They don't know 'bout us

Холод в этой квартире не имел отношения к погоде. Он прорастал из углов, сворачивался кольцами на кафеле и пропитывал шторы, словно невидимый серый иней. Это был метафизический мороз — концентрированное одиночество Юнги, пустившее корни там, где его сердце сделало свой последний, рваный толчок триста двенадцать дней назад. Смерть оказалась величайшим обманом. Она обещала тишину, но принесла лишь вечное, немое бодрствование. Парень был заперт в четырех стенах, обреченный быть свидетелем собственной пустоты. Суицидникам не даровали небес; их уделом было скитаться по кругу в поисках того самого покоя, который они так поспешно пытались вырвать у жизни. Он был здесь — прозрачный сгусток тактильной меланхолии, чьи пальцы, отливающие мертвенной синевой, теперь могли лишь бессильно проходить сквозь материю. Дверь ванной скрипнула с тем самым надрывным стоном, который Мин выучил наизусть. Чимин вошел внутрь так, словно боялся потревожить саму смерть. На нем была фланелевая пижама в темно-синюю клетку — та самая, которую Юнги купил ему когда-то со словами: «Она выглядит теплее, чем твоя жизнь». Сейчас эта ткань казалась единственным, что удерживало младшего от того, чтобы рассыпаться в пыль. Он не стал раздеваться. Одной мысли о том, что завтра, когда дверь выломают, чужие люди будут рассматривать его наготу, было достаточно, чтобы вызвать фантомную тошноту. Пижама была его последним барьером, мягким саваном, призванным спрятать измученное тело от любопытства мира, которое всегда было размером с Тихий океан. Пак подошел к крану и вывернул его до упора. Гул воды заполнил тесную комнату, вытесняя звенящую тишину. — Не надо, — выдохнул Юнги, соскальзывая со стиральной машины. — Чимин-а, пожалуйста, просто... почувствуй, как здесь холодно. Ты не хочешь этого. Тебе там не понравится. Он протянул руку, пытаясь перехватить запястье младшего, но прозрачные пальцы лишь прошили фланель, коснувшись кожи мимолетным ощущением инея. Пак вздрогнул, потер предплечье и на мгновение замер, глядя в пустоту прямо перед собой. В его зрачках не было страха — только бездонная, выжженная усталость человека, который выполнил «норму» героя и теперь просто хочет уйти со сцены. Чимин опустился на край фаянсовой чаши, глядя на то, как вода жадно облизывает борта. Он выглядел ребенком, потерявшимся на пустом перроне в ожидании поезда, который никогда не придет. — Они говорят, мы особенные, — вдруг произнес он, и этот голос, надтреснутый от долгого молчания, полоснул Юнги по самому сердцу. — Пишут, что мы — личности, которые невозможно сломить. Герои. Чимин криво усмехнулся, и в этой гримасе было больше боли, чем во всех некрологах мира. — Но они ничего о нас не знают, хён. Совсем ничего. Юнги упал перед ним на колени, пытаясь ударить по кафелю, закричать — совершить хоть одно физическое действие, чтобы разрушить этот сценарий. Но он оставался лишь бесплотной тенью, обреченной наблюдать за тем, как самый дорогой ему человек медленно примеряет на себя его собственную смерть. Вода поднималась медленно, с каким-то садистским равнодушием, жадно поглощая свободное пространство чаши. Шум струи, бьющейся о дно, в тесной комнате казался оглушительным, но он не мог заглушить то, что царило в голове у Пака. Чимин продолжал сидеть на бортике, сцепив пальцы в замок так сильно, что костяшки побелели. Фланель пижамы, впитавшая в себя немного влажного пара, неприятно липла к коже, но он этого не замечал. Весь его мир сейчас сузился до этой серой воды и до этого невыносимого, ледяного присутствия, которое он ощущал всем существом. Чимин знал: это не сквозняк. Это он. Его Юнги. Его персональный призрак, застрявший между мирами. Младший опустил взгляд на пол, на мозаику из старого кафеля. Глаза предательски защипало — впервые за долгие месяцы сухой, выжженной скорби. В памяти, словно кадр из