when you cry like that you sound like meat being tenderized

Саске падает без сил посреди лесной поляны — он бродил слишком долго, подобно слепому зверю. Земля твердая и сырая, но по сравнению с ним она почти теплая. Единственная причина, по которой он всё ещё продолжал так долго держаться, заключалась в том, чтобы доказать свою правоту, но теперь он даже не может вспомнить, в чем именно эта самая правота заключалась — от холода в его жилах трудно сосредоточиться на чем-то еще, словно ему вводят лёд внутривенно. Теперь, когда он лежит, дрожь, сотрясающая его тело, не утихла, а только усилилась, стала еще более всепроникающей. Саске сворачивается калачиком. Он просовывает онемевшие и вспотевшие руки под сгиб коленей, где чувствует пульсацию крови, но не ощущает тепла. Его дыхание вырывается прерывистыми выдохами, как будто он находится в ледяной реке, а не посреди жаркого летнего дня, каким тот запомнился ему прежде. Холодно. Он, черт возьми, замерзает. Ему так — Больно. Всё начинается с его конечностей. Даже малейшее дуновение ветерка на его коже ощущается как тысяча игл. Его одежда слишком тесная — слишком плотная, она невыносимо душит и сковывает одновременно — поэтому он дерет её тупыми ногтями, пока не стаскивает с себя и не покрывается жгучими царапинами. Он слышит, как задыхается — слышит отчаянный звериный хрип, надламывающийся и переходящий в пронзительный вопль. Ему так холодно. Он осознает, что звуки исходят от него, только когда сглатывает и чувствует, что в горле будто прошлись изнутри наждачной бумагой. Его накрывает очередной ледяной волной, вслед за этим всё тело пробивает болезненной дрожью. Там, где он прикасается к собственной коже, возникает колючее покалывание, и он неуклюже растягивается на земле, чтобы унять это. Теперь холод ощущается по-другому — как тошнотворная парестезия, которая начинается в животе и распространяется ниже, глубже. Наружу вырывается всхлип. Должно быть, он вспотел. Его тело выматывает неутихающая дрожь, и каждый раз, когда он меняет положение, его добивает тошнотворно-сладкий запах, напоминающий перезрелый фрукт. Запах проникает Саске в рот и, когда тот глотает, делает его горло вязким и липким. Саске поворачивается набок и прижимается лицом к сгибу плеча, пытаясь укрыться от запаха, но тут же отшатывается в отвращении — здесь он ещё гуще. Он давится. Его подташнивает. Его рука тянется к горлу, чтобы схватиться за него, пальцы окоченели и покалывают от противоречивого холода, а прикосновение жжёт, словно раскалённые добела угли. Он бы всхлипнул, если бы мог вздохнуть. Ровный глубокий голос прорывается через его сознание. — Что тут такое? — произносит он, и Саске узнает этот голос. Всё ещё не убрав руку с шеи, он чувствует, как его пульс — и без того учащенный — подскакивает, когда он слышит это. Он хочет сжать кулак ещё сильнее и раздавить доказательства того, как тело предаёт его. Вместо того чтобы поддаться этому импульсу, Саске резко отбрасывает руку в сторону, на ощупь ищет кунай, вслепую хватает его и без раздумий швыряет в направлении голоса. Раздаётся свист рассекаемого воздуха и глухой стук. — Жалкое зрелище. — Я убью тебя, — цедит Саске через зубы, прерываясь на резкий вдох. — Я это сделаю. — В таком-то состоянии? — шаги приближаются. Отчетливые, неторопливые. — Потому что всё, что я сейчас вижу… — Саске краем глаза ловит отблеск красного, но упрямо отводит взгляд, — … это твою слабость. Он открывает рот, чтобы ответить, но тут обутая в сандалию нога пихает его в икру — и слова растворяются в сдавленном вздохе. Мимолётное прикосновение пронзает его насквозь. Внутри вспыхивает и разносится, разрастаясь, молния — глубокая и тяжёлая — пока его не начинает бить судорога, а живот не скручивает спазмом. Он дышит влажно, с хрипом, уткнувшись в сгиб локтя. Приторный запах заполняет всё вокруг. — Взгляни на себя, корчишься, как червяк. — В этот раз нога вдавливается сильнее, жёстче. — Закрой рот, — голос Саске перехватывает, переходит в болезненный стон. Ему хочется, чтобы Итачи давил до разрыва кожи. Ему хочется убить себя за одну мысль об этом. После вспышки гнева слышны лишь его затрудненное дыхание и звуки леса вокруг. Тишина никогда ещё не была такой оглушительной. Так проходит несколько мгновений, пока Итачи не произносит мягким голосом, — так, как Саске не слышал уже очень давно: — Больно, не так ли? — Не насмехайся надо мной, — задыхается Саске. — Я... Я тебя, блядь, убью. Убью. Язык не слушается. Он пинает ногой туда, где, по его мнению, находится Итачи, но бьёт в пустоту. Затем твёрдые шершавые ладони хватают его за икры, вжимая их в землю. Саске давится на вдохе. — Ты просто животное, — произносит Итачи. Саске брыкается, пытаясь вырваться из захвата, но пальцы Итачи впиваются глубоко, пригвождая к земле. Дурманящее тепло от рук Итачи медленно разливается по его заледеневшему телу — настолько опьяняюще, что он едва ли замечает впечатывающуюся в спину траву или колющую боль от впивающихся ногтей. Он сопротивляется. Снова пытается лягнуть. Безуспешно. — Слезь с меня, слезь — — И это всё? Какое жалкое зрелище. Саске издаёт влажный хриплый вздох и запрокидывает голову, крепко зажмурившись. Всё это убого. Он жалок. Он снова пытается вырваться и просовывает руку вниз, чтобы попытаться оттолкнуть Итачи, поцарапать его — сделать что угодно, чтобы тот отпустил, но рука оказывается в той же железной хватке. Итачи смещается вверх, пока не оказывается должным образом сверху. Он заводит руку Саске над его головой и опирается весом на его запястье, в то время как бедром проскальзывает между ног Саске, не давая тем самым ударить ногой. Лишь чуть увеличив давление, Итачи мог бы сломать ему запястье, как уже делал прежде. Это не составило бы никакого труда. Он должен был быть сильнее. — И это всё, что нужно, чтобы тебя усмирить? — говорит Итачи, горячее дыхание касается щеки Саске. — Какое разочарование. Сверху раздаётся пронзительный крик птицы. Саске вздрагивает, но Итачи только сильнее сжимает хватку. Если прежде ему было холодно, то теперь невыносимо жарко. Но этот жар не обжигает кожу, как под солнцем: он внутри, в самой крови, растапливая лёд внутри Саске так быстро, что этот внезапный прилив заставляет его прерывистые вздохи обрести голос. Итачи наклоняется вперёд ещё ближе. Саске держит голову повёрнутой в сторону, крепко зажмурив глаза, но всё равно чувствует, как пряди волос касаются его щек. Итачи произносит полушепотом: — Тебе это нужно. Будешь умолять? Саске не знает, о чем должен умолять, пока Итачи не подаётся вперёд, вжимая колено Саске в пах. В тот же миг с пугающей ясностью становится очевидно, что он имеет в виду. — Никогда, — выплёвывает он. Итачи наклоняется ещё ближе — так близко, что Саске может чувствовать хриплый звук на своей щеке — и произносит: — Никогда? — Пошел ты. — Вот как? Ну, что ж, — Итачи медленно отстраняется от Саске. — Если бы я это сделал, то… Холод врывается вовнутрь, перехватывая дыхание. Саске делает несколько неглубоких вдохов, но никак не может наполнить лёгкие, словно ему нанесли удар в спину. Неконтролируемый судорожный озноб сотрясает тело, и он вскрикивает — сдавленно, хрипло — прежде чем успевает подавить звук. Саске ловит себя на том, что тянется к теплу. Он в нём нуждается. Как только оно покинуло его, в груди среди неотвратимо подбирающегося холода образовалась