Бракованный альфа

***

Сеульский университет встречал Ким Сынмина серым утренним туманом, который стелился по асфальту между корпусами, делая мир размытым и чужим. Сынмин любил это время — когда студентов ещё нет, коридоры пусты, и можно пройти от парковки до кафедры, никого не встретив. Шесть месяцев он выстраивал этот маршрут, как шахматную партию: главный вход, левая лестница, третий этаж, поворот направо, мимо аудитории 307, где у него пары начинались только в десять. Он прятал свой запах. Каждое утро, он доставал из внутреннего кармана куртки маленький пластиковый контейнер с энигма-адреноблокаторами. Две таблетки. Белые, безвкусные, спасительные. Они подавляли феромонный фон настолько, что любой анализатор показал бы нейтральную бету. Сынмин проглатывал их с водой из бутылки, пока никто не видел, и только после этого позволял себе войти в здание университета. Никто не должен знать, что он энигма. Никто. В его паспорте в графе «второй пол» стояла пометка «бета». Так было проще. Так было безопаснее. Энигмы — слишком редкие, слишком ценные, слишком желанные для альф. Их запах сводит с ума, их тело подчиняет без слов, их метка — самая сильная в мире. Если бы кто-то узнал, что молодой преподаватель кафедры коммуникаций — энигма, его жизнь превратилась бы в ад. Но были и другие причины. Четырёхлетняя Сона. Маленькая девочка с большими карими глазами, которые смотрели на мир с таким доверием, что у Сынмина каждый раз сжималось сердце — тёплый шоколадный цвет, доставшийся от матери. От той, кто ушла, когда узнала, что у дочери порок сердца. Ей сделали операцию в годик. Она выжила. Она росла, смеялась, ходила в детский сад и каждый вечер требовала, чтобы папа читал ей сказки. Сынмин работал на двух работах первые два года, спал по три часа в сутки, но вытянул. Красный диплом, научные статьи, место в университете — всё это было ради неё. Ради того, чтобы она ни в чём не нуждалась. Он посмотрел на себя в зеркало заднего вида, когда садился в машину. Двадцать четыре года. Молодой преподаватель, красный диплом, научные публикации. Его левый глаз — голубой, яркий, неестественный на фоне тёмных волос и бледной кожи — смотрел на него из отражения. Второй, карий, казался почти чёрным в утреннем полумраке. Гетерохромия. Врождённая. Сынмин привык, что люди смотрят. В детстве дразнили, в школе спрашивали, носит ли он линзу. В университете — восхищались. Теперь — просто замечали и отводили взгляд, потому что преподавателям не принято пялиться в глаза. Кроме одного человека. --- Первые подкаты начались через две недели после того, как Сынмин появился в университете. Сентябрь. Первая лекция. Аудитория на сто двадцать мест, заполненная наполовину. Сынмин стоял у кафедры, разворачивал ноутбук, подключал проектор, чувствуя на себе взгляды. Это нормально. Новый преподаватель — всегда объект внимания. — Доброе утро, меня зовут Ким Сынмин, я буду вести у вас «Теорию коммуникации» в этом семестре, — начал он, и голос прозвучал ровно, уверенно. Он научился говорить с аудиторией за годы учёбы, когда совмещал ночные кормления дочери с подготовкой к экзаменам. Студенты перешёптывались. Кто-то в первом ряду спросил: «А у вас глаз… это линза?» Сынмин улыбнулся — дежурно, спокойно. — Врождённое. Вопросы по лекции? Вопросов не было. Он начал рассказывать, быстро увлекаясь темой, потому что любил своё дело. Теория коммуникации казалась ему идеальным предметом — про то, как люди понимают друг друга, считывают сигналы, находят общий язык. Ирония в том, что сам он прятал свои сигналы так глубоко, что никто не мог их считать. После пары к нему подошли несколько студентов с вопросами по материалу. Сынмин отвечал терпеливо, чувствуя, как усталость после бессонной ночи (Сона плакала, приснился кошмар) медленно отпускает. Он уже собирался уходить, когда заметил парня, который сидел на последнем ряду и не подходил с вопросами, а просто смотрел. Высокий, но всё же ниже Сынмина сантиметров на пять. Блондинистые волосы, падающие на глаза, широкие плечи, узкая талия. Альфа. Сынмин чувствовал это даже сквозь блокаторы — не запах, а давящее присутствие, которое заставляло подкорку сжиматься. Подавители энигмы притупляли чувствительность, но не убивали её полностью. Парень улыбнулся. Открыто, дерзко, с вызовом. — Преподаватель Ким. Сынмин поднял голову. Парень стоял прямо перед ним, улыбаясь. Открыто, дерзко, с вызовом. — У вас глаза невероятные, — сказал он. — Голубой — как кусочек неба. А карий как земля. Я никогда таких не видел. Сынмин моргнул. — Спасибо. Вы… — Ли Минхо. Студент группы 2-4. — Парень наклонил