Глава VIII. Эхо былых шрамов
2 апреля 2026 г., 12:11
Путешественников, согласно приказу Лиалана, разместили как самых дорогих гостей в роскошных покоях Храма Ветров. Каждому выделили по отдельной комнате, с высокими потолками и огромными окнами, откуда открывался захватывающий вид на город Белого Лотоса и две его сияющие Луны. Алан или Лан, как он представился (он сильно волновался, когда его спросили об имени, поэтому он ничего лучше, чем сократить свое имя еще сильнее, не придумал), непривычный к такой роскоши, чувствовал себя не в своей тарелке. Он избегал зеркал, боясь увидеть в них себя чужого, и прятался в своей комнате, лишь изредка выходя поесть или прогуляться по отдаленным галереям замка.
Прошли дни, наполненные фестивальной суетой. Лиалан не оставлял попыток наладить контакт с «гостями из леса», особенно с Аланом. Он словно магнитом притягивался к юноше с темными волосами. Каждый раз, когда их взгляды пересекались, Лиалан ощущал странный, необъяснимый толчок в груди, будто его собственное сердце билось где-то рядом, но было искусно скрыто. Он предлагал Алану вместе посмотреть парады, присоединиться к беседам с друзьями, пытался расспросить его о прошлом. Алан отвечал односложно, отводил глаза, его темные волосы и смуглая кожа казались Лиалану странно знакомыми, но неуловимо чужими.
Лин наблюдал за знаменитым Лиаланом, и его брови хмурились все сильнее. Путешественник словно был привязан невидимой нитью к Алану, постоянно ища его общества, пытаясь сблизиться. Это вызывало у эльфа беспокойство за их нового друга, но он не препятствовал. Не потому, что ему было безразлично. Напротив, Лин чувствовал ту необъяснимую, почти магическую связь, что вибрировала между близнецами, хотя и не мог её понять разумом. Однако глубоко в душе он осознавал: этим двоим стоит разобраться во всём самостоятельно. Это была их общая судьба.
Поэтому Лин старался держать Олигримма и Оливунн подальше от слишком настойчивых расспросов Лиалана, отвлекая «волчат» на фестивальные развлечения и поручения. Он не вмешивался напрямую в развивающиеся отношения между Аланом и Лиаланом, но и не отстранялся. Лин всегда оставался где-то поблизости, внимательно следя за Аланом, давая юноше незримое чувство защищённости, напоминая, что у него всё ещё есть тот, к кому он может обратиться за помощью. Его присутствие было тихим обещанием: что бы ни случилось, Алан не останется один.
Ли же в это время не мог понять, что именно его так беспокоит. Это было похоже на фантомную боль, на ощущение отсутствия чего-то жизненно важного. Он чувствовал зов, но не мог определить источник. Он придирался к походке Лана, к его привычке прятать руки, к тому, как тот вздрагивал от каждого неожиданного звука. Все это казалось ему необъяснимо родным, но в то же время вызывало отторжение из-за разительных внешних отличий. Эрис и Эалани пытались успокоить его, убеждая, что он просто ищет то, чего нет. Но Лиалан не сдавался.
В один из дней, когда Серебряная Луна уже высоко поднялась в небо, а Изумрудная только начинала свой путь, Лиалан почувствовал это особенно остро. Ему казалось, что его душа буквально зовет его в сторону комнаты Лана. Он не мог уснуть. Неожиданно накатившее чувство тоски и необъяснимой тревоги заставило его подняться с кровати. Он должен был убедиться, что с этим странным темноволосым юношей всё в порядке. Или хотя бы поговорить с ним ещё раз.
Он бесшумно пересек коридор и остановился у двери. Легкий стук. Тишина. Лиалан уже собирался постучать снова, когда услышал тихий, прерывистый стон, полный муки. Его сердце сжалось от тревоги. Он осторожно толкнул дверь; она оказалась не заперта.
В комнате царил полумрак, только мягкий свет Лун проникал сквозь окно, освещая часть комнаты. Их серебристые лучи падали на кровать, где лежал Лан. Или... Алан. Цвет кожи парня был болезненно бледным, волосы казались светлее, чем днём, а в лунном сиянии их рыжий оттенок превратился в нежный ореол, сотканный из высушенных осенних листьев, тронутых первым инеем. Перед хозяином острова лежал не просто гость — лежала потерянная частичка души, тот самый, кого он так отчаянно искал.
— Алан, — подойдя к кровати, Лиалан мягко опустился на ее край. Он осторожно положил свою руку на спину юноши, покрытую испариной от кошмара, что терзал его во сне. — Душа моя, я нашел тебя.
Лиалан не стал будить его. Вместо этого он сосредоточился, призывая древнюю магию своего рода. Прохладное, успокаивающее сияние окутало его ладонь, и он провел ею над лицом Алана, затем по вискам, стараясь проникнуть сквозь завесу сна. Образы, терзавшие юношу, отступили, растворяясь под напором чужой, но такой родной энергии. Тяжелое дыхание Алана выровнялось, мучительные стоны стихли, сменившись мирным, глубоким сном.