старой, заезженной кинопленки, всплыл момент из их «другой» жизни. Это было год назад. В этой же ванной. Юнги тогда был жив, хоть и казался уже немного прозрачным от усталости и бессонницы. Чимин сидел на крышке унитаза, наблюдая, как старший, стоя у зеркала, пытается закрасить тональным кремом синяки под глазами перед очередным выходом в свет. — Слышал, что сегодня сказал тот ведущий? — Мин даже не обернулся, его взгляд был прикован к собственному отражению, которое он, казалось, ненавидел. — «Они особенные, их слишком сложно сломить». — Пусть говорят, хён. Нам-то что? — Чимин тогда лишь вздохнул, подперев подбородок рукой. Юнги резко повернулся к нему, и тональный крем оставил белую полосу на его пальце. — Тебе не противно? — В его голосе тогда звякнула сталь, смешанная с отчаянием. — Они лезут к нам в души. Их любопытство — огромно, а мы для них всего лишь красивые картинки. Мы чувствуем то же самое, что и все остальные, Чимин. Просто нам запретили это показывать. Он подошел к младшему, опустился на корточки и уткнулся лбом в его колено. Чимин ощутил, какими горячими были пальцы, сжимавшие его ладонь. — Обещай мне одну вещь, — прошептал Юнги в ткань его джинсов. — Если меня не станет… не позволяй им сделать из тебя «героя». Не носи эту корону. Пак промолчал. Он просто гладил старшего по волосам, чувствуя, как внутри ворочается глухой, животный страх. Он не мог ничего обещать. Чимин моргнул, возвращаясь в реальность кафеля. Он выдержал год. Триста двенадцать дней он носил эту корону, улыбался в камеры, принимал соболезнования и слышал за спиной шепотки: «Какой он сильный. Настоящий герой». — Я больше не могу, Юнги, — прошептал парень, и его голос сорвался, превращаясь в хрип. — Я выполнил твою просьбу. Я не герой. Я просто человек, который не знает, как дышать без тебя. И они ничего об этом не знают. Юнги, стоявший рядом, рванулся к нему, пытаясь обнять, закрыть собой этот вид, но его немая душа лишь прошла сквозь Чимина, оставив за собой еще одну вспышку фантомного мороза. Намокающая ткань пижамы на плече Пака потемнела от этого прикосновения, словно от невидимой слезы. Вода достигла края. Она больше не бежала с шумом, а лениво перехлестывала через борт, тонкими струйками стекая на кафель, скрадывая звуки шагов, которых здесь больше не должно было быть. Чимин медленно поднялся. Фланель пижамных брюк мгновенно потемнела, впитывая влагу снизу, становясь тяжелой и липкой. Это было похоже на то, как мир затягивал его в свои сети все эти месяцы: медленно, неумолимо, лишая малейшей возможности на вдох. Юнги метался по тесному пространству ванной. Его полупрозрачный силуэт искрил от невыносимого, электрического отчаяния. Он пытался схватить стакан с зубными щетками, чтобы швырнуть его на пол, разбить эту тишину, подать знак — «я здесь, я живой». Но пальцы лишь прорезали воздух, оставляя за собой седую дымку. Смерть лишила его голоса, но оставила слух, чтобы он мог слышать, как рушится жизнь того, кого он клялся защищать. — Чимин-а! — кричал Мин, и этот беззвучный вопль разрывал его несуществующее нутро. — Не делай этого! Там нет света, там нет меня, там только этот проклятый холод! Посмотри на зеркало! Посмотри! Пак, словно услышав этот надрывный шепот, на мгновение поднял голову. Он посмотрел в зеркало, но не увидел там себя. На запотевшем стекле, среди капель конденсата, проступило лишь нечеткое отражение его собственной тени. Он протянул руку и коснулся поверхности, стирая влагу. — Твой голос... — Чимин закрыл глаза, прислонившись лбом к холодному стеклу. — Я всё еще слышу его, когда засыпаю. Как ты читал мне те строчки. «Они не знают...». Ты был прав. Никто не знает, как громко кричит тишина в этой квартире. Юнги замер за его спиной. Он прижался к плечам младшего, пытаясь вложить в это касание всю свою нерастраченную нежность. Его прозрачное лицо замерло в сантиметре от