Чужие раны

Глава 2. Молчаливое согласие День тянулся медленно, как больничная капельница. Быков провёл утренний обход, на котором Глеб получил свою порцию насмешек за «сонный вид» и «невыученные истории болезней». Лобанов ждал, что Глеб огрызнётся, как обычно, но Глеб молчал. Просто стоял, смотрел в пол и кивал. Быков заметил это — Лобанов видел, как его взгляд стал внимательнее, острее — но ничего не сказал. Только обход закончил быстрее обычного и ушёл к себе в кабинет, хлопнув дверью. После обеда у них была планерка. Купитман пришёл с коньяком, но Быков его выгнал. Полина и Софья задавали вопросы, на которые Лобанов не знал ответов. Фил пытался шутить по-американски, но его никто не понял. Глеб сидел, смотрел в одну точку и молчал. Лобанов сидел рядом и делал вид, что всё нормально. К вечеру он так устал притворяться, что просто сидел за столом, сжимая голову руками, и смотрел на разложенные карты. Глеб сидел напротив, делая вид, что работает. В ординаторской было тихо — новенькие ушли в библиотеку, Фил отпросился к Купитману, Скрябина отправилась по палатам. Они остались вдвоём. — Глеб, — сказал Лобанов тихо. — Не начинай, — ответил Глеб, не поднимая головы. — Я не начинаю. Я просто… — Лобанов замолчал, подбирая слова. — Я хочу, чтобы ты знал. Если захочешь поговорить — я здесь. В любое время. Днём, ночью, не важно. Я не буду лезть, не буду давать советы. Я просто буду рядом. Хорошо? Глеб поднял голову. Посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Зачем тебе это? — спросил он. — Зачем тебе всё это? Мы даже не друзья, Семён. Мы просто соседи по квартире, которые вместе работают. Тебе не обязательно… — Мы друзья, — перебил Лобанов. — Может, ты этого не замечал, но мы друзья. Я с тобой уже полгода живу, я… я знаю, какой кофе ты пьёшь, я знаю, что ты любишь смотреть дурацкие сериалы по ночам, когда не можешь уснуть, я знаю, что ты… — он запнулся, но всё-таки сказал: — я знаю, что ты прячешь лезвия под кроватью. И я не хочу, чтобы мой друг убивал себя. Понятно? Глеб отвернулся к окну. Лобанов видел, как дрожит его подбородок, как он сжимает пальцы на коленях, чтобы не разреветься. И не сказал ничего. Просто сидел рядом, пил остывший кофе и ждал. — Я не могу, — сказал Глеб наконец. Голос его был тихим, почти неслышным. — Я не могу остановиться. Я пытался, но… когда боль становится слишком сильной, когда в голове пустота, когда я не чувствую ничего… тогда я… мне нужно… Он не договорил, но Лобанов понял. Понял то, что пытался не замечать все эти месяцы. Что Глеб не просто «балуется» или «ищет внимания». Что он болен. По-настоящему болен. И лезвия — это не каприз, не способ привлечь Варю, а единственное лекарство, которое Глеб нашёл, чтобы заглушить боль, которая съедает его изнутри. — Глеб, — сказал Лобанов, и голос его дрогнул. — Это не нормально. Ты же врач. Ты понимаешь, что это… это болезнь. И её нужно лечить. Не лезвиями. — А чем? — Глеб повернулся к нему, и в глазах его была такая тоска, что Лобанову стало страшно. — Чем, Семён? Таблетками? Я их пробовал. Они не помогают. Врачом? К психиатру? Чтобы меня поставили на учёт, чтобы Быков узнал, чтобы мать… — он замолчал, сжал зубы. — Я не могу. Я не хочу. Я лучше… — Что лучше? — Лобанов подался вперёд, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Что лучше, Глеб? Умереть? Ты хочешь умереть? Глеб молчал. Долго, очень долго. Потом медленно кивнул. — Иногда, — сказал он. — Не всегда. Но иногда… когда ночью не могу уснуть, когда смотрю в потолок и понимаю, что завтра будет такой же день, как сегодня, и послезавтра такой же, и через год… иногда мне кажется, что проще было бы просто… не просыпаться. Лобанов сидел, не дыша. В голове было пусто. Он не знал, что сказать. Не знал, как помочь. Он был боксёром, фельдшером, мужиком, который привык решать всё кулаками. А здесь кулаки не помогут. Здесь нужно что-то другое. Что-то, чего у него нет. — Глеб, — сказал он наконец. — Послушай меня. Я не знаю, как тебе помочь. Я не