голову, рассматривая его с откровенным интересом. — Я буду ходить на все ваши пары. И сидеть на первой парте, смотреть на сексуального преподавателя. Он развернулся и вышел, оставив Сынмина стоять с лёгким недоумением. С тех пор Минхо действительно садился на первую парту. --- Первые две недели Сынмин думал, что это просто интерес к новому предмету. Минхо конспектировал, задавал вопросы по теме, получал хорошие оценки. Всё в рамках приличий. Потом началось. — Преподаватель Ким, а вы знаете, что у вас ресницы длиннее, чем у любой омеги на факультете? Сынмин поднял взгляд от ноутбука. В аудитории никого не было, только они двое. Минхо сидел на первой парте, подперев голову рукой, и смотрел на него с лёгкой улыбкой. — Ли Минхо, это неуместно. — А что неуместно? — Минхо искренне удивился. — Я просто наблюдаю. Вы красивы. Это факт, а не комплимент. — Сосредоточьтесь на учёбе. — Я сосредоточен. У меня лучшие оценки на потоке. Минхо встал, подошёл ближе. Сынмин почувствовал его запах — тёплый, древесный, с нотками кардамона и корицы. Слишком приятный. Слишком манящий. — Я могу быть сосредоточен на двух вещах сразу, — сказал Минхо, останавливаясь в шаге. — Например, на коммуникации и на вас. — Ещё одно такое слово, и я напишу докладную декану. Минхо рассмеялся. Легко, искренне, так, что в уголках глаз собрались морщинки. — Пишите. Я скажу, что просто интересуюсь своим преподавателем. Это не запрещено. Он ушёл. Сынмин выдохнул и понял, что задерживал дыхание. --- Через месяц Минхо стал приходить раньше всех. Он ждал Сынмина у аудитории, держа в руке стаканчик кофе. — Я заметил, что вы не завтракаете, — сказал он, протягивая стаканчик. — Это американо без сахара. — Откуда вы знаете, что я пью без сахара? — Наблюдал. Вы на кафедре всегда пьёте чёрный кофе. Никогда не берёте сахар. Сынмин смотрел на него, чувствуя, как по спине ползёт холодок. Минхо наблюдал за ним. Достаточно долго, чтобы заметить такие мелочи. — Это… странно, — сказал Сынмин. — Это называется интерес. — Минхо шагнул ближе, и Сынмин отступил к стене. — Мне интересно всё, что касается вас, преподаватель Ким. Ваши привычки. Ваш распорядок. Почему вы никогда не остаётесь на обед с коллегами. Почему вы уходите сразу после пар. — Моя личная жизнь не касается… — Знаю. — Минхо поднял руки, показывая, что отступает. — Я не лезу. Я просто наблюдаю. И запоминаю. Он оставил кофе на подоконнике и ушёл. Сынмин выбросил стаканчик в мусорку, но перед этим понюхал. Кардамон. Корица. И что-то ещё, глубокое, альфа-феромон, который заставлял сердце биться чаще. Он выбросил кофе. Но запах остался в памяти. --- На следующей неделе Минхо подарил ему шоколад. Красивая коробка, перевязанная ленточкой. Сынмин посмотрел на неё, потом на Минхо. — Я не ем сладкое. Минхо секунду задумался, быстро проморгался. — Можете тогда выкинуть. Сынмин ничего не ответил, просто открыл портфель и положил шоколад туда. Дома он отдал шоколадку дочери. Она захлопала в ладоши, и Сынмин подумал, что, может быть, в этом нет ничего страшного. Просто подарки. Просто вежливость. Но вечером, когда Сона уснула, он долго сидел на кухне, глядя на пустую упаковку, и чувствовал на губах привкус кардамона. --- С каждым днём Минхо становился всё настойчивее. Он провожал Сынмина взглядом по коридорам. Ждал у выхода, когда заканчивались пары. Появлялся там, где Сынмин его не ждал — у кафедры, в библиотеке, в столовой. — Вы сегодня устали, — сказал он однажды, заглядывая в кабинет, где Сынмин проверял курсовые. — Под глазами тени. Вы плохо спали? — Это не ваше… — Я знаю, не моё дело. — Минхо сел напротив, положив локти на стол. — Но я переживаю. Вы работаете на износ, преподаватель Ким. Вы всегда первый в университете и последний, кто уходит. Это нездорово. — Откуда вы… — Наблюдаю. Сынмин посмотрел на него. Тёмные глаза смотрели в ответ без капли смущения. — Вы… преследуете меня? — спросил Сынмин. Минхо улыбнулся — мягко, почти нежно. — Я бы сказал — ухаживаю. — Это одно и то же. — Нет. Преследование — это когда человеку не рады. — Минхо наклонил голову. — А вы, преподаватель Ким… вы не злитесь, когда я рядом. Вы напрягаетесь, да. Но не злитесь. Сынмин не нашёлся, что ответить. Потому что это было правдой. --- Потом была кружка с котом. Сынмин не пил кофе на работе, но кружку поставил в кабинет — пусть стоит. Потом — блокнот в кожаном переплёте, когда Сынмин однажды пожаловался коллеге, что конспекты теряются. Минхо услышал. Потом — тёплый шарф, когда ударили первые холода. Сынмин хотел вернуть, но Минхо просто сказал: — Если вы выбросите, я куплю новый. И буду класть вам на