Глава V. Гром при ясном небе
29 марта 2026 г., 12:00
— Эй, хозяин, открывай! — оглушительный крик всполошил лесную тишину, заставив стаю птиц с шумом сорваться с ближайших ветвей.
— Будь повежливее, Оли, — раздался в ответ более спокойный, чуть усталый голос.
— Да чего ты, Оли, надрываешься? — подхватил второй голос, на этот раз женский, такой же звонкий и бесцеремонный. Птицы, только собиравшиеся вернуться, окончательно покинули поляну, а где-то в кустах испуганно метнулась мелкая живность.
— Вы оба, успокойтесь, — вновь прозвучал первый голос. — Иначе вы спугнете не только зверей, но и того, кто живет в этой хижине.
Хруст сухой ветки заставил троицу мгновенно замолчать и обернуться. Всё, что они успели заметить — это быструю, почти невесомую тень, скользнувшую за массивный ствол лазурного дерева.
— Простите, пожалуйста, моих друзей, — парень лет двадцати, с тонкими чертами лица и острыми эльфийскими ушами, в каждом из которых поблескивало по две серебряные серьги, сделал шаг вперед. — Мы лишь ищем укрытия на время бури.
Вдалеке, со стороны бескрайнего океана, наползали тяжелые, почти угольно-черные тучи. Они двигались стремительно, неся с собой запах озона и холодного ливня. Алан смотрел на них из тени и поражался: даже в этом мраке была жизнь и дикая, пугающая красота, которой он никогда не видел в своем задыхающемся, мертвом мире.
Крылатый медленно вышел из своего укрытия, кутаясь в поношенную накидку. Он пристально оглядел гостей:
Эльф — светловолосый, подтянутый, с открытым, но проницательным взглядом. Алан читал о таких существах в старых книгах, спрятанных в библиотеке отца. Но близнецы поразили его больше. Они были на полголовы выше своего предводителя. Их густые волосы цвета предрассветного тумана — светло-серые, почти серебристые — топорщились в разные стороны. «Словно дикие волчата», — невольно мелькнуло в голове Алана. Несмотря на внушительный рост, они затихли под строгим взглядом эльфа, демонстрируя неожиданное послушание.
— Мое имя Пелингайль, — парень изящно указал на себя, а затем на спутников. Его жесты — мягкие и невесомые — болезненно напомнили де Вилю о грации Эалани. — Это Олигримм и Оливунн Фенрикс. Мы держим путь в город Белого Лотоса на фестиваль Двух Лун.
Эльф пытался рассмотреть лицо незнакомца, но тяжелый капюшон надежно скрывал черты лица, оставляя в тени и глаза, и странную, скованную походку хозяина хижины.
— Пустите ли вы нас переждать бурю?
Алан молчал несколько секунд, взвешивая все «за» и «против». Сердце колотилось о ребра — он давно не слышал столько голосов сразу. Но небо над головой уже потемнело, и первый холодный порыв ветра заставил хижину позади него жалобно скрипнуть.
— Заходите, — голос хозяина лесного дома, отвыкшего от долгой речи, прозвучал хрипло и тихо.
Он отступил в сторону, пропуская гостей внутрь. Близнецы, едва не столкнувшись в дверях, ворвались первыми, принеся с собой запах хвои и мокрой шерсти. Пелингайль вошел последним, вежливо кивнув хозяину.
Внутри хижины было тесно, но уютно. Пахло сухими травами и ванилью. Алан забился в самый темный угол, присаживаясь на край кровати так, чтобы крылья под накидкой не касались стены. Он боялся, что любая резкая боль заставит его выдать себя.
— Ого, а у тебя тут мило! — Оливунн уже бесцеремонно разглядывала глиняные горшки на полке. — Пахнет... вкусно. Не то что в лесу перед грозой.
— Оли, веди себя прилично, — прорычал Олигримм, чувствуя на себе строгий взгляд, хотя сам уже с интересом обнюхивал воздух, забавно шевеля носом.
— Присаживайтесь, — Алан указал на грубые деревянные табуреты. — У меня... мало места, но буря будет долгой.