дыра, оставив его опустошенным — лишенным. Он хватается за единственное, что сможет это унять, и неуклюже, отчаянно тянет вниз. Ему просто хочется согреться. На мгновение он забывает, на что способны эти глаза. Он тянет источник тепла к себе, пока они не оказываются лицом к лицу. Напряженные пальцы Саске вплелись Итачи в волосы, удерживая его голову на месте — так, что это наверняка должно быть больно, пусть Итачи и не подаёт виду. Три томоэ смотрят на него сверху вниз. Саске не может заставить себя отвести взгляд, вероятно, Итачи тоже — его пристальный взгляд словно хочет вобрать Саске в себя, так сильно, как этого хочется и самому Саске. Он стискивает челюсти и сглатывает — в горле щелкает. Он пытается подавить судорожные вздохи с раскрытого рта, но они всё равно вырываются наружу. Волосы Итачи мягкие между его пальцами. Как прежде. Как его собственные. Эта мысль заставляет его дыхание сбиваться. Итачи отстраняется, почти полностью приподнимаясь, и вызванный этим рефлекторный всплеск паники вызывает у Саске отвращение. Движение высвобождает часть неровных прядей волос Итачи из хвоста, которые теперь свисают вниз, частично закрывая лицо. Впервые за долго время он выглядит почти растрёпанным. Саске не уверен, что когда-либо прежде связывал «Итачи» и «растрёпанный» в одном предложении. — Оставайся на месте, — говорит Итачи. Он наклоняется вбок, протягивая руку и роясь в разбросанной одежде Саске. Саске снова пытается слабо дернуть бедрами — чтобы сбросить его прочь, сбросить, сбросить, — но рука Итачи давит ему на грудную клетку. В этот раз Итачи произносит резче: «Не двигайся», и Саске обмякает от жара, охватившего грудь. Итачи поворачивается обратно, держа в руке флакон — знакомый на вид. Масло для оружия Саске, наполовину полное. Это — Он — (Саске далеко не наивен.) Словно под водой, он слышит свой невнятный лепет: «Нет, не надо… Нет. Только не это», — и пытается вывернуться, но бёдра Итачи зажимают его собственные, его рука твёрдо вжимается в грудь. Пульс Саске учащается — панический, трепещущий ритм отдаётся в яремной впадине. — Слезь, слезь, — повторяет он. Он пытается оттолкнуть Итачи, но его руки стали словно без костей. Он снова брыкается, но безрезультатно. — Слезь с меня — Шлепок. Резкая жгучая боль на щеке. Его голова резко дернулась в сторону — так сильно, что защемило в шее. Это должно быть больно — так и есть — но сильнее того, от этого у него дёргаются бёдра и стискивает в животе. Это всего лишь яд. Что бы ни сделал с ним этот нукенин — что бы ни было на этом ебучем кинжале — Итачи подаётся вперёд, его плащ тяжело скользит по члену Саске. — Отвратительно, — упрекает Итачи. Вес его тела на груди Саске становится ещё тяжелее. Колючая трава впивается в спину Саске, когда он издаёт хрип. Его голова запрокидывается назад, и до него доносится сверху: — Бездумное животное. Саске оскаливается между прерывистыми вдохами, между губами натянулась ниточка слюны. — Ты, блядь, отвратителен, — произносит он. Два острых костлявых пальца захватывают его нижнюю губу и крючком проталкиваются в рот, подушечки болезненно давят в зубы. Итачи давит на челюсть вниз, пока рот не раскрывается широко, влажный и странно вязкий. Саске сглатывает, и пальцы Итачи проталкиваются глубже в его рот и давят на язык с новой силой. Спустя мгновение Итачи издаёт задумчивый звук и смещается вперёд на коленях Саске. Он убирает руку с груди Саске и хватает его за челюсть, разворачивая ее под нужным углом, пока пальцы проворачиваются во рту, собирая слюну с внутренней стороны щек и под языком. Когда они, наконец, выскальзывают, то оставляют нижнюю губу Саске влажной и холодной. Взгляд Саске через ресницы направлен