Эхо неба

      Буря обещала быть долгой. Олигримм и Оливунн, свернувшись калачиком на полу друг подле друга, уже давно оглушительно храпели. В полумраке хижины они действительно напоминали двух крупных серых волчат, утомленных долгой дорогой.       — Простите, что мне нечего предложить вам, кроме пола, — Алан неловко переступил с ноги на ногу, чувствуя вину. Его голос тонул в раскатах грома, сотрясавших стены.       — Не стоит беспокоиться, — Пелингайль махнул рукой, устраивая свою дорожную сумку вместо подушки. — Мы сами напросились к вам переждать грозу. Поверь, для нас, путевых бродяг, крыша над головой в такую ночь — уже королевская роскошь. Ложись и ты, Алан. Тебе нужен отдых.       Алан послушно опустился на свою кровать, не снимая накидки. Он лежал на боку, боясь пошевелиться, вслушиваясь в завывание ветра. Но сон не шел.       Глубокой ночью, когда огонь в очаге почти угас, а изумрудные молнии за окном стали реже, Алана накрыло. Боль в спине, до этого лишь тупо ноющая, вдруг превратилась в раскаленное железо. Новые перья, пробиваясь сквозь огрубевшие шрамы, жгли кожу так, будто в лопатки вонзили сотни игл.       Он закусил губу до крови, стараясь не закричать. Тело забилось в мелкой дрожи, лоб покрылся холодной испариной.       «Только не сейчас… только не при них…» — билась в голове отчаянная мысль. Но очередной спазм заставил его судорожно выдохнуть, издав приглушенный, полный муки стон.       — Алан? — голос эльфа раздался совсем рядом. тото не спал — он чутко следил за каждым шорохом. — Тебе плохо?       Алан попытался отползти к стене, но силы оставили его. Он лишь сильнее сжался в комок, когда теплая ладонь эльфа коснулась его плеча.       — Не трогай… уйди… — прохрипел юноша.       — Тише, я не враг, — Пелингайль проигнорировал протест. Он осторожно, но властно перевернул Алана на живот.       Накидка соскользнула, открывая израненную спину. В слабом свете углей эльф замер, затаив дыхание. Из-под лопаток Алана топорщились хрупкие, еще не до конца раскрывшиеся белые перья. Они были чистыми, ослепительными, но кожа вокруг них была воспалена и покрыта белесыми шрамами от старых ожогов.       — Небеса… — прошептал Пелингайль. В его голосе не было страха или брезгливости — только благоговейный трепет. — Ветрокрылый…       — Я урод… — выдавил Алан, зарываясь лицом в подушку из сухих трав. — Я поломанный…       — Это неправда, — негромко, но уверенно произнес Лин. Его руки двигались привычно, словно он проделывал это уже сотни раз: он достал из внутреннего кармана несколько флаконов и начал бережно обрабатывать раны — и совсем свежие, и те, что уже начали затягиваться. — Такие, как ты, рождаются крайне редко. Разве ты не знал, Алан? Крылья — это не проклятие. Это благословение обеих Лун и их потерянного Дитя.       В хижине повисла тяжелая, неловкая тишина. Алану было невыносимо чувствовать себя таким слабым и беззащитным перед чужаком. Слова эльфа о «благословении» казались ему красивой, но опасной ложью — он просто не смел в них верить. В его голове, заглушая шум дождя, до сих пор звучал ледяной голос отца.       «Урод». «Ошибочный выродок с лишними конечностями». Герцог всегда называл его крылья «мерзкими придатками», и его лицо неизменно искажалось брезгливостью, стоило белым перьям показаться в поле зрения. В том мире, который бывший молодой господин оставил позади, его дар был клеймом позора, источником бесконечной боли и отвращения.       Молчание Алана сказало эльфу больше, чем любые признания. Пелингайль почувствовал, как внутри него всё сжимается от гнева и жалости. «Значит, там, откуда он пришел, это величие презирали...» — эта догадка заставила эльфа содрогнуться. Он не мог представить, через какой ад пришлось пройти этому юноше, если он так искренне считает себя сломанным.       — Я нанес обезболивающее и заживляющее на основе луноцвета. Сейчас должно стать полегче, — чуть отпрянув, произнес Пелингайль, убирая флаконы.       Боль и правда начала отступать, оставляя после себя лишь приятную, умиротворяющую прохладу. Веки Алана налились тяжестью, и усталость окончательно взяла своё. За всё то время, что он провел в лесу, не было ни минуты, когда его измученное тело могло бы так расслабиться. Здесь, под присмотром чужих, но добрых рук, он впервые почувствовал себя в безопасности.       Вскоре по хижине разнеслось мерное, спокойное дыхание спящего. Тёплая ладонь эльфа почти невесомо легла на голову юноши, осторожно поглаживая отросшие рыжие пряди.       — Лин... может, заберем его с собой? — необычно тихий, почти благоговейный голос раздался со стороны пола. Близнецы, как оказалось, тоже проснулись, потревоженные недавним болезненным стоном хозяина дома.       Пелингайль с детства учил «волчат» состраданию, и сейчас их сердца сжимались от увиденного. То, с какой нежностью их наставник заботился о совершенно чужом человеке, стерло для близнецов все границы. В их глазах Алан перестал быть подозрительным незнакомцем — он стал кем-то, кого их стая уже приняла под свою защиту.       — Поговорим об этом утром, — эльф в последний раз провел ладонью над спящим, убеждаясь, что его сон будет глубоким и безболезненным. Он подал знак подопечным ложиться. — Спите. Завтра нам предстоит продолжить путь.