Лиалан остался сидеть рядом, вглядываясь в черты лица, которые он изучал годами по обрывкам воспоминаний и предсказаний. Эта встреча казалась нереальной, слишком долгожданной. Он знал, что Лан — это лишь прикрытие, щит, который Алан воздвиг вокруг себя, чтобы выжить в жестоком мире. И Лиалан поклялся себе, что никогда не причинит ему боль, не заставит снова прятаться. Он будет ждать. Ждать, пока Алан сам не почувствует себя в безопасности, пока сам не раскроет свою истинную сущность, свои раны, свои страхи.
С каждой минутой, проведенной рядом, нежность в сердце Лиалана росла. Он видел перед собой не просто гостя, а хрупкое сокровище, и его желание защитить, оберегать, любить стало невыносимо сильным. Он вспоминал их разговоры за ужином, их смех над шутками близнецов, мимолетные прикосновения, которые электрическим разрядом пробегали по коже. Каждая улыбка, каждый взгляд Алана проникал глубоко в душу Лиалана, оставляя там свой отпечаток.
Утро встретило их тишиной. Алан спал, выглядя умиротворенно, но все еще глубоко. Лиалан аккуратно поднялся, стараясь не разбудить его. Он вышел в коридор, чтобы не спугнуть сон, но вернулся через несколько мгновений. Что-то неудержимо тянуло его обратно.
Алан лежал, закутавшись в одеяло. Его рыжие волосы были растрепаны, губы чуть приоткрыты в безмятежном дыхании. Лиалан смотрел на него, и внезапно все его терпение, все его осознанные решения ждать момента, рассыпались в прах. Рука сама потянулась, коснувшись щеки юноши — такой нежной и теплой.
Затем, не в силах сопротивляться, Лиалан наклонился. Его губы мягко, почти невесомо коснулись губ Алана. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй обещания, надежды и бесконечной нежности. Прикосновение было мимолетным, легким, как взмах крыла бабочки, но Лиалан ощутил, как по всему его телу пробежала волна тепла, а мир вокруг на мгновение замер. Он отстранился, чувствуя, как его собственное сердце бешено стучит в груди. Алан так и не проснулся.
Лиалан выпрямился, стараясь вернуть себе обычную невозмутимость, но его ладонь невольно коснулась губ. Этот поцелуй изменил всё. Теперь он ждал не просто раскрытия тайны, а момента, когда сможет повторить это прикосновение, но уже с открытыми глазами Алана, в которых не будет страха.
***
— Оли, ты видел? — шептал Гримм, притаившись за углом кухни. Его пальцы нервно скребли по столешнице. — Лиалан вчера полчаса распутывал ему узел на плаще, хотя мог просто перерезать шнурок магией. Он смотрит на него так, будто Лан сделан из лунного сахара и может растаять от любого сквозняка. — Это странно… — соглашалась Вунн, нервно подергивая хвостом. У обычно болтливой волчицы сейчас не было не только слов, но и мыслей. В груди нарастало глухое рычание. — Мне не нравится, как этот выскочка зарится на нашего брата. У меня дурное предчувствие. Близнецы пребывали в полнейшем замешательстве. Поведение Лиалана Эджа изменилось настолько, что игнорировать это стало невозможно. Его и прежде мягкая забота превратилась в нечто, граничащее с благоговением. Если раньше он просто был радушным хозяином, то теперь он буквально не отлипал от Алана, стремясь занять всё его личное пространство. Он пытался стать ближе тех, кто когда-то нашел и спас Алана в том одиноком лесу. И «волчатам» это категорически не нравилось. — Он хочет войны? — утвердительно прищурилась Вунн, и в её глазах блеснул хищный огонек. — Он её получит. Стая за своих стоит горой. Алан и сам чувствовал эту перемену. Тепло, исходящее от Лиалана, окутывало его плотным коконом, усыпляя бдительность и заставляя старые раны затягиваться не только на теле, но и в душе. Рядом с ним ему впервые не хотелось сжиматься в комок, но это-то и пугало больше всего. Но все равно каждый раз, когда Ли оказывался слишком близко, Алана на миг прошибал холодный пот. Мысли о том, что его тайна раскрыта, что этот могущественный крылатый видит его истинный облик сквозь все слои маскировки, заставляли его содрогаться. Мнимый страх никуда не исчез — он просто трансформировался. Иногда, под пристальным, тяжелым от нежности взглядом Лиалана, в памяти Алана всплывал образ отца. И тогда вместо доброго друга перед ним на мгновение представал монстр из прошлого. Тело само сжималось, ожидая удара, который всё никак не наступал. Дни шли, а Лиалан Эдж хранил молчание. Он не задавал вопросов, не требовал признаний, он просто был рядом. Невыносимо, удушающе близко. — Пелингайль, скажи... когда закончится фестиваль? — этот вопрос Лин ожидал услышать почти сразу после того, как Лиалан начал проявлять свою навязчивую заботу. — Он тебе что-то сделал? — Лин оторвался от книги и внимательно посмотрел