стол каждый день, пока не наступит весна. Сынмин забрал шарф. Сона потом играла с ним, наматывая на куклу. — Папа, у тебя есть поклонник? — спросила она как-то, рассматривая очередную коробку конфет. Сынмин поперхнулся чаем. — Кто тебе сказал? — В садике мальчики дарят девочкам конфеты, когда нравятся. — Сона наклонила голову, серьёзная, как маленькая учительница. — Тебе дарят конфеты. Значит, ты кому-то нравишься. — Это… просто студент. Вежливый. — Он красивый? — Сона! Четырёхлетняя дочь хихикнула и убежала. Сынмин остался сидеть на кухне, сжимая в руке пустую чашку, и думал о том, что даже ребёнок видит то, что он пытается игнорировать. --- Минхо не скрывался. Он не прятал ни взглядов, ни слов, ни своего присутствия. — Преподаватель Ким, а почему вы не носите обручальное кольцо? — спросил он однажды, когда они остались вдвоём в аудитории после лекции. Сынмин разбирал бумаги, чувствуя, как затылком ощущает приближение альфы. — Это не касается вашей учёбы. — Я спрашиваю из чистого любопытства. Вы так молоды, так красивы… я думал, кто-то давно должен был вас окольцевать. — Ли Минхо, — Сынмин поднял голову и посмотрел на него в упор, левым, голубым глазом, который всегда казался пронзительнее правого. — Я ваш преподаватель. Вы мой студент. Это единственная форма наших отношений. Минхо не смутился. Он шагнул ближе, и Сынмин почувствовал его запах снова — тёплый, древесный, с нотками чего-то сладкого. Кардамон? Корица? Сынмин ненавидел себя за то, что запоминал. — Я знаю, — тихо сказал Минхо. — Но вы не ответили на вопрос. Вы свободны? — Это… — Сынмин запнулся. — Вы не носите кольцо, — продолжал Минхо, не отступая. — Вы никогда ни с кем не уходите после пар. Вы не говорите о личном. Вы даже не едите сладкое. Вы их кому-то отдаёте. Сынмин замер. — Я видел, как вы клали конфеты в сумку, — сказал Минхо, и в его голосе не было обвинения, только мягкое, почти нежное любопытство. — Вы их носите домой. Кому? — Это не ваше дело. — Вы правы. — Минхо отступил на шаг, и давление спало. — Но я подожду. Когда вы решите, что это станет моим делом. Он улыбнулся — своей улыбкой, от которой у Сынмина каждый раз сбивалось дыхание, — и вышел. Сынмин стоял посреди пустой аудитории, сжимая в руке стопку конспектов, и чувствовал, как дрожат пальцы. --- Минхо делал комплименты каждый день. — У вас сегодня волосы особенно мягко выглядят. Вы их мыли другим шампунем? — Ваш голос становится ниже, когда вы объясняете сложные темы. Это… очень сексуально. Сынмин пытался игнорировать. Он отвечал сухо, односложно, иногда делал замечания. Но Минхо не обижался. Он просто ждал. — Преподаватель Ким, а вы знаете, что у вас самая красивая шея на факультете? — сказал он однажды, когда Сынмин наклонился над его конспектом, чтобы поправить ошибку. — Так и хочется укусить. Сынмин выпрямился и посмотрел на него. — Ли Минхо, если вы не прекратите… — Не могу. — Минхо смотрел на него снизу вверх, и в его глазах не было насмешки. — Я пытался. Честно. Но вы слишком красивы, чтобы я мог просто сидеть и молчать. Сынмин отвернулся, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Это непрофессионально. — Знаю. — Минхо встал. — Но я не собираюсь оставаться вашим студентом вечно. А вы будете красивым всегда. Он вышел. Сынмин остался сидеть, сжимая в руке красную ручку. «Держись, — сказал он себе. — Он просто студент. Просто альфа, которому захотелось поиграть. Он устанет». Но Минхо не уставал. --- Прошло три месяца. Минхо по-прежнему сидел на первой парте, смотрел, запоминал, дарил подарки. Он приносил кофе каждое утро. Сынмин перестал его выбрасывать. Пил, пока никто не видел, и ненавидел себя за то, что ждёт этого момента. — Вы сегодня особенно красивы, — сказал Минхо однажды, заходя в аудиторию. Сынмин разбирал бумаги у кафедры. — Ты каждый день говоришь одно и то же. — Потому что это правда каждый день. — Минхо подошёл ближе, остановился в шаге. — Но сегодня… что-то другое. Вы выспались? Сынмин поднял взгляд. Минхо смотрел на него с таким искренним интересом, что у Сынмина перехватило дыхание. — Сона дала поспать, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Минхо замер. — Сона? Сынмин понял, что сказал лишнего. — Ничего. Забудь. — Имя красивое, — тихо сказал Минхо. — Девушка? — Ли Минхо… — Простите. — Минхо отступил на шаг. — Я не хотел лезть. Я просто… рад, что вы выспались. Вам это идёт. Он сел на своё место. Сынмин смотрел на него, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. --- Четыре месяца. Минхо стал смелее. Он начал прикасаться. Сначала случайно — когда передавал конспект, когда поправлял бумаги