Пелингайль сел, не сводя глаз со странного человека. Эльфийское чутье подсказывало ему, что с этим парнем что-то не так. Слишком бледная кожа, слишком настороженный взгляд, скрытый тенью, и эта тяжелая накидка, которую хозяин не спешил снимать, несмотря на духоту помещения.
— Вы живете здесь один? — мягко спросил эльф. — Это место кажется... отрезанным от остального острова.
— Так и есть, — коротко ответил Алан. — Здесь спокойнее. — он не врал, это место и правда было спокойным, отрезанным от внешней суеты. Но также была другая причина. Он боялся. Боялся того, что он может встретить там, за лесом.
Снаружи ударил первый гром, и по крыше забарабанил крупный ливень. Вспышка молнии на мгновение осветила комнату, и старший гость на секунду замер: в этом резком свете ему показалось, что за спиной юноши колыхнулось нечто большое и белоснежное. Но свет погас, и Алан еще сильнее сжался в своем углу.
— Фестиваль Двух Лун... — тихий хозяин решил сменить тему, чтобы отвлечь внимание от своей персоны. — Расскажите о нем. Я... давно не покидал этого берега.
Пелингайль остро ощутил недосказанность в словах хозяина. Эльфийское чутье подсказывало: этот юноша скрывает куда больше, чем просто желание тишины. Поставив себе мысленную пометку разузнать о подозрительном отшельнике побольше, он, однако, сохранил вежливое спокойствие.
Близнецы же одновременно встрепенулись, и их глаза азартно блеснули. Кажется, вопрос о празднике был их самым любимым — возможно, потому, что давал повод всласть поболтать.
***
Много тысяч лет назад, когда по бескрайним просторам юной планеты ступали лишь боги, небеса были пусты и безжизненны — над миром не вращались Луны. В ту эпоху боги были охвачены безумием вражды, стремясь вырвать друг у друга каждый клочок земли. Эти войны длились тысячелетиями, превращая процветающие долины в пепелища. Боги гибли один за другим, но их гордыня была сильнее жажды мира. Никто не знал, сколько бы еще продолжалась эта резня, если бы одна из богинь, чье имя позже было вычеркнуто из всех свитков и предано забвению, не пошла наперекор законам своей крови. Её тайная близость с злейшим врагом породила жизнь, какой мир еще не видел. Дитя не было похоже на других богов: в его жилах текла магия двух противоборствующих начал, создавая силу столь мощную и чистую, что сами основы реальности содрогались от её дыхания. Но страх оказался сильнее любви. Когда весть о рождении «бастарда двух миров» разнеслась среди армий, враги на мгновение объединились — лишь для того, чтобы уничтожить угрозу своему господству. Они нашли убежище богини на рассвете. Трагедия была стремительной: ослепленные яростью боги не пощадили ни мать, ни её новорожденное дитя. Однако в миг, когда их кровь коснулась земли, случилось то, чего не ожидал ни один бессмертный. Сила Дитя, вспыхнув предсмертным криком, не рассеялась. Она рванулась вверх, увлекая за собой души погибших. Энергия была столь велика, что она вознесла их выше небес, выше самих богов, превратив их в вечных стражей этого мира. Так в ночном небе засияли Луны. Мать стала Большой Серебристой Луной — холодным, спокойным светом, оберегающим сон земли. Дитя же обратилось в Малую Изумрудную Луну, мерцающую ярким, живым сиянием, напоминающим о силе, что была загублена в колыбели. В ту ночь война прекратилась. Боги, задрав головы, смотрели на свои жертвы, и впервые в их вечных сердцах поселился леденящий ужас. Они поняли, что сотворили нечто непоправимое. Серебристый свет Матери обличал их жестокость, а изумрудный взор Дитя выжигал их божественную суть. Мир, за который они сражались, стал для них тесен и полон немого упрека. Охваченные раскаянием или, быть может, просто страхом перед небесными ликами, боги начали уходить. Один за другим они покидали материальный план, скрываясь в складках пространства, в иных измерениях или глубоко под корнями мира, запечатывая за собой входы. Они оставили планету тем, кто был слабее, но чище душой — смертным народам, надеясь, что тишина и покой, воцарившиеся после их ухода, помогут исцелить истерзанную землю. Боги исчезли, став лишь тенями и легендами, но Мать и Дитя остались. Они и по сей день кружат в вечном танце над миром, напоминая каждому, кто смотрит вверх, что даже из самой страшной трагедии может родиться свет, дарующий мир и надежду.***