вниз на Итачи, который перекатывает слюну меж пальцев, словно завороженный растягивая и разрывая её на части. — Вероятно, масло не потребуется, — тихо произносит он. Подносит пальцы к лицу и принюхивается. Саске издаёт звук, полный отвращения. Рука на его челюсти толкает голову вниз, пока та не ударяется о землю, и Саске шипит — на этот раз от боли. — Ты просто пиздец какой мерзкий, — хрипит он. Его челюсть начинает ныть, но он не доставит Итачи удовольствия, стараясь не показывать этого. — Замолчи. Рука вдавливает голову Саске глубже в траву, попутно взъерошивая его волосы. Он так отвлечён, что едва замечает, как Итачи ослабляет хватку на его бедрах, а другая его рука, оставляя за собой холодные следы слюны, раздвигает ему ноги. Он устраивается между ними, приподнимая бедра Саске, чтобы они легли на его согнутые колени, а скользкий холодный палец касается промежности Саске. Внезапно, словно ушат ледяной воды в лицо, всё это обретает реальность. Саске слабо пытается ударить ногой, пошевелиться, но Итачи подстраивается, используя инерцию, и усиливает хватку на его челюсти. — Нет, — невнятно произносит Саске. — Нет — Он резко дёргает головой в сторону, но безрезультатно. — Прекрати сопротивляться, — говорит Итачи, но то, как он поглаживает анус Саске, создаёт успокаивающий контраст его словам. Саске хочет, чтобы Итачи сделал так, чтоб было больно. Ему немыслимо теплее — всё его лицо горит под рукой Итачи, но напряжение так и не отпускает его. Итачи наклоняется вперёд, сгибаясь, пока его нос практически не касается живота Саске. Спутанные пряди волос скользят по животу, заставляя мышцы сокращаться. Дыхание Итачи горячее, влажное. Палец неустанно поглаживает. Тихий, но твёрдый голос снова повторяет: «Перестань бороться», — выдохнув это прямо над пупком Саске. — Нет, нет, — отвечает Саске. — Не надо. Нежно, почти извиняющимся жестом — и будь он в здравом уме, то даже не стал бы называть это так — палец входит вовнутрь, слегка надавливая. Саске стонет. Прерывистый дрожащий выдох срывается с приоткрытого рта, достигает его живота, когда он пытается резко отстраниться, но палец только проскальзывает глубже, горячо проталкиваясь через стенки. Всё ещё не больно. Плохо — чужеродно — но не больно, не слишком. Не так, как он ожидал. Это — блять — это тепло, так тепло. Звук, похожий на всхлип, поднимается по его горлу. Палец начинает двигаться. Итачи покачивается вместе с движениями своей руки, кончик его носа плавно скользит вдоль живота Саске, и у Саске не остается выбора, кроме как двигаться вместе с ним. Скольжение пальцев становится легче, но голова Саске запрокидывается ещё сильнее назад, потому что с каждым волнообразным движением их тел Итачи переносит всё больше веса на челюсть Саске. Есть трение. Его ничтожно мало, но даже оно в тысячу раз сильнее пробивает током, чем несколько тусклых попыток с собственной рукой. С каждым неторопливым толчком член Саске упирается в тяжелый плащ Итачи, пока его тело не становится настолько болезненно напряженным, словно из него сделали натянутую тетиву. Когда толчок особенно сильный, основание ладони Итачи у запястья прижимается к его яйцам; Саске задыхается на влажном вдохе, когда в горле застревает слюна. Затем зубы, чуть ниже его пупка, в едва уловимом намёке на укус, и его бёдра так резко дёргаются, что палец Итачи попадает в точку глубоко внутри, вызывая искры за прикрытыми глазами. Все мышцы его тела напрягаются — он выгибается в спине над землей — и блять, блять — Ему — Больно. Через гул крови, стучащей в ушах, он слышит насмешливое: «Уже?» Как только в ушах перестаёт звенеть, Саске с усилием заставляет себя раскрыть глаза. Не помнит, чтобы