на кафедре. Пальцы задерживались на секунду дольше, чем нужно. Тёплые, сухие, уверенные. Потом — намеренно. Он прижимался к Сынмину, слишком близко, когда они стояли. Легонько гладил по руке. — У вас тут грязно, — сказал он однажды, протягивая руку к лицу Сынмина и проводя пальцами по щеке. Там ничего не было. Сынмин это знал. Минхо знал, что он знает. Но он не отдёрнул руку. — Ты… — начал Сынмин, но голос сел. Минхо убрал руку, но не отошёл. Он стоял близко, очень близко, и его запах — кардамон, корица, что-то глубокое и тёплое — окутывал Сынмина со всех сторон. — Вы когда-нибудь целовали студента? — спросил Минхо. — Это нарушение всех… — Я не про этику. Я про желание. — Минхо наклонил голову, рассматривая его губы. — Вы когда-нибудь хотели поцеловать студента? Или переспать с ним? Сынмин смотрел в его глаза. Тёмные, глубокие, с золотыми искрами в глубине. — Уходи, — сказал он, но голос прозвучал слабо. Минхо улыбнулся. — Хорошо, преподаватель Ким. Я уйду. Он развернулся и вышел, оставив Сынмина стоять с красными ушами и бешено колотящимся сердцем. --- Пять месяцев. Сынмин привык к нему. Это пугало больше всего. Он привык к запаху кардамона и корицы по утрам. Привык к тому, что на столе в кабинете появляются маленькие подарки. Привык к комплиментам, которые больше не казались неуместными, а стали… частью дня. Он ловил себя на том, что ищет Минхо глазами в коридоре. Что задерживается на кафедре, когда знает, что у того скоро закончатся пары. Что поправляет волосы перед зеркалом в телефоне, когда видит знакомую фигуру в конце коридора. «Это опасно», — говорил он себе каждую ночь, лёжа в кровати и глядя в потолок. «Это неправильно». «Он студент». «Ты преподаватель». --- В один из дней, на пятой паре, Минхо задержался после лекции. Сынмин разбирал бумаги, чувствуя, как тот стоит у двери и смотрит. — Преподаватель Ким. — Да? — Вы знаете, что я к вам чувствую? Сынмин замер, не поднимая головы. — Это… неуместно. — Я знаю. — Минхо подошёл ближе. — Но вы не отвечаете на вопрос. Сынмин поднял взгляд. Минхо стоял в трёх шагах, и его лицо было серьёзным — без обычной улыбки, без кокетства. — Я люблю вас, — сказал он. — Я люблю вас уже пять месяцев. С того дня, как увидел в первый раз. Сынмин сжал ручку так сильно, что побелели костяшки. — Ты не можешь меня любить. Ты меня не знаешь. — Я знаю о вас больше, чем вы думаете. — Минхо шагнул ближе. — Я знаю, что вы не едите сладкое, пьёте чёрный кофе, работаете на износ и никогда не просите о помощи. Я знаю, что вы носите блокаторы. Сынмин замер. — Я не знаю, от чего вы их носите, — продолжил Минхо. — Может, вы омега и скрываете это. Мне всё равно. Вы мне нравитесь таким, какой есть. Сынмин смотрел на него, не дыша. --- Шестой месяц. Сегодня в расписании не было группы Минхо. Сынмин выдохнул с облегчением, когда проверил список. Целый день без этого взгляда. Без запаха кардамона и корицы. Без голоса, который заставлял сердце биться чаще. Сегодня Сынмин чувствовал себя как-то странно, перепадки температуры, да же адреноблокаторы не помогли толком. Время пролетело быстро. Две пары, встреча на кафедре, проверка курсовых. Сынмин даже успел пообедать в столовой — спокойно, без того, чтобы чувствовать на себе чей-то взгляд. К четырём часам он начал собираться. Портфель, ноутбук, бумаги. Всё на месте. Через полчаса он заберёт Сону из садика, они сходят за клубникой, сварит кашу, почитает сказку. Хороший день. Он встал из-за кафедры, накинул пиджак. Шаги в коридоре он услышал за секунду до того, как дверь открылась. Тяжёлые. Уверенные. С особым ритмом. Сынмин узнал их раньше, чем повернул голову. Полгода тренировок. Его тело запомнило всё. Минхо вошёл в аудиторию и закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел. Сынмин не повернулся. Он стоял у кафедры, застёгивая портфель, и смотрел прямо перед собой, на доску, где остались следы его лекции. Феромоны альфы были по всему кабинету. — У тебя сегодня нет пар, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Шаги приближались. Медленно, неумолимо. — Нет, — ответил Минхо. Голос низкий, чуть хрипловатый, как всегда, когда он оставался с Сынмином наедине. — Тогда зачем ты здесь? Минхо остановился в шаге от него. Сынмин чувствовал тепло его тела даже через пиджак. — Ты знаешь зачем. Сынмин сжал ручку портфеля. Собрал волю в кулак. Развернулся. Минхо стоял близко. Слишком близко. Чёрная рубашка, тёмные джинсы, волосы чуть влажные, как будто он только что вышел из душа. Его глаза — тёмные, глубокие — смотрели на Сынмина с той же жадностью, что и полгода назад, но теперь в них было