чужого затылка. Он видел каждую ворсинку на его пижаме, видел, как дрожат его ресницы. Мин вспомнил, как в их последнюю общую ночь голос младшего был единственным якорем, удерживающим его на плаву. А теперь он сам стал тем, кто тянул Пака на дно, даже не желая этого. — Я пришел увидеть, — прошептал Чимин в пустоту, и его пальцы соскользнули с зеркала, оставляя длинные, кривые следы. — Я пришел увидеть то, что видел ты. Он перешагнул через бортик. Сначала одна нога в мокрой клетчатой ткани, затем вторая. Вода приняла его тело с тихим всплеском. Пижама мгновенно раздулась, превращаясь в тяжелый панцирь, который тянул вниз, к самому дну фаянсовой чаши. Юнги упал на колени у края ванны. Его немая душа содрогалась. Он протянул руки к лицу Чимина, пытаясь удержать его над поверхностью, но пальцы лишь погружались в воду, не создавая ни единого круга. — Пожалуйста... — молил Юнги, и его прозрачные слезы падали в воду, смешиваясь с ней без остатка. — Пожалуйста, останься. Кто-то же должен помнить нас настоящими. Если уйдешь и ты, от нас останутся только их легенды. Только их проклятые «герои». Но Чимин уже не слушал. Он медленно опускался глубже, чувствуя, как горячая вода наконец-то начинает вытеснять тот лед, что жил в его груди триста двенадцать дней. Вода, еще недавно казавшаяся спасительным теплом, в одно мгновение превратилась в плотный, чужеродный свинец. Как только лицо Пака скрылось под поверхностью, уютная мягкость фланелевой пижамы обернулась удавкой. Намокшая ткань потяжелела втрое, сковывая движения, прилипая к бедрам и груди, словно вторая, мертвая кожа. Юнги выл. Он бросался на воду, пытаясь ударить по ней, поднять волну, вытолкнуть Чимина наверх, но его прозрачные руки лишь пронзали толщу, не встречая сопротивления. Смерть суицидника — это вечный просмотр фильма, который ты ненавидишь, без права нажать на паузу. Первый спазм настиг парня почти сразу. Организм, лишенный кислорода, включил древние, первобытные рефлексы. Тело, которое Пак так отчаянно хотел предать, взбунтовалось. Пальцы судорожно впились в края чаши, скрежеща ногтями по эмали. Чимин рванулся вверх, его голова на секунду показалась над водой, он жадно, с хрипом втянул воздух, перемешанный с мыльной пеной. — Дыши! — кричал Мин, прижимаясь своим прозрачным лицом к его мокрой щеке. — Дыши, черт бы тебя побрал! Живи за нас двоих! Но сознание младшего уже уплывало в ту самую бездну, о которой они когда-то читали. Если любопытство мира было размером с Тихий океан, то отчаяние Чимина стало его Марианской впадиной — темным, холодным желобом, где давление вины и одиночества сплющивает кости. Там, на глубине одиннадцати километров человеческого горя, не было света. Второй спазм был сильнее. Тело выгнулось дугой, подошвы босых ног с глухим стуком ударили по дну ванны. Всплеск воды залил кафель, но Пак уже не контролировал себя. Судорога свела мышцы горла, и когда он рефлекторно открыл рот для нового вдоха, в легкие хлынула невидимая тяжесть. Это не было похоже на сон. Это была агония — жгучая, разрывающая грудную клетку изнутри, словно в бронхи залили расплавленное олово. Чимин захлебывался, его веки дрожали, а зрачки закатились, оставляя лишь белизну. Юнги замер. Он перестал кричать. Он просто лег сверху на воду, обнимая это содрогающееся, тонущее тело. Его призрачная грудь прижалась к мокрой фланели. В этот момент, когда жизнь Чимина истончалась до прозрачной нити, грани миров начали стираться. Младший вдруг затих. Судороги сменились обмякшей тяжестью. В затухающем сознании Пака, там, где уже не было боли, вдруг проступил силуэт. Не тот резкий, холодный образ из последних кошмаров, а настоящий Юнги. Сонный, с растрепанными волосами и запахом кофе. «Они ничего... не знают...» — пронеслось последним электрическим импульсом в мозгу Чимина. Вода в ванне наконец успокоилась. Она больше не переливалась через