Гарри — у двери, чувствуя, как связь пульсирует в груди. Том смотрел в окно. Не оборачивался. — Мне не нужны няньки, — сказал Снейп, не оборачиваясь. — Вы все мне не нужны. Разбирайтесь сами. Он развернулся и вышел, даже не взглянув на них. Дверь закрылась. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Рон смотрел на дверь, за которой скрылся Снейп. Гермиона — на Гарри. Гарри — на Тома. Том смотрел в окно. Не оборачивался. — Что теперь? — спросил Рон. Его голос был глухим. — Не знаю, — сказала Гермиона. — Снейп ушёл. МакГонагалл сказала, что мы должны... — Мы и сами справимся, — перебил Гарри. Рон и Гермиона посмотрели на него. — Как всегда, — добавил Гарри. — Сами. Рон усмехнулся. Усмешка была кривой, но настоящей. — Как всегда, — повторил он. — Сами. Гермиона вздохнула. — Тогда, — она раскрыла блокнот, — давайте начнём.