закрывал их. Рука, сжимавшая его челюсть, исчезла, но Итачи по-прежнему стоит на коленях между его ног. Передняя сторона плаща изрядно испачкана, вся в сперме, и когда взгляд Саске перемещается ниже, на дрожащие мышцы живота, неприкрытая паника охватывает его. У него всё ещё стоит. Это неправильно, так неправильно — — Тебе, должно быть, досталась бóльшая доза, чем я думал, — задумчиво произносит Итачи. — Хм. Он вытаскивает палец, чтобы смочить слюной второй и вставить оба; Саске тут же ощущает разницу. Слюна Итачи более жидкая, чем у Саске — по какой-то причине менее вязкая — но не успевает Саске подумать об этом, как Итачи прилагает усилие и глубоко толкает пальцы, и все мысли растворяются в ничто. Теперь, когда Итачи нашел нужную точку, кажется, что его пальцы никогда не выйдут наружу. Снова и снова, они толкаются вовнутрь, глубоко. Глубже, чем смогли бы проникнуть пальцы Саске, безусловно. Каждый раз Саске слышит, как сам издаёт эти жалкие, страдающие, судорожные — «Ах, ах, ах —», но едва узнает собственный голос. Обжигающее тепло неистовствует всё сильнее, накаляется достаточно, чтобы обжечь, но Саске извивается, преодолевая тянущее сопротивление. Хотя его руки безвольны и дрожат, он пытается приподняться, и ему почти удаётся; основание ладони соскальзывает на влажной траве, и он падает навзничь на землю, весь воздух выбивается из лёгких. Он не двигается, лежит, без толку пытается поймать ртом кислород, а безжалостный темп Итачи так и не сбивается. Словно в наказание, пальцы грубо, резко раздвигаются внутри него на манер ножниц. — Какое жалкое зрелище, — говорит Итачи. Его голос звучит... Пренебрежительно. Равнодушно. Словно для него это пустяк и ничего не значит. Еще один особенно резкий толчок. — Ты будто даже и не пытаешься меня остановить. Его рука проскальзывает под ногу Саске и приподнимает её; сгиб колена настолько мокрый от пота, что единственное, что не даёт ноге соскользнуть — это грубая сила Итачи. С изменением угла наклона бёдер лихорадочное возбуждение становится всеобъемлющим. Мышцы живота сокращаются при каждом точном движении скользящих пальцев Итачи. Больно, по-прежнему, но это словно синяк, на который хочется надавить, или зубная боль, при которой язык невольно тянется её коснуться. Невыносимо сладкий запах овладевает его чувствами: приторный, тошнотворный. Саске зажмуривается изо всех сил, пока не — Блять. Большой палец Итачи делает что-то. Он надавливает на участок кожи под мошонкой, и электрический импульс проходит через тело Саске. Мучительно — единственный способ описать это. Ощущение удваивается, когда его свободная нога дёргается и упирается пяткой в спину Итачи, привлекая его ближе, прижимая скрытый одеждой, но ощутимый стояк к своему собственному. Итачи впивается ногтями в бедро Саске, но не сбавляет темп и не меняет выражения лица. Он кончает не от давления на член или от того, что большой палец вжимается в место между анусом и мошонкой. А когда понимает, что «у Итачи стояк», а потом «у Итачи стоит на меня», а потом «у моего брата стоит на меня», а потом остается только «мой брат» — тогда он кончает, спазматично дергаясь и сокращаясь пульсацией на пальцах Итачи, по мере того, как капли жидкости стекают на его живот. Перед глазами всё белеет. Статические помехи гудят по телу — резкие горячие волны дрожи вспыхивают и распространяются до самых кончиков пальцев ног. А затем это проходит. Всё, полностью. Саске судорожно ловит ртом воздух и заикается непослушными губами: — Ч-что? Что‑то влажное вытирается о его бедро — единственное облегчение в море льда, но этого недостаточно. Ему так холодно. Когда он собирает достаточно сил, чтобы поднять свою отяжелевшую