что-то ещё. Решимость. — Разве тебе не интересны омеги? — спросил Сынмин. Голос дрогнул, и он ненавидел себя за это. — Почему ты бегаешь за мной? Минхо усмехнулся — мягко, без насмешки. — Омеги? Нравятся. Они как цветы. Красивые и вкусно пахнут. — Он склонил голову, и прядь светлых волос упала на глаза. — Но если за цветком не ухаживать, он погибнет. А я не садовник. Сынмин поднял взгляд. Смотреть на Минхо было ошибкой — он знал это, но не мог отвести глаз. — Мне нравитесь вы, Ким Сынмин, — сказал Минхо, и в его голосе не было игры. Ни капли. — Я уже говорил это. Он шагнул вперёд. Сынмин отступил, упёрся спиной в кафедру. Некуда. Минхо поднял руку и провёл пальцами по левой стороне лица Сынмина — по скуле, по виску, останавливаясь у глаза. Голубого. Пальцы были горячими, чуть шершавыми, и от их прикосновения по позвоночнику побежали мурашки. — Я как увидел вас впервые, влюбился в эти глаза, — сказал Минхо, и его голос упал до шёпота. — Два разных цвета. Один — как небо. Второй — как земля. Вы будто между ними стоите. Ни там, ни здесь. Его пальцы скользнули ниже, по щеке, к губам. Провёл по нижней губе, мягко, едва касаясь. Сынмин втянул воздух, и этот вдох пах кардамоном и корицей. — Я полгода мечтаю поцеловать эти губы, — прошептал Минхо. — Полгода смотрю на них, когда вы говорите. Когда улыбаетесь. Когда кусаете их, когда злитесь. Он начал приближаться. Медленно. Давая время отстраниться, сказать «нет», толкнуть. Сынмин не двигался. В голове было пусто, в груди — тесно, где-то глубоко, под слоями блокаторов и запретов, поднималось что-то горячее, живое, давно забытое. Губы Минхо коснулись его губ. Сынмин замер. Поцелуй был лёгким, почти невесомым — просто прикосновение, вопрос, на который можно было не отвечать. Минхо не настаивал, не нажимал. Он просто стоял, прижавшись губами к губам Сынмина, и ждал. Сынмин не оттолкнул. Он стоял, чувствуя горячее дыхание на своей коже, чувствуя, как пальцы Минхо лежат на его затылке, не сжимая, просто держа. Чувствуя, как его собственное сердце бьётся где-то в горле. Минхо углубил поцелуй. Медленно, осторожно, пробуя на вкус, спрашивая разрешения снова и снова. Сынмин не отвечал, но и не отстранялся. Он просто стоял, и это «просто стоял» было громче любых слов. Минхо прижался ближе, и Сынмин почувствовал жар его тела через одежду. Сильные руки скользнули на талию, притягивая. Минхо укусил его нижнюю губу — не больно, скорее требовательно, и Сынмин не сдержал стона. Этот звук сломал что-то внутри. Он ответил на поцелуй. Рвано, жадно, как человек, который четыре года не пил и вдруг оказался у источника. Он вцепился в плечи Минхо, притянул к себе, вжимая в свой рот, забывая, где они, кто они, что за дверью коридор, в котором могут появиться коллеги или студенты. Минхо зарычал — тихо, гортанно, и это рычание прошло сквозь Сынмина, заставляя всё тело напрячься. Сынмин развернул их, толкнул Минхо к столу. Тот не сопротивлялся — наоборот, поддался, позволил усадить себя на край, широко расставить ноги, обхватить талию Сынмина бёдрами. Сынмин вжался в него, чувствуя, как твёрдое тело альфы прижимается к нему, как горячие ладони скользят под пиджак, под рубашку, касаясь голой кожи на пояснице. Минхо простонал, когда почувствовал, как Сынмин возбудился. — Чёрт, — выдохнул Минхо, отрываясь от губ, спускаясь к шее. — Вы даже пахнете… я не понимаю, чем вы пахнете, но я… — он втянул носом воздух у ключицы, и его тело напряглось. — Вы не бета. Сынмин замер. — Молчи, — прошептал Сынмин, и в его голосе появились нотки, которых он сам не узнавал. Глубокие, властные. Он снова впился в губы Минхо, языком врываясь в его рот, пробуя на вкус, запоминая. Минхо отвечал с той же жадностью, его руки скользнули под пиджак Сынмина, сдирая его с плеч. Пиджак упал на пол. Сынмин не обратил внимания. Он расстегнул рубашку Минхо — пуговицы разлетелись, и Сынмин провёл ладонями по его груди, по животу, чувствуя, как напрягаются мышцы под пальцами. Минхо был горячим, очень горячим, и его запах — кардамон, корица, что-то острое, альфа-феромон — ударил в голову, заставляя блокаторы Сынмина сдавать позиции. Сынмин спустился ниже, лизнул сосок, и Минхо застонал громче, запрокинув голову. Сынмин взял сосок в рот, посасывая, покусывая, и Минхо вцепился в его волосы, не направляя, просто держась, как за спасательный круг. — Ты сводишь меня с ума, — прохрипел Минхо. Сынмин поднял голову, посмотрел на него. Глаза Минхо были тёмными, расширенными, губы припухшими от поцелуев. Красивым. Таким красивым, что у Сынмина перехватило дыхание. Он потянул Минхо за ремень, расстегнул