край. В комнате воцарилась та самая кладбищенская тишина, которой Мин так боялся. Две тени теперь сидели на полу, прислонившись спинами к холодному борту. Одна — синеватая и старая в своем посмертии, вторая — совсем свежая, еще подергивающаяся дымкой, в мокрой клетчатой пижаме, которая больше не тянула вниз. Чимин медленно повернул голову к старшему. Его новые, прозрачные глаза были полны осознания той страшной истины, которую Юнги узнал год назад: спокойствия не существует. Есть только это вечное «сейчас» в пустой квартире. На стиральной машине, среди стопки чистых полотенец, остался лежать блокнот. На открытой странице, придавленной стаканом с водой, виднелась неровная строчка, выведенная рукой Пака за несколько десятков минут до финала: «They don't know 'bout us. And they never will.» Мир завтра снова назовет их «особенными». Мир снова будет искать легкие пути, чтобы объяснить, почему два «героя» не захотели оставаться на вершине. Но в этой ванной, в этом эпицентре Марианской впадины, остались только двое. И они наконец-то были свободны от чужого любопытства. Прошло два дня. Квартира Юнги, ставшая для Чимина добровольным склепом, окончательно пропиталась запахом застоявшейся воды и сырости. Тишина здесь была плотной, почти осязаемой — она давила на барабанные перепонки, вытесняя любой намек на жизнь. На пороге стоял Хосок. Он пришел не как «мировая звезда», а как человек, чье сердце последние сорок восемь часов билось в лихорадочном предчувствии беды. Он стучал долго, сначала вежливо, потом — срывая кожу на кулаках, выкрикивая имя, которое за этими дверями уже некому было носить. Когда замок наконец поддался под напором вызванного слесаря, Чон ворвался внутрь, задыхаясь от тяжелого, влажного воздуха. В ванной было светло. Лампочка, мигавшая в первую ночь, теперь горела ровным, безжалостным светом. Хосок замер в дверном проеме. Его колени подогнулись, и он медленно осел на пол, закрывая рот ладонью, чтобы заглушить крик, который так и не смог вырваться. Чимин лежал в воде, его голова была слегка откинута назад, а фланелевая пижама, потемневшая и тяжелая, облепила тело, словно саван. Вода в ванне была прозрачной и неподвижной, как зеркало, отражающее потолок. Он выглядел так, будто просто решил вздремнуть в одежде, устав от долгого пути. Но Хосок видел бледность, граничащую с синевой, и застывший взгляд, устремленный в никуда. В углу комнаты, невидимые для живых, сидели двое. Чимин в своей новой, призрачной ипостаси всё еще сжимал край мокрой пижамы, а Юнги держал его за руку, переплетая свои прозрачные пальцы с его. Они смотрели на Чона с невыносимой, тихой жалостью. — Не смотри, Хо, — прошептал Чимин, и его голос был похож на шелест воды. — Пожалуйста, не запоминай меня таким. Юнги сильнее сжал его ладонь, притягивая к себе. Он знал, что сейчас начнется то самое постороннее любопытство, от которого они так бежали. Но теперь они были вдвоем против этого шторма. Новости разлетелись по миру со скоростью лесного пожара, выжигая всё на своем пути. Заголовки пестрели словами «Трагедия», «Невосполнимая утрата», «Конец эпохи». Но внутри компании, в тесных коридорах, где когда-то пахло дешевым одеколоном, стояла мертвая пустота. Самым страшным был момент, когда оставшимся пятерым пришлось выйти к родителям Чимина. Мать Пака не кричала. Она просто смотрела на Намджуна так, словно он лично выпил всю воду из той ванной. Этот взгляд — смесь мольбы и обвинения — прожигал насквозь. Лидер, всегда находивший нужные слова для миллионов, сейчас стоял, опустив голову, не в силах выдавить ни звука. Его руки дрожали. Ему хотелось закричать: «Мы тоже не знали! Мы думали, он справляется! Мы верили, что он сильный!», но вместо этого он лишь низко поклонился, чувствуя, как на ковер капают тяжелые, злые слезы. — Мы не уберегли его, — прошептал Тэхён где-то сзади, и его голос сорвался в