голову, Итачи сбрасывает плащ. Аккуратно снимает его, скатывает в ком и подкладывает под бёдра Саске, пока нижняя часть его тела не приподнимается, как прежде до этого, только теперь ему не нужно удерживать себя самостоятельно. Внезапно глаза Саске широко распахиваются. — Нет, — практически рычит Саске. Он бьется под Итачи. Ему нужно получить точку опоры — любую опору — чтобы оттолкнуть Итачи, но это бесполезно. Саске бесполезен. — Я убью тебя; я заставлю тебя — Заставлю, блядь, истекать кровью — Может быть, есть доля правды в том, как назвал его Итачи ранее. Самое что ни на есть животное. Но прежде чем он успевает среагировать, Итачи освобождается от ограничений и проталкивает в него член. Уже приоткрытый рот Саске издаёт протяжный болезненный стон. Бедра Итачи — и жесткие волосы у основания его члена — прижимаются к заднице Саске, рука Итачи обжигает, словно раскалённое клеймо на его талии, и Саске так наполнен изнутри. Ему так жарко, что кажется, он вот‑вот воспламенится. Он весь горит. У изгиба его шеи дыхание Итачи тяжёлое и нарочито медленное. Он не начал двигаться, но его рука на боку Саске сжимается так, что Саске начинает тяжело дышать; слова «сильнее», «глубже» и, что самое отвратительное, «пожалуйста» вертятся на его языке. Он хочет взмолиться: «Вцепись ногтями». Сделай больно. Он ёрзает, непроизвольно сжимаясь на члене Итачи, но из этого ничего не выходит, лишь шипящий выдох у ключицы и едва заметные подергивания мышц на бедрах Итачи. Разум Саске окутан туманом сладких запахов. Каждый вдох царапает его горло, словно осколки стекла. Когда Итачи начинает двигаться — мелко и постепенно дергая бедрами — тяжёлое чувство ужаса в животе Саске становится глубже. Но оно смешивается с закручивающимся спиралью возбуждением, и он уже с трудом их различает. Жжение от растяжения мышц незначительно, его едва ли можно назвать болью, но рот Итачи — зубы Итачи — прямо у шеи заставляют его пульс участиться. Член Итачи ритмично выходит наружу, толкается обратно. Саске давится слюной. — Прекрати, — хрипит он, но его бёдра слабо приподнимаются. — Прекрати. И снова. — Прекрати. И снова. — Остановись — Зачем он этого хочет? Разве не лучше было бы позволить этому случиться? Постой. Нет, нет — Саске вскидывает руку и пытается вцепиться в спину Итачи, но рука перехватывается в воздухе. Хватка Итачи крепка, пока он прижимает руку Саске к земле: ладонь к ладони, в отвратительной пародии на заботу. — Стой, — говорит ему Итачи, словно Саске какая‑то собака. И именно из‑за этого Саске резко дёргается, хотя его тело умоляет сопротивляться. — Стой, — повторяет Итачи, резче и жёстче. С каждым толчком их вспотевшие ладони скользят друг по другу, и Саске кажется, что они вот-вот соскользнут, но каким-то образом, несмотря на тошнотворное липкое наслаждение, их пальцы переплетаются. Он едва ли замечает это, пока не ловит себя на том, что сжимает руку Итачи, словно снова стал маленьким ребёнком, ища поддержки. Итачи меняет позу и просовывает предплечье под шею Саске; в это же время, с другой стороны, их руки по-прежнему сцеплены. Они оба настолько вспотели, что нельзя даже понять, чей это пот, а Итачи даже не раздет. Его ожерелье зажато между ними, нагретое теплом их тел. — Ненавидь меня, — влажно и горячо дышит Итачи Саске в ухо. Каждый толчок целенаправлен. — Я делаю это, потому что ты жалок. Потому что ты слаб. Ненавидь меня, — повторяет он, будто каждое слово выбивается из него и даётся с усилием. Его хватка на руке Саске усиливается до боли. Сквозь сладковатый запах, который может исходить только от Саске, пробивается другой — более глубокий и опьяняющий. Почти знакомый. Ему требуется секунда, чтобы