Красивая птичка, гнилой персик / Pretty bird, rotten peach

***

      Впустив женщину, Гермиона с опозданием поняла, что забыла представиться: — Кстати, я Гермиона.       — Какое прелестное имя, — говорит женщина, оглядываясь. — У него богатое звучание.       — Ого, спасибо. Хочешь чего-нибудь поесть?       — Я не особо проголодалась, но спасибо.       Гермиона начала что-то напевает под нос: она не помнит, как принимать гостей, как сосуществовать с другим человеком. Не помнит, чтобы когда-либо делала это раньше.       Но всё в порядке, потому что Белла, кажется, знает, что делать, и с грацией, о существовании которой Гермиона и не подозревала, направляет разговор.       — Мне до сих пор верится с трудом, что я тебя нашла, — начинает Белла. — Не знаю, как я здесь оказалась, но я бродила целую вечность.       — Я тоже не знаю – хотя я никогда не бродила. Я появилась в этом доме и не могу уйти дальше края пруда, — сказала Гермиона. Ей кажется важным сообщить об этом Белле.       — Я понимаю. Должна признаться, я необычайно рада нашей встрече.       — Я тоже, — застенчиво отвечает Гермиона. — Потому что мне было так одиноко, а ты такая красивая.       Беллатрикс моргает, и её щеки розовеют.       Гермиона не помнит почему, но внезапно её захлестывают чувства, настолько противоречиво-противоположные, что это сбивает с толку.       Это правильно, так всё и должно быть, эти слова, эти действия приносят удовлетворение — и в то же время это выглядит и слышится так аморально, нечестиво, неправильно.       Однако она подавляет в себе все эти ощущения и идет к чайнику.       — Я знаю, ты сказала, что не голодна, но, может, хотя бы чаю?       — Было бы чудно.       Гермиона совершает все действия с привычной легкостью, хотя и не помнит, чтобы когда-либо раньше заваривала чай.       Она насыпает листья мяты и черный чай в чашки и заливает их кипятком.       — Сливки или сахар? У меня есть еще мед, — спрашивает она.       — Просто черный, — говорит Блэк и улыбается так, будто это её личная тайная шутка.       Гермиона морщит нос и кладет в свой чай огромную порцию меда с горкой.       — Там же практически один мед, Гермиона! — восклицает Белла.       — Мне нравится, когда сладко! — защищается Гермиона и ловит себя на мысли, что ей нравится звучание имени из уст новой знакомой.       Белла смеется, но оставляет её в покое и пьет свой чай без всяких добавок.       Они болтают какое-то время, девушка особо не осознает о чем, но темы для разговора крутятся, не истекая. Они смотрят на медленно исчезающий закат, переливающийся разными цветами. Гермиона понимает, что солнце впервые заходит по-настоящему, и поэтому говорит об этом Белле.       Почему-то это вновь кажется важным.       Луна уже высоко в небе, а звезды рассыпаны по темному морю небосвода, когда Белла спрашивает: «Есть ли здесь место, где я могла бы поспать?»       Ей и в голову не приходило, что женщине нужно место для сна.       — В этом доме всего одна кровать… — говорит Гермиона, параллельно рассматривает варианты, куда же можно поместить Беллу.       — Ничего страшного. Одеяла на полу будет достаточно.       От этих слов у Гермионы что-то сжимается внутри. Не хочется, чтобы она спала на холодном полу.       — Глупости, мы просто ляжем вместе. Так будет лучше.       — Нет-нет, я не могу просто. Ты и так была такой любезной хозяйкой.       Гермиона попыталась попробовать другой подход, заглядывая в глаза рядом сидящей.       — А мне ещё невыносимо одиноко. Было бы приятно слышать чье-то дыхание рядом.       Все дальнейшие возражения Беллы вмиг иссякли, и она соглашается, хотя всё еще кажется нерешительной.       Она неловко ждет, пока Гермиона закончит умываться, прежде чем сделать это самой, хотя места у таза для умывания вполне хватило бы для обеих.       Она отворачивается, пока Гермиона переодевается, хотя втайне Гермиона хотела бы, чтобы она этого не делала. И, что хуже всего, она ждет настойчивого приглашения Гермионы лечь в кровать.       Когда они укладываются, оказавшись в считанных сантиметрах друг от друга, Белла шепчет: — Ты необычайно гостеприимная хозяйка.       Гермиона тихо смеется: — Может и так, но меня почему-то тянет к тебе. Я бы не стала делить постель с кем попало.       — Правда? — спросила Белла, и она выглядит искренне удивленной.       — Да, мне комфортно с тобой… и я хочу быть ближе.       Гермиона говорит это так обыденно, что Белле, кажется, нечего на это ответить. Женщина просто пододвигается ближе и отворачивается — явный знак доверия.