джинсы, стянул их вместе с бельём. Минхо помог, приподнимаясь на столе, и Сынмин увидел его член — твёрдый, возбуждённый, с каплей смазки на головке. Сынмин опустился на колени. — Сынмин, ты не… — начал Минхо, но слова застряли в горле, когда горячий рот сомкнулся вокруг него. Сынмин не делал этого четыре года. Четыре года он был только отцом, только преподавателем, только человеком, который прятал себя за таблетками и строгими пиджаками. Но сейчас, стоя на коленях перед альфой, который сходил с ума от его прикосновений, он чувствовал, как всё это время слетает. Он взял в рот глубоко, насколько мог, и Минхо вскрикнул, вцепившись в его волосы. — Чёрт, чёрт, Сынмин… Сынмин работал языком, ртом, руками, чувствуя, как напрягается тело над ним, как учащается дыхание, как пальцы сжимаются всё сильнее. Он втягивал щёки, создавая вакуум, и Минхо дрожал, пытаясь не кончить сразу. — Я… я сейчас… — выдохнул Минхо. Сынмин не остановился. Он ускорился, чувствуя, как член Минхо пульсирует на языке. Минхо кончил с глухим стоном, сжимая волосы Сынмина так сильно, что было больно. Сынмин проглотил, не поморщившись. Минхо смотрел на него сверху вниз с выражением, похожим на благоговение. Сынмин поднял голову, посмотрел на него. Глаза Минхо были тёмными, расширенными. Он резко развернул Минхо, прижимая его грудью к столу. Движение было быстрым, властным, не оставляющим пространства для манёвра. Минхо оказался прижат к холодной деревянной поверхности раньше, чем успел понять, что произошло. Сынмин стоял за его спиной, одной рукой удерживая его за затылок, второй — сжимая бедро. — Что ты… — начал Минхо, но слова застряли в горле, когда Сынмин, одной рукой прижимая его к столешнице. Джинсы упали на пол, звякнув ремнём. Минхо остался полностью обнажённым, прижатым к холодной поверхности стола, и это внезапное ощущение уязвимости заставило его вздрогнуть. Он никогда не был в таком положении. Никогда. Он всегда был сверху, всегда контролировал ситуацию, всегда вёл. А сейчас его держал человек, которого он считал бета, тихим, худым, красивым преподавателем с разноцветными глазами. — Сынмин, я думал… — голос Минхо сорвался, когда он почувствовал, как тёплая ладонь скользнула по его пояснице. — Ты думал, что будешь сверху? — голос Сынмина был низким, почти опасным, таким, каким Минхо никогда его не слышал. В нём не было привычной мягкости, вежливых ноток преподавателя. Там была сталь. — Думал, что альфа всегда ведёт? Минхо обернулся, чтобы посмотреть на него, и замер. В глазах Сынмина что-то изменилось. Карий глаз стал глубже, почти чёрным в полумраке аудитории, а голубой — ярче, светящимся, как кусочек неба, в котором зажгли солнце. От него исходило что-то такое, от чего у Минхо подкосились колени. Давление. Сила. Что-то древнее, инстинктивное, что заставляло его альфа-природу не взбунтоваться, не оскалиться, а… подчиниться. Это был страх. Не трусливый, не панический. Глубокий, первобытный страх, который чувствует хищник, когда встречает того, кто стоит выше в пищевой цепи. — Кто ты? — выдохнул Минхо, и в его голосе слышалось не только удивление, но и что-то ещё. Желание? Сынмин наклонился, прижался губами к его уху. Горячее дыхание обожгло кожу, и Минхо невольно вздрогнул. — Тот, кто трахнет тебя сегодня, — прошептал он. Губы почти касались уха, и каждый звук отдавался в позвоночнике электрическим разрядом. — И ты будешь умолять меня не останавливаться. Минхо хотел что-то сказать — возразить, огрызнуться, напомнить, кто здесь альфа, кто сильнее, — но Сынмин в этот момент провёл рукой между его ягодиц, и все слова застряли в горле, превратившись в сдавленный стон. Пальцы Сынмина скользнули по чувствительной коже, и Минхо вцепился в край стола, чувствуя, как ноги начинают дрожать. Он никогда не был в таком положении. Никогда. Его тело не знало этого ощущения — быть открытым, быть уязвимым, быть тем, кого берут. — У тебя есть смазка? — спросил Сынмин. Голос был спокойным, деловым, как на лекции, и этот контраст — между властью в голосе и тем, что он делал руками — сводил Минхо с ума. — В кармане… джинсов… — выдохнул Минхо, чувствуя, как горло пересохло. Сынмин наклонился, не убирая руки с его поясницы, и достал маленький флакончик из кармана джинсов, валявшихся на полу. Он открыл его, и в тишине аудитории громко щёлкнула крышка. Сынмин нанёс смазку на пальцы и опустил лицо Минхо обратно на стол. — Расслабься, — сказал он, и в голосе не было просьбы. Это был приказ. Минхо закрыл глаза. Он чувствовал, как холодный палец касается входа, как смазка растекается по коже. Первый палец вошёл медленно, осторожно, и