понять, что это такое, и к тому моменту, как он осознаёт, он уже схватил Итачи за затылок, чтобы прижать ближе и не дать отстраниться. Это — блять — это дни под пологом леса, когда он учится метать сюрикены; это объятия — он обхватывает брата за талию, когда тот возвращается с миссии, весь в грязи; это моменты, когда он прижимается лицом к шее брата, пока тот несёт его на спине; это то, как он прячет лицо в подушку брата, лишь бы почувствовать себя ближе к нему, когда всё теряет смысл; это — Итачи не церемонится и не нежничает, когда трахает его, но не сопротивляется, когда Саске прижимает его к себе. Он не останавливается, когда глаза Саске закрываются, и не отпускает его руку, даже когда хватка становится такой сильной, что может оставить синяки. И когда влага стекает по лицу Саске и попадает в изгиб руки Итачи, он ничего не говорит, хотя наверняка это чувствует. Зубы жадно впиваются в плечо Саске, терзают плоть, пока они двигаются в унисон. Саске вздрагивает. Когда Итачи разжимает челюсть, он проводит языком по ране, словно извиняясь — искаженно — а Саске, задыхаясь и корчась под братом, не может удержаться от движений бедрами в тесном пространстве между ними. Он стонет, будто умирающее животное. Брат, брат, брат. С каждым толчком становится все жарче. «Брат» формируется на его губах, но так и остаётся неозвученным. У него кружится голова. Слёзы всё льются, пропитывая край рукава Итачи. Щёка Саске лихорадочно прижимается к его руке — кожа к коже. Холод теперь кажется таким далёким, и — И — Ох — (А так ли плохо притворяться?) Жара достигает пика, становясь невыносимой. Саске кончает, плотно зажмурившись, сжимаясь на Итачи, с минимальным трением на своем члене, пока они сливаются в животном порыве. Он выдыхает: «Нии-сан», в полузабытьи — даже для него самого голос звучит прерывисто, младше, — и темп Итачи, беспрерывный до этого момента, сбивается. — Ты… — Итачи прерывается на полуслове и стонет. Ритм его бедёр снова сбивается, он глубоко входит в Саске, и по его телу пробегает дрожь. Блять, блять, блять — Саске чувствует, как он пульсирует внутри. Влажный, горячий, ритмично пульсирующий, и — Итачи замирает. Так же внезапно, туман в сознании Саске рассекает острый клинок. Он всхлипывает — почти кричит — а жар в его венах начинает стихать. От этого ему становится… не холодно, не так, как раньше, но достаточно, чтобы он задрожал от контраста. Но от тяжёлого тела поверх идёт тепло. Грудь, прижатая к груди Саске, вздымается с хрипом, словно что‑то клокочет внутри. Саске разрывается между наслаждением от того, что его удерживают, и паникой от того, что он в ловушке. Это почти чересчур — жар, липкая влажность. Он не хочет открывать глаза. Рука высвобождается из под его шеи, и голова Саске небрежно ударяется об землю без всякой заботы. Тело над ним с усилием приподнимается, и только потому, что Итачи так близко, его малейшая дрожь ощущается как нечто монументальное. Скомканный плащ вытаскивается из‑под Саске, и рука, которую он даже не осознавал, что всё ещё сжимает, отлипает. Одежда шуршит, молния застегивается, и Саске остается пустым. Тишина слишком громкая. — Ненавидь меня, — говорит Итачи. Затем, с тихим, похожим на вздох звуком, он исчезает. Лицо Саске мокрое и опухшее, на нем видны следы от слез. Нечто, о чём он не хочет думать, вырывается наружу. Это время суток, когда цикады начинают заявлять о себе, а тяжёлое летнее солнце обрушивается на его тело с удвоенной мстительной силой. Сладкий запах исчез; единственное, что осталось — пот Саске и память о доме. Это задерживается в его ноздрях, куда бы он ни делся. Может, это впечаталось в него. И где-то вдали раздаётся крик ворона.