***

      Когда Гермиона просыпается, обрывки сна всё еще цепляются за нее, словно паутина[1].       Белла всё еще спит, и вид спящей женщины, такой расслабленной, приносит глубокое удовлетворение какой-то частичке души Гермионы, хотя ей и кажется немного странным так пристально на неё смотреть.       Она видит, как ресницы Беллы лежат на её скулах, и замечает легкие неровности кожи вдоль нижней челюсти. Почти загипнотизированная, она наблюдает за вдохами и выдохами женщины, за тем, как поднимается и опускается её грудь. Почувствовав легкий укол стыда, Гермиона в итоге ложится обратно, прижимаясь к Белле, и дремлет еще немного. Когда она просыпается снова, Белла легонько похлопывает её.       — Доброе утро, Гермиона, — произносит Белла сонным голосом. — Хочешь позавтракать?       Гермиона согласно мычит и подавляет зевок. Белла склонилась над ней, и втайне, про себя, Гермиона надеется, что Белла возьмет её лицо в ладони и поцелует её[2] — нежно-нежно. Она также надеется, что Белла потянет её за волосы и запустит в них пальцы[3].       Постыдно.       Они ведь только что познакомились!       К счастью, Белла не умеет читать мысли. Хотя почему-то эта мысль наполняет её ужасом, пускай это и глупость. Никто не умеет читать мысли.       Гермиона чувствует, как за глазами нарастает пульсирующая, раскалывающая боль, поэтому она быстро отгоняет эти мысли и встает с кровати.       — Идем! Давай поедим, — с улыбкой говорит она Беллатрикс, и они бредут на кухню.       Она чувствует жар присутствия Блэк у себя за спиной, и ей кажется, будто она в огне. Легкие прикосновения руки Беллы к её пояснице кажутся невероятно интимными; от нее пахнет потом, сном и тонким ароматом мыла — от этого запаха у Гермионы сводит челюсть.       В итоге каждая готовит себе завтрак сама. Гермиона нарезает фрукты: сливы, яблоки и абрикосы. Почему-то в процессе она чувствует фантомный зуд во рту, но не обращает на это внимания.       Она уже неплохо научилась игнорировать ощущения и мысли, в которых нет смысла.       Белла отрезает толстые ломти хлеба, намазывая их джемом, которого Гермиона раньше никогда не видела.       Это темный, почти кроваво-красный джем, и когда Белла ест его, её губы окрашиваются в темно-красный цвет.       Это зрелище кажется почти эротичным, но вместе с возбуждением приходит чувство глубокого ужаса, с которым Гермиона не знает что делать. Белла опасна, она чувствует это до мозга костей. Но опасна ли она именно для неё — это вопрос, на который Гермиона совершенно не готова отвечать.

***

      Все дни здесь проходят медленно, в тепле и медовом солнечном свете, и сегодняшний день не исключение, несмотря на присутствие другого человека.       Следующие сутки тянутся так же медленно, как и последующие. Теперь, когда солнце заходит по-настоящему, Гермиона наконец может вести счет дням и лучше ориентироваться во времени.       Грейнджер кажется, что прошла уже неделя с появления Беллы, и она искренне не знает, что делала без неё. Женщина вписалась в её жизнь с такой легкостью, что трудно представить жизнь до или после неё. Гермиона инстинктивно знает, что искала кого-то, кто был бы рядом, даже если не помнит, чтобы действительно думала об этом; поэтому то, что Белла нашла её, кажется чудом.       Они так быстро сблизились: легкие прикосновения переросли в долгие объятия и нежность по ночам. Стало совершенно привычным чувствовать руку Беллы на своей талии, бедре или затылке. Каждое прикосновение обжигает; каждое прикосновение — как бальзам.       Напряжение кажется осязаемым, но оно не тягостное. Оно похоже на тяжелую ветку дерева, склонившуюся под тяжестью плодов перед сбором урожая. Спелое и сочное. Гермиона хочет касаться и поглощать — она хочет не обладать, а держать, лелеять и желать.[4]       Когда той ночью они ложатся в постель, Гермионе приходится сдерживать свои руки, чтобы они не скользнули вниз, не коснулись жара между ног или, что еще хуже, не скользнули между ног Беллы.       Словно услышав её мысли, женщина во сне переворачивается и ложится наполовину сверху на Гермиону. Это давление и тепло одновременно и успокаивают, и усиливают чувства Гермионы.       Это дарит покой, да, но от того, что Белла лежит на ней, у Гермионы всё ноет внутри, и она боится, что, когда проснется, её бедра будут влажными от желания.       Однако она так хорошо научилась подавлять свои чувства и ощущения, что просто заталкивает их поглубже, закрывает глаза и проваливается в беспокойный сон.

***

[1] «У меня всё еще остались фрагменты сна, который я не помню, и они цепляются за меня, как паутина. Как прошла твоя ночь?» 30 августа, 11:35 [2] «я хочу, чтобы ты обнимала меня и целовала, брала моё лицо в ладони и говорила, что любишь меня» 26 августа, 09:41 [3] «отдельная мысль: я хочу, чтобы ты тянула меня за волосы, засовывала пальцы мне в рот и говорила, что я самая красивая девушка, которую ты когда-либо видела. Пожалуйста, солги мне» 26 августа, 10:00 [4] «Ты никогда не принадлежала мне так, чтобы я могла тебя оставить себе. Моя, чтобы любить, возможно; моя, чтобы лелеять, обожать и желать, но ты не была моей, чтобы я могла тебя удержать» 29 августа, 18:58