Чужие раны

Глава 4. Тот, кто остался Утро началось с того, что Лобанов открыл глаза и почувствовал, как затекла шея. Он проспал на стуле часа три, не больше. Спина затекла, ноги затекли, голова была тяжёлой, как после ночной смены. Но он не жалел. Он смотрел на Глеба, который всё ещё спал, свернувшись калачиком под пледом, и думал, что это, наверное, первый раз за последнюю неделю, когда Глеб спал так спокойно. Не метался, не сжимал подушку, не просыпался каждые полчаса. Просто лежал и дышал ровно, глубоко. Лобанов осторожно встал, размял шею, прошёл на кухню. Поставил чайник, достал из холодильника яйца, хлеб, масло. Решил сделать яичницу. Глеб должен был поесть, и Лобанов не собирался слушать отказы. Когда чайник закипел, он заварил чай, разлил по кружкам, поставил на поднос. Яичница уже шкворчала на сковороде. Лобанов перевернул её, посолил, выключил газ. — Семён? Голос Глеба раздался из коридора. Лобанов выглянул: Глеб стоял в дверях, в одной футболке, босиком, взлохмаченный. Смотрел на Лобанова и, кажется, не понимал, где он и что происходит. — Утро, — сказал Лобанов. — Яичницу сделал. Иди умывайся, садись есть. — Не хочу, — Глеб хотел отвернуться, но Лобанов его остановил. — Я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Иди. Умывайся. Ешь. Глеб посмотрел на него долгим взглядом, потом усмехнулся, развернулся и ушёл в ванную. Лобанов выключил плиту, переложил яичницу на тарелки, добавил хлеб, масло. Поставил тарелки на стол, сел, стал ждать. Глеб вернулся через пять минут. Чистый, причёсанный, но всё такой же бледный, с синими кругами под глазами. Сел напротив, посмотрел на яичницу, потом на Лобанова. — Ты правда не уйдёшь? — Правда, — Лобанов пододвинул к нему тарелку. — Ешь. Потом поговорим. Глеб взял вилку, отломил кусочек яичницы, отправил в рот. Жевал медленно, без аппетита. Лобанов не торопил. Он знал, что главное — начать. Остальное придёт потом. Они ели молча. Слышно было только, как за окном шумели машины, как где-то лаяла собака, как в соседней квартире кто-то громко включил телевизор. Лобанов смотрел на Глеба и думал: «Что с ним делать? Что я могу сделать? Как помочь человеку, который не хочет, чтобы ему помогали?» — Глеб, — сказал он, когда тарелки опустели. — Мне нужно кое-что сказать. Ты не обязан отвечать. Просто послушай. Глеб поднял глаза. В них была усталость. Бесконечная, выматывающая усталость человека, который не спит ночами и не видит смысла просыпаться по утрам. — Ты не пустое место, — сказал Лобанов. — Ты мой друг. И я не оставлю тебя. Что бы ты ни сделал, что бы ты ни сказал — я не уйду. Ты понял? Я здесь. Я рядом. И я не дам тебе сломаться. Глеб смотрел на него, и глаза его начали блестеть. Он быстро отвернулся, уставился в окно. — Ты дурак, Семён, — сказал он глухо. — Ты совсем дурак. — Может быть, — согласился Лобанов. — Но я твой дурак. Глеб замер. Потом закрыл лицо руками и заплакал. Лобанов не знал, что делать. Он никогда не видел Глеба плачущим. Глеб всегда смеялся, шутил, огрызался. Даже когда ему было плохо, он находил способ притвориться, что всё в порядке. А теперь он сидел, закрыв лицо руками, и плечи его тряслись. И Лобанов не выдержал. Он встал, обошёл стол, сел рядом. Осторожно обнял Глеба за плечи. Глеб не оттолкнул. Уткнулся лицом в плечо Лобанову и плакал. Тихо, без звука, только плечи вздрагивали. Лобанов молчал, гладил его по спине и ждал. Слезы кончились так же внезапно, как начались. Глеб отстранился, вытер лицо рукавом, шмыгнул носом. — Прости, — сказал он. — Я не должен… — Замолчи, — перебил Лобанов. — Ты ничего не должен. Тебе не за что извиняться. Глеб посмотрел на него. Глаза красные, опухшие, но взгляд — другой. Не пустой, как вчера, а живой. Измученный, но живой. — Семён, — сказал он. — А если у меня не получится? Если я не смогу… вылезти? — Вылезешь, — ответил Лобанов. — Не сразу. Медленно. Но вылезешь. Я помогу. — А если я не хочу? — Глеб сжал край стола. — Если я… если мне легче, когда я… — Значит, будем искать другие способы, — Лобанов взял его за руку. — Такие, которые не оставляют шрамов. Мы найдём. Вместе. Глеб смотрел на их сцепленные руки, молчал. Потом кивнул. — Хорошо, — сказал. — Я попробую. Я попробую… принять помощь. Лобанов кивнул, отпустил руку Глеба, встал, убрал тарелки в раковину. — Давай сегодня никуда не пойдём, — сказал он. — Возьмём больничный, скажем Быкову, что мы… ну, не знаю… отравились. — Ты предлагаешь прогулять работу? — удивился Глеб. — Ага, — Лобанов повернулся к нему, улыбнулся. — Будем пить чай, смотреть фильмы, делать вид, что мы нормальные люди. Глеб посмотрел на него. Потом вдруг улыбнулся — в первый раз за долгое время. Напряжённо, неуверенно, но улыбнулся. — Ты идиот, Семён, — сказал он. — Знаю, — ответил Лобанов. — Но тебя это, кажется, не останавливает. Глеб покачал головой, встал, подошёл к окну. Смотрел на улицу, на просыпающийся город. Лобанов стоял рядом, не говорил ничего. Просто стоял и смотрел. — Семён, — сказал Глеб не оборачиваясь. — Мм? — Спасибо, что остался. — Не за что, — ответил Лобанов. — И я не уйду. Я здесь. За окном начинался новый день. Серый, мартовский, холодный. Но в комнате было тепло. Потому что двое стояли у окна и смотрели вперёд. Вместе. --- Продолжение следует... --- Примечание автора: Этот текст — художественный вымысел. Если вы или ваши близкие сталкиваются с депрессией или самоповреждением — пожалуйста, обратитесь к специалисту. Вы не одни. Пж простите что пропала я не могла писать из за сбоев впн пж простите ещё разз