Минхо закусил губу, чувствуя непривычное растяжение. — Дыши, — сказал Сынмин. — Не задерживай дыхание. Минхо выдохнул, пытаясь расслабиться. Палец двигался внутри, медленно, изучающе, и Минхо чувствовал, как тело постепенно привыкает, как мышцы перестают сопротивляться. Второй палец добавился, когда Минхо уже начал привыкать к первому. Стало теснее, почти больно, но Сынмин двигался медленно, давая время привыкнуть. — Это… впервые… — выдохнул Минхо, и сам не понял, что сказал это вслух. Сынмин замер. — Когда тебя берут? — Да, — Минхо сжал край стола. — Я всегда… я был сверху. Всегда. Сынмин молчал секунду. Потом поцеловал его в лопатку — коротко, почти невесомо. — Я буду аккуратно. Третий палец. Минхо застонал, чувствуя, как растяжение становится почти невыносимым. Но Сынмин не спешил, он двигался медленно, ритмично, и через несколько толчков Минхо поймал себя на том, что подаётся назад, навстречу его руке. — Сынмин… — простонал он. — Что? — Ещё… Сынмин усмехнулся — тихо, почти беззвучно, но Минхо услышал. — Уже умоляешь? Минхо хотел возразить, но Сынмин в этот момент нажал на простату, и всё, что вырвалось из его рта, было громким, отчаянным стоном. — Вот здесь? — Сынмин нажал снова. — Да… там… пожалуйста… Сынмин надавил ещё несколько раз, и Минхо уже не мог ничего говорить, только стонал и вцеплялся в стол, чувствуя, как возбуждение нарастает, как тело становится чужим, подчиняющимся только рукам человека за спиной. Но Сынмин убрал пальцы. Минхо застонал от пустоты, от внезапного ощущения потери. Он слышал звуки за спиной — как Сынмин расстёгивает ремень, как ширинка скользит вниз. Он слышал, но не видел. Он повернул голову в сторону и посмотрел. И замер. Член Сынмина был большим. Очень большим. Длиннее и толще, чем у любого альфы, которого Минхо когда-либо видел. Идеальной формы, с блестящей головкой, покрытой смазкой. У Минхо перехватило дыхание. — Т-ты… — он проглотил слюну, чувствуя, как горло сжимается. — Это влезет? Сынмин посмотрел на него сверху вниз. Глаза — голубой и карий — смотрели спокойно, уверенно. — Раньше влезало, — сказал он, и в голосе промелькнуло что-то тёплое, почти нежное. — Но я не тороплюсь. Он нанёс смазку на член, и Минхо смотрел, как его рука двигается, покрывая кожу блестящим слоем. Сердце колотилось где-то в горле. Сынмин встал ближе, приподнял бёдра Минхо, приставляя головку к входу. Минхо посмотрел в его глаза. Разные. Прекрасные. И в обоих горело что-то такое, от чего у Минхо внутри всё сжималось — и страх, и желание, и что-то ещё, чему он не мог найти названия. Сынмин начал входить. Было больно. Минхо зашипел, вцепившись в стол так сильно, что побелели костяшки. Головка вошла, и это уже казалось пределом — такое растяжение, такой жар внутри. — Стой… стой, — выдохнул Минхо, чувствуя, как глаза защипало. — Стой… Сынмин замер. Он вошёл меньше половины, и даже этого было почти слишком много. — Терпи, — сказал Сынмин, и его голос был мягче, чем раньше. Он провёл рукой по спине Минхо, поглаживая, успокаивая. — Дыши. Глубоко. Минхо дышал часто, поверхностно, чувствуя, как внутри пульсирует член Сынмина. Боль постепенно отступала, сменяясь глухим давлением, ощущением наполненности, которого он никогда раньше не испытывал. Сынмин ждал. Не двигался, давал Минхо время привыкнуть. Его рука гладила поясницу Минхо, успокаивая, и это неожиданное тепло контрастировало с холодом стола, к которому был прижат разгорячённый живот. — Дыши, — сказал Сынмин. — Глубоко. Минхо вдохнул. Выдохнул. Ещё раз. Боль утихла, превратившись в тупое, почти приятное напряжение. — Ещё, — выдохнул Минхо. Сынмин вошёл глубже. Минхо застонал, чувствуя, как слёзы выступают на глазах — от боли, от переполнения, от того, как полно он чувствует этого человека внутри себя. — Ах… — вырвалось у него, когда Сынмин вошёл до конца. Он схватился за бедро Сынмина, вцепившись пальцами в кожу через ткань брюк. Просто чтобы за что-то держаться. Просто чтобы не упасть, хотя он лежал на столе. Он замер, давая Минхо привыкнуть. Его дыхание было тяжёлым, но он не двигался, стоял неподвижно, позволяя Минхо ощутить себя полностью. — Двигайся, — выдохнул Минхо через минуту. — Пожалуйста. Сынмин начал двигаться. Медленно, глубоко, каждый толчок отдавался в позвоночнике Минхо, заставляя его стонать. Сынмин держал его за бёдра, направляя, контролируя, и Минхо чувствовал себя… открытым. Полностью. Беззащитным. — Быстрее, — прошептал он. Сынмин ускорился. Его толчки стали жёстче, ритмичнее, и Минхо уже не мог ничего говорить, только стонать и царапать стол. Слёзы текли по щекам — от переполнения, от