— Сотни лет существует традиция: устраивать Фестиваль Двух Лун, чтобы народ помнил о той жертве, которая сейчас позволяет нам жить в мире и спокойствии. Празднование длится 15 дней, ведь именно за это время боги покинули мир. — закончил свой рассказ Пелингайль. Его голос, мягкий и глубокий, еще мгновение вибрировал в воздухе, словно затихающее эхо древней легенды. — А еще на этом фестивале продают нереально вкусные медовые лепешки и запеченное мясо! — с нескрываемым восторгом выкрикнул Олигримм, и его хвост (который Алан теперь отчетливо видел под плащом) энергично мотнулся, задев край табурета. — Мы ходим туда с самого детства, — вторила брату Оливунн, чьи глаза сияли в полумраке хижины. — Лин всегда брал нас с собой, даже когда родители ворчали, что мы еще слишком малы для ночных гуляний и можем потеряться в толпе. — Вы тогда и правда едва доставали мне до колена, — усмехнулся эльф, и в его взгляде, обращенном на близнецов, промелькнула такая искренняя, обволакивающая нежность, что Алану стало трудно дышать. То, как близнецы смотрели на своего старшего друга — с полным доверием и обожанием, — не оставляло сомнений. Они не просто путешественники, волею случая оказавшиеся на одной тропе. «Они семья», — пронеслось в голове Алана. Эта мысль, острая и холодная, как осколок льда, полоснула по сердцу. Горечь, возникшая вслед за этим осознанием, мгновенно отозвалась резкой, дергающей болью в спине. Неокрепшие перья под накидкой судорожно вздрогнули, заставив юношу непроизвольно поморщиться и прижать руку к лопатке. — Подскажите... как же вас зовут? — тихий, но настойчивый голос Пелингайля заставил Алана вздрогнуть. От внимательного взгляда эльфа не укрылась эта короткая вспышка боли и та тень тоски, что на мгновение омрачила лицо хозяина. Путешественник чуть склонил голову набок, изучая своего собеседника так, словно пытался прочесть текст на выцветшем пергаменте. Алан замер. В его родном мире имя «де Виль» было синонимом страха, власти и проклятия. Произнести его здесь, в этом чистом, пахнущем дождем лесу, казалось святотатством. Он чувствовал, как близнецы тоже затихли, навострив уши и с любопытством ожидая ответа. — Алан... — наконец выдохнул он, опустив взгляд на свои исцарапанные ладони. — Просто Алан. — «Просто Алан», — повторила Оливунн, пробуя имя на вкус. — Звучит как-то... одиноко. У каждого должно быть что-то еще! Род, стая или хотя бы прозвище. Олигримма вот в деревне звали «Гроза курятников», пока он не подрос! — Эй! — буркнул брат, слегка покраснев. — Тебе не нужно бояться нас, Алан, — Пелингайль проигнорировал перепалку подопечных. Он плавно поднялся и подошел чуть ближе, остановившись на почтительном расстоянии. — Буря снаружи разыгралась не на шутку, и нам предстоит провести под этой крышей всю ночь. Мы — гости в твоем доме, и мы уважаем твое право на тайны. Но глаза... они не умеют лгать так же искусно, как язык. Эльф указал на окно, где за стеклом бушевал настоящий хаос: изумрудные вспышки молний на мгновение заливали лес призрачным светом. — Ты выглядишь так, будто эта буря идет не снаружи, а внутри тебя. Если тебе нужна помощь... лекарства или просто тишина — только скажи. Алан поднял голову. Из-под капюшона на Пелингайля взглянули глаза, полные такой древней усталости и затаенной надежды, что эльф невольно затаил дыхание. — Мне нужна только ночь, — тихо ответил Алан, чувствуя, как где-то за тысячи миль, в Храме Ветров, Лиалан в этот самый миг сжимает кулаки, вглядываясь в ту же самую грозу. — Только одна спокойная ночь.