хрип. — Мы позволили ему остаться одному в той квартире. Мы позволили ему стать героем в одиночку. В это время в углу гостиной, на старом диване, сидели двое. Юнги положил голову на плечо Чимина, наблюдая за этой сценой с бесконечной, выжженной печалью. Пак потянулся к матери, пытаясь коснуться её седой пряди, но его рука прошла сквозь воздух, оставив лишь легкое колебание пыли в луче заходящего солнца. — Прости, мам, — прошелестел он, и его призрачные глаза наполнились влагой, которая никогда не упадет на пол. — Я просто не мог больше дышать. Здесь, с хёном, воздух хотя бы не ранит. Джин давал официальный комментарий прессе через неделю. Он стоял перед сотнями камер, ослепленный вспышками, и читал заранее подготовленный текст. «Они были сердцем нашей группы... Мы будем помнить их...». Но когда один из журналистов выкрикнул вопрос о том, почему Чимин выбрал именно этот путь, Ким на мгновение замолчал. Он посмотрел прямо в объектив, и в его глазах промелькнуло то самое понимание, о котором они никогда не говорили вслух. — Вы все ищете легкие пути, — произнес он, почти цитируя песню. — Пытаетесь объяснить это депрессией или слабостью. Но правда в том, что вы никогда их не знали. Они были слишком настоящими для этого мира. В этот момент Юнги, стоявший за спиной Джина, едва заметно улыбнулся. Это была горькая, торжествующая улыбка человека, который наконец-то скрылся за горизонтом. Когда шум прессы утих, а свечи у портретов в мемориальном зале начали догорать, мир смирился. Фанаты строили теории, а хейтеры искали виноватых, но ни те, ни другие так и не смогли коснуться той правды, что осталась запертой в четырех стенах ванной комнаты. В квартире Мина больше не было холодно. Мороз, когда-то пробиравший до костей, сменился странным, неподвижным штилем. Чимин сидел на полу, прислонившись спиной к коленям Юнги. На нем всё еще была та самая клетчатая пижама, но теперь она казалась невесомой, сотканной из лунного света и пыли. Он медленно переплетал свои пальцы с пальцами старшего, чувствуя, как их призрачные оболочки пульсируют в унисон. Смерть не дала им рая, но она дала им друг друга — без масок, без грима, без необходимости быть «особенными». — Ты слышишь? — прошептал Пак, глядя на то, как за окном загораются огни ночного Сеула. — Что именно, малыш? — Юнги нежно коснулся его виска, и это движение больше не вызывало ледяной дрожи. Это было просто тепло. Другое тепло. — Тишину. Она больше не кричит. Она... спокойная. Мин горько усмехнулся, вспоминая, как при жизни они бежали от этого спокойствия, боясь захлебнуться в рутине. Теперь же тишина стала их океаном. Марианская впадина, которая когда-то раздавила Чимина своим давлением, превратилась в их личное убежище, куда не мог дотянуться ни один объектив камеры. Оставшиеся в живых мемберы иногда приходили к двери этой квартиры. Они приносили цветы, стояли подолгу в коридоре, боясь зайти внутрь, но чувствуя странное умиротворение, исходящее из-за порога. Чонгук однажды прошептал в замочную скважину: «Надеюсь, вы там смеетесь». И они смеялись. Тихим, едва слышным эхом, которое соседи принимали за шум ветра в вентиляции. Юнги подтянул Чимина ближе к себе, укрывая его своими прозрачными руками. Им больше не нужно было объяснять, «кто они» или почему их «так сложно сломить». Они сломались, но из этих осколков собралось что-то совершенно новое, недоступное для человеческого понимания. Они были вместе. По-настоящему. Впервые за все годы их долгого, изнурительного пути. Мир продолжал петь их песни, обсуждать их наследие и плакать над их фотографиями. Но там, в глубине пустой квартиры, два призрака в мягкой домашней одежде просто смотрели, как наступает рассвет. Они нашли свой легкий путь. — Они ничего не знают о нас, — выдохнул Чимин в изгиб шеи Юнги. — И никогда не узнают, — ответил Мин, закрывая глаза. — И это наше самое большое счастье.