Чужие раны

Раны видимые и невидимые Точка невозврата Больница встретила Лобанова привычным запахом хлорки, лекарств и утренней суеты. Он вошёл через чёрный ход, как всегда, чтобы не нарываться на Быкова с порога, и сразу свернул в ординаторскую. На часах было без пятнадцати восемь. До начала смены ещё пятнадцать минут тишины, пока не нагрянули новенькие, пока Быков не начал обход, пока можно было просто сидеть, пить остывший кофе из термоса и ни о чём не думать. Но сегодня не получалось. Вчера он нашёл третье лезвие за эту неделю. Третье. За семь дней. Раньше было одно в две недели, потом одно в неделю, а теперь — три за семь дней. Глеб сходил с ума быстрее, чем Лобанов успевал заметать следы. Он сидел на диване, сжимая в руке кружку с остывшим кофе, и смотрел в окно. За стеклом начинался серый мартовский день. Дворник Иванович уже вышел на работу, но вместо того чтобы мести, стоял у скамейки и задумчиво ковырялся в своём ведре. Лобанов завидовал ему. У Ивановича были простые, понятные проблемы: перегоревшая лампочка в подъезде, жена, которая пилит за то, что приходит пьяным, и вечно ломающаяся газонокосилка. У Лобанова же была проблема, которую он не мог решить ни кулаками, ни шутками, ни уговорами. Дверь ординаторской открылась, и вошёл Глеб. Лобанов сразу его увидел — бледное лицо, запавшие щёки, синие круги под глазами, которые не скрывали даже тёмные очки, которые Глеб надевал по утрам, ссылаясь на «чувствительность к свету после бессонной ночи». Он был в рубашке с длинными рукавами — светло-голубой, с закатанными манжетами, но ровно до середины предплечья. Лобанов знал, что выше — под тканью — скрываются ровные, аккуратные линии. Он никогда их не видел, но представлял слишком хорошо. — Привет, — сказал Глеб ровно, даже не взглянув на Лобанова. Прошёл к своему столу, бросил рюкзак на стул, сел. Достал карты, ручку, очки снял и положил рядом. Всё это он делал медленно, механически, будто робот, выполняющий заученную программу. — Привет, — ответил Лобанов, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Выспался? — Ага, — Глеб открыл карту, уставился в неё. Лобанов знал, что это ложь. Он слышал прошлой ночью, как Глеб ходил по комнате — шаги, потом тишина, потом снова шаги. В три часа ночи Лобанов проснулся от того, что в коридоре зажёгся свет. Выглянул — Глеб стоял у окна на кухне, смотрел в темноту, и лицо его было совершенно пустым. Лобанов тогда хотел выйти, спросить, что случилось, но не решился. Вернулся в комнату, лежал, смотрел в потолок и слушал, как за стеной Глеб ходит, ходит, ходит. Под утро шаги стихли. Лобанов не знал, уснул ли Глеб или просто перестал двигаться. — Кофе будешь? — спросил он, поднимаясь. — Не хочу. — Я сварю, — Лобанов сделал вид, что не услышал отказа. Включил электрический чайник, достал две кружки, насыпал растворимый кофе — тот самый, дешёвый, который они покупали в магазине у дома, потому что на хороший не хватало денег. Заварил, добавил сахар — Глеб всегда пил с двумя ложками, Лобанов запомнил — и поставил кружку перед ним. Глеб поднял глаза. Взгляд у него был тяжёлый, усталый, но он взял кружку. — Спасибо, — сказал тихо. — Не за что, — Лобанов сел напротив, отпил свой кофе. Горький, без сахара, обжигающий. Он любил такой. — Слушай, Глеб, ты сегодня… ну, как? Глеб усмехнулся. Криво, болезненно. — Ты спрашиваешь это каждый день, Семён. И каждый день я отвечаю: нормально. Может, перестанешь? — А может, ты перестанешь врать? — вырвалось у Лобанова раньше, чем он успел подумать. Глеб замер. Кружка застыла у губ. Он медленно опустил её, посмотрел на Лобанова. В глазах мелькнуло что-то — страх? злость? — но быстро исчезло, сменившись привычной пустотой. — Я не вру, — сказал он ровно. — Врёшь, — Лобанов отставил свою кружку, подался вперёд. — Ты не спишь. Ты не ешь. Ты… — он запнулся, но решил идти до конца, — ты каждый день выходишь из комнаты с красными глазами и делаешь вид, что всё хорошо. Я вижу, Глеб. Я не слепой. Глеб молчал. Пальцы его сжимали кружку так, что побелели костяшки. Потом он медленно выдохнул и сказал: — Тебе не кажется, что это не твоё дело? — А чьё? — Лобанов не отступал. — Быкова? Твоей мамы? Вари? Варя, кстати, больше трубку не берёт, я знаю. Ты ей вчера звонил. Семь раз. Я считал. Глеб побледнел ещё сильнее, если такое было возможно. Он резко встал, отодвинув стул, и Лобанов на секунду испугался, что сейчас Глеб ударит его или убежит. Но Глеб просто стоял, сжимая край стола, и дышал тяжело, прерывисто. — Ты следишь за мной? — спросил он тихо, и в голосе его была такая