психотерапевт, не волшебник. Я даже истории болезни нормально писать не умею. Но я знаю одно: если ты не проснёшься завтра, мне будет больно. Понятно? Мне будет очень больно. И Варя будет мучиться всю жизнь, потому что подумает, что это из-за неё. И Быков будет винить себя, что не заметил. И твоя мать… ты хочешь, чтобы твоя мать пришла в морг и увидела? Ты хочешь? Глеб сжал кулаки так, что побелели костяшки. Лицо его исказилось, он зажмурился, и Лобанов увидел, как по щеке скатилась слеза. Одна. Потом другая. — Я не хочу, — прошептал Глеб. — Я не хочу, но я не могу… я не могу это остановить. В голове так пусто, Семён. Там ничего нет. Совсем ничего. Я не чувствую вкуса, не чувствую запаха, не чувствую… ничего. А когда я делаю… это… я чувствую боль. И это единственное, что я чувствую. Ты понимаешь? Лобанов смотрел на него и понимал. Не головой — сердцем. Понимал, что Глеб не псих, не слабак, не мажор, который не может забыть девушку. Он просто болен. Болен так же, как больной раком или туберкулёзом. Только его болезнь не видна. И лечить её нельзя скальпелем или таблетками — нужно чем-то другим. Тем, чего Лобанов не знал. — Я пойду к Быкову, — сказал он. — Нет, — Глеб вскинул голову, глаза его расширились от страха. — Нет, Семён, не надо. Пожалуйста. Он… он меня уволит. Или отправит в психушку. Мать узнает. Варя узнает. Я не хочу… — А я не хочу, чтобы ты умер, — перебил Лобанов жёстко. — Ты понял? Я не хочу, чтобы я пришёл домой, а ты лежишь в ванной с перерезанными венами. Я не хочу, чтобы я потом всю жизнь думал, что мог что-то сделать и не сделал. Я пойду к Быкову. Не сегодня. Но я пойду. И ты… ты должен пообещать мне кое-что. — Что? — Глеб смотрел на него с надеждой и страхом одновременно. — Если тебе станет совсем плохо — позвони мне. Не Варе, не Быкову, не матери. Мне. В любое время. Ночью, днём, на работе, дома. Ты позвонишь, и я приду. И ты не сделаешь ничего, пока я не приду. Обещаешь? Глеб молчал. Смотрел на свои руки, на стол, на окно. Потом медленно кивнул. — Обещаю, — сказал он тихо. — Поклянись, — Лобанов не отступал. — Поклянись чем-нибудь. Чем тебе дорого. Глеб подумал. Потом вытащил из кармана ключи, снял с кольца маленький брелок — пластиковую фигурку слона, потёртую, старую. — Это Варя мне подарила, — сказал он. — На первом курсе. Я клянусь этим слоном. Если мне станет совсем плохо — я позвоню тебе. И ничего не сделаю, пока ты не придёшь. Лобанов взял брелок, посмотрел на него. Обычная дешёвая фигурка, каких тысячи. Но для Глеба — целый мир. Он вернул его, кивнул. — Договорились. Они сидели в тишине. За окном темнело, в коридоре стихли голоса, только где-то далеко слышались шаги ночной медсестры. Лобанов смотрел на Глеба и думал о том, что сегодня он сделал первый шаг. Не знал, правильный или нет, но первый. Может быть, этого достаточно. Может быть, если быть рядом, если не врать, если не делать вид, что ничего не происходит, — может быть, тогда Глеб выкарабкается. — Семён, — вдруг сказал Глеб. — Что? — Ты сегодня… ты нашёл лезвие? Лобанов помолчал. Потом кивнул. — Под кроватью. Новое. Глеб закрыл глаза. Лобанов видел, как напряглись его плечи, как он сжал пальцы в кулаки, потом разжал. Потом открыл глаза и посмотрел на Лобанова. — Я выброшу, — сказал он. — Всё. Сегодня. Когда придём домой. Я выброшу всё. — Помочь? Глеб покачал головой. — Сам. Я должен сам. Лобанов хотел спорить, но передумал. Кивнул. — Хорошо. Сам. Но я буду рядом. Они снова замолчали. За окном зажглись фонари, и в их свете лицо Глеба казалось ещё бледнее, ещё усталее. Но в глазах его больше не было той страшной пустоты, которую Лобанов видел утром. Там было что-то другое. Может быть, усталость. Может быть, страх. Но не пустота. — Семён, — сказал Глеб. — Мм? — Спасибо. Лобанов усмехнулся. — Не за что. Он хотел добавить что-то ещё, но не стал. Просто сидел рядом, пил остывший кофе и ждал, когда можно будет пойти домой. Чтобы вместе. Чтобы быть рядом. И чтобы сегодня ночью Глеб наконец уснул. ---