на подопечного. — Н-нет, просто… я думаю, что мы затянули наше гостеприимство. Мы злоупотребляем его добротой, — серьезный тон Алана и то, как он избегал встречаться с ним взглядом, подтвердили опасения наставника. — Праздник будет идти еще два дня, — Лин поднялся и мягко положил руку на плечо юноши. — Если тебя что-то смущает или пугает, ты можешь переселиться в мою комнату. Места хватит. — А так разве можно? — в голове Алана промелькнула робкая надежда. Значит, не он один заметил странности в поведении хозяина острова. — Конечно. Нам ясно дали понять: если что-то понадобится — обращаться сразу, — Лин направился к двери, его лицо стало непроницаемым. — Побудь пока здесь, собери вещи. Я лично сообщу Лиалану Эджу о нашем желании переехать на оставшиеся дни. Лин намеренно выделил слово «нашем», давая понять: он не оставит Алана один на один с этим чрезмерным вниманием. Теперь это было делом всей стаи. Пелингайль нашел Лиалана на одной из открытых террас, где тот замер, глядя на заходящее солнце. Воздух вокруг хозяина острова казался застывшим, напоенным древней магией, которая обычно внушала трепет, но Лин подошел к нему с тем же спокойствием, с каким подходил к раненому зверю. — Лиалан Эдж, — голос Лина прозвучал негромко, но в нем отчетливо лязгнула сталь. Хозяин острова медленно обернулся. Его лицо было безупречной маской вежливости, но в глубине глаз полыхнуло раздражение — ему не нравился этот эльф, что слишком сблизился с его Аланом. — Пелингайль. Я полагал, вы с подопечными заняты подготовкой к вечерним гуляниям. — Мои подопечные чувствуют себя не в своей тарелке, — Лин остановился в нескольких шагах, не нарушая границ, но и не демонстрируя покорности. — В частности, Лан. Он выразил желание провести оставшиеся дни фестиваля в моей комнате. Мы решили, что так будет спокойнее для всех. Лиалан сузил глаза. Гости слишком быстро приняли парни в свою «стаю». Атмосфера на террасе мгновенно изменилась: температура упала, а тени в углах стали длиннее и гуще. — Мой замок достаточно велик, чтобы каждый гость чувствовал себя свободно, — холодным, вибрирующим от скрытой силы тоном ответил Эдж. — Если юноше что-то не нравится в его покоях, я лично распоряжусь всё исправить. Ему не нужно тесниться. — Дело не в покоях, господин Эдж, — Лин сделал шаг вперед, и вокруг него словно зашелестел невидимый лес, противопоставляя свою дикую магию мощи острова. — Дело в чрезмерном внимании. Вы давите на него. Моя стая привыкла к простору и тишине, а не к тому, что за каждым их шагом следят, пусть даже с самыми добрыми намерениями. — Вы обвиняете меня в излишнем гостеприимстве? Или в том, что я дорожу теми, кто переступил мой порог? — крылатый усмехнулся, но эта улыбка не затронула его глаз. — Я обвиняю вас в том, что вы заставляете его бояться, — отрезал Лин. — Он не понимает ваших мотивов. Он видит в вас силу, которая хочет его присвоить. А я здесь для того, чтобы напомнить: он под моей защитой. Тишина между ними стала почти физически ощутимой. Два могущественных существа скрестили взгляды — один защищал свою «добычу», другой — своего названого сына. Магия Лиалана заискрилась синими искрами на кончиках его пальцев, но Лин не отвел взгляда. Эдж первым нарушил молчание. Он почувствовал, в глубине замка замерло дыхание Алана, тот словно чувствовал, что здесь происходит. Лиалан почувствовал этот страх — липкий, холодный — и это заставило его сердце болезненно сжаться. Он меньше всего на свете хотел быть для Алана источником ужаса. — Если Лан считает, что ему будет уютнее рядом с вами... — Лиалан медленно выдохнул, и напряжение в воздухе начало рассеиваться. Голос его стал еще холоднее, но в нем проскользнула нотка горечи. — Я не стану препятствовать. Мое желание — лишь его комфорт. — Благодарю за понимание, — Лин коротко кивнул, не сводя глаз с соперника. — Но не подумайте ничего лишнего, Пелингайль. — добавил Лиалан, когда эльф уже собрался уходить, — Я дам ему пространство. Но я не откажусь от него. Лин ничего не ответил. Он вышел в коридор и направился в свои покои, где его ждал притихший парень. — Всё хорошо, — мягко сказал наставник, кладя руку на плечо юноши. — Он согласился. Собирай вещи, сегодня ты спишь у меня. — Алан выдохнул, чувствуя, как огромный камень свалился с души. Они не видели, как Лиалан Эдж на террасе сжал перила так сильно, что на камне проступили трещины. Хозяин острова умел ждать вечность, но видеть страх в глазах своей «души» было самым тяжелым испытанием из всех. Он чувствовал, как расслабляется чужое тело, чувствовал, что сложные путы липкого страха и отчаяния развязываются в душе. И это было самым прекрасным чувством.