боль, что Лобанову стало стыдно. — Нет, — ответил он честно. — Я просто… я беспокоюсь, Глеб. Ты мой друг. И я вижу, что с тобой что-то не так. И я не могу сделать вид, что ничего не происходит. Не могу больше. Глеб стоял, глядя в стол. Молчал так долго, что Лобанов уже подумал — он уйдёт, просто развернётся и уйдёт, не сказав ничего. Но Глеб не ушёл. Он медленно опустился обратно на стул, взял кружку, отпил глоток. Руки его дрожали. — Ты не понимаешь, — сказал он наконец. — Ты не можешь понять. У тебя есть Ольга, работа, ты… ты нормальный. А я… — А ты что? — спросил Лобанов мягко. Глеб поднял на него глаза. И Лобанов впервые увидел в них не пустоту, а что-то другое. Страх. Настоящий, животный страх, который Глеб прятал за маской равнодушия и иронии. Страх, который он носил в себе каждую минуту, каждый час, каждый день. — А я не знаю, зачем просыпаюсь по утрам, — сказал Глеб. Голос его был тихим, почти шёпотом. — Я не знаю, зачем иду на работу, зачем ем, зачем дышу. Я просто… я существую, Семён. Я пустое место. И Варя это поняла. И все это поняли. А ты почему не понимаешь? Лобанов смотрел на него и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Он хотел сказать что-то правильное, что-то такое, что вернёт Глеба к жизни, но все слова казались пустыми, ненужными. Что он мог сказать? Что всё будет хорошо? Глеб не поверит. Что Варя вернётся? Не вернётся. Что жизнь прекрасна? Глеб этого не чувствует. — Потому что это не так, — сказал он наконец. — Ты не пустое место. Ты мой друг. Ты хороший врач. Ты… — Я даже пациента вылечить не могу без того, чтобы Быков не пришёл и не переделал всё за меня, — перебил Глеб с горечью. — Я ничего не умею. Я никто. Я сын главврача, который попал в интернатуру по блату. Я мажор, который не может забыть девушку, которая его бросила. Я… — Ты человек, — сказал Лобанов твёрдо. — Которому сейчас больно. И это нормально. Но то, что ты делаешь с собой… это не нормально, Глеб. Это не лечение. Глеб замер. Взгляд его стал острым, колючим. — Что ты знаешь о том, что я делаю? Лобанов мог бы солгать. Мог бы сказать, что ничего не знает, что просто так сказал, что беспокоится. Но он устал врать. Устал делать вид, что не видит. Устал каждое утро заглядывать под чужую кровать в поисках лезвий и делать вид, что ничего не происходит. — Я знаю про лезвия, — сказал он. — Я нахожу их каждую неделю. Я их выбрасываю. Я делаю вид, что ничего не вижу, потому что ты просил не лезть. Но я больше не могу, Глеб. Я больше не могу притворяться. Глеб смотрел на него расширенными глазами. Лицо его было белым, как бумага. Потом он медленно, очень медленно, опустил взгляд на свои руки. Руки дрожали. — Ты… — начал он и замолчал. Сглотнул. — Ты всё это время знал? — Да. — И молчал? — А что мне было делать? — Лобанов чувствовал, как голос его срывается. — Ты бы не стал со мной говорить. Ты бы закрылся ещё больше. Я думал, если я буду рядом, если я… если ты сам захочешь… — Я не хочу, — перебил Глеб. Голос его вдруг стал жёстким, чужим. — Я не хочу, чтобы ты лез. Я не хочу, чтобы ты знал. Я не хочу, чтобы ты… Он не договорил. Резко встал, толкнув стул так, что тот упал, и вышел из ординаторской. Лобанов бросился за ним, но в коридоре было пусто. Глеб свернул в конец коридора, к пожарной лестнице, и Лобанов услышал, как хлопнула дверь. Он не пошёл за ним. Постоял минуту, прислонившись к стене, потом вернулся в ординаторскую, поднял стул, сел. Руки тряслись. Он посмотрел на свою кружку — кофе давно остыл, на поверхности образовалась тонкая плёнка. Он вылил его в раковину, налил новый. Сделал глоток. Горько. Хорошо. В ординаторскую начали подтягиваться люди. Пришла Люба Скрябина с пачкой бумаг, громко рассказывая, что вчера в приёмном покое случилось. Пришёл Фил, вежливо поздоровался и уставился в свой учебник. Пришли новенькие — Полина и Софья, тихие после первого знакомства с Быковым. Лобанов сидел, сжимая кружку, и ждал. Ждал, когда Глеб вернётся. Чтобы сделать вид, что ничего не случилось. Чтобы снова врать. Глеб вернулся через десять минут. Лицо спокойное, руки в карманах халата. Он сел на своё место, взял карту, открыл. Не посмотрел на Лобанова. Не сказал ничего. Лобанов хотел сказать что-то, но не стал. Он тоже взял карту, уставился в неё, не видя ни строчки. И подумал: что же делать? Что делать, когда человек, которого ты считал другом, уходит от тебя, закрывается, не хочет помощи? Когда он сам себя убивает, а ты не можешь ничего сделать, потому что он не хочет, чтобы ты что-то делал? Он не знал ответа. И это было хуже всего. ---