удовольствия, от того, что он никогда не чувствовал себя таким… взятым. — Кто… — выдохнул он между толчками, пытаясь собрать мысли в кучу. — Кто ты… Сынмин не отвечал. Он наклонился, поцеловал Минхо в щеку, слизывая солёную влагу. Губы скользнули к уху, горячее дыхание обожгло кожу. — Я тот, кто разрушит твою жизнь, — прошептал Сынмин, и в его голосе не было угрозы. Была правда. — Я тот, кто может оплодотворить тебя. Минхо замер. Мысли в голове перестали существовать. Он знал, что альфы не могут… это невозможно, альфа не может… Но Сынмин не был альфой. И не был бетой. — Ты… — Минхо попытался повернуть голову, но Сынмин держал его крепко. — Ты энигма? Слова вырвались одновременно с очередным толчком, и имя этого существа — редчайшего, самого сильного, самого желанного — прозвучало как признание. Сынмин ускорился. Его толчки стали глубже, жёстче, и Минхо уже не мог думать. Он мог только чувствовать — как член Сынмина входит в него, как тело сжимается вокруг него, как оргазм нарастает, скручивая внутренности тугим узлом. — Сынмин… я… — Кончай, — выдохнул Сынмин. — Сейчас. Минхо кончил с криком, сжимаясь вокруг члена Сынмина так сильно, что тот зарычал — низко, гортанно, энигма-рычание, от которого у Минхо потемнело в глазах. Сынмин кончил следом, наполняя его, и Минхо чувствовал каждую пульсацию внутри. Они замерли. Сынмин медленно вышел, и Минхо почувствовал, как по бедру стекает сперма. Он лежал на столе, тяжело дыша, чувствуя, как тело дрожит в остаточных спазмах удовольствия. Сынмин наклонился, поднял с пола джинсы Минхо, протянул ему. — Одевайся, — сказал он, и голос снова стал спокойным, ровным — голосом преподавателя Ким, который только что объяснял теорию коммуникации. Минхо сел на столе, глядя на него. Сынмин застёгивал ремень, поправлял рубашку, и в нём не было ничего от того, кто минуту назад держал Минхо за бедра и шептал на ухо слова, от которых кровь стыла в жилах. — Ты энигма, — сказал Минхо. Это был не вопрос. Сынмин поднял на него взгляд. — Забудь, что было, — сказал он. — Ты сказал, что можешь оплодотворить меня. — Минхо спустил ноги со стола, чувствуя, как ноет тело. — Это правда? Сынмин молчал. — Энигмы могут оплодотворять альф, — продолжал Минхо. — Я читал. Это редко, но возможно. Ты сказал правду. Сынмин взял портфель. — Это была фигура речи. — Нет. — Минхо встал, чувствуя, как дрожат ноги. — Ты не говоришь фигур речи. Ты преподаватель коммуникации. Ты говоришь то, что имеешь в виду. Сынмин посмотрел на него. В его глазах — голубом и карем — было что-то, чего Минхо не мог прочитать. — Забудь меня, — сказал Сынмин. — Я плохой выбор. Я разрушаю жизнь всем, кто ко мне приближается. Ты ещё молод, у тебя всё впереди. Найди омегу, заведи семью, будь счастлив. — А ты? — спросил Минхо. — Ты будешь счастлив? Сынмин усмехнулся — горько, коротко. — У меня есть ради кого жить, — сказал он. — Этого достаточно. Он вышел из аудитории, оставив Минхо стоять посреди разбросанной одежды, с красными глазами и бешено колотящимся сердцем. Минхо смотрел на закрытую дверь. «У меня есть ради кого жить», — повторил он про себя. Значит, Сынмин не один. Значит, есть кто-то, ради кого он встаёт каждое утро, ради кого работает на износ, ради кого прячет свою истинную природу. Минхо медленно начал одеваться. Джинсы натягивались на всё ещё дрожащие ноги, рубашка пахла смазкой и потом — и Сынмином. Тем запахом, который он не мог определить, но который теперь запомнит навсегда. Он поднял с пола флакончик смазки. Минхо сжал его в руке, чувствуя, как пластик нагревается от его пальцев. «Я найду, ради кого ты живёшь, — подумал он. — И я докажу, что я не разрушу твою жизнь. Я сделаю её лучше». Он убрал флакончик в карман, застегнул джинсы и вышел из аудитории. Коридор был пуст. Сынмин уже ушёл. Минхо посмотрел на часы. Он опоздал на свою последнюю пару. Ему было всё равно. Он вышел из университета, чувствуя, как свежий ветер обдувает лицо, как внутри всё ещё пульсирует, напоминая о том, что произошло. Внизу живота было странное, тянущее ощущение — там, где Сынмин кончил в него. «Энигмы могут оплодотворять альф». Минхо остановился посреди парковки, прижав руку к животу. Это было невозможно. Он альфа. Альфы не беременеют. Но Сынмин сказал это не просто так. Он сказал это, когда входил в него, когда сжимал его бёдра, когда его голос был низким и опасным. «Я тот, кто может оплодотворить тебя». Минхо выдохнул. Он не знал, правда это или нет. Но он знал одно: он хочет узнать всё о Ким Сынмине. Каждую тайну. Каждую скрытую часть. И он хочет быть тем, ради кого Сынмин перестанет прятаться.