память о вчерашнем счастье (ver. 2)

Они никогда не планировали быть вместе. Это случилось само — как дыхание, как сцена, как музыка, которая рождалась между ними без слов. Тренировочный зал по ночам, когда все уже ушли, а они всё не могли закончить репетицию. Сонхва поправлял Хонджуну микрофон на ухе, задержал руку на секунду дольше, чем нужно, и Хонджун вдруг повернул голову и поцеловал. Потом были годы молчания за кулисами и криков в съёмных квартирах. Они научились любить так, чтобы никто не видел: взгляды в зеркалах гримёрки, случайные касания в лифте общежития, ночные сообщения, которые сразу удалялись. Это была их война и их награда. В начале всё было хорошо. Хонджун писал треки залпом, выдавая хит за хитом, Сонхва смотрел на него с обожанием, когда капитан, взлохмаченный после бессонной ночи, включал им демку на телефоне. Мемберы хлопали по плечам, обнимали, кричали: «Это гениально, хён!» И Хонджун улыбался. Но Сонхва замечал другое. Он замечал, как Хонджун перестал спать по ночам. Как сидел с блокнотом, грыз ручку и смотрел в пустоту. Как на вопросы «Ты как?» отвечал «Нормально» сквозь зубы, но пальцы дрожали, когда он подкуривал сигарету на балконе. Хонджун не умел отдыхать. Совсем. Этому его не научили — ни в трейни-доме, ни в группе, где график был выжжен календарём на год вперёд. Компьютерная программа с планом на сутки: подъём, съёмки, саундчек, концерт, фансайн, запись, снова съёмки, спать три часа, повторить. Он был машиной, и машина не должна ломаться. Первая трещина появилась, когда алкоголь перестал работать. Сначала это были просто бутылки пива после концертов чтобы расслабиться, сбросить адреналин. Компанией, с мемберами, под шутки и смех. Никто не придавал этому значения. Потом пива стало мало, и Хонджун перешёл на что-то покрепче. Виски в номере отеля, когда все уже спали. Сонхва застал его однажды сидящим на полу в ванной с бутылкой в руках и пустыми глазами. — Ты чего? — Не могу уснуть, — Хонджун улыбнулся криво. — Это помогает. Сонхва сел рядом. Они молчали. Вода капала из крана. — Только немного, — сказал Сонхва тогда. Он думал, что это временно. Что Хонджун просто устал, просто выгорит и отдохнёт. Но график не отпускал. Релизы, туры, съёмки, интервью. Хонджун писал всё реже. Сидел над бумагой часами и уходил ни с чем. Слова больше не приходили или приходили чужие, плоские. Он ненавидел их. Он ненавидел себя за то, что не может выдать то, что от него ждут. И тогда появилось другое. Сонхва не знал, когда это случилось в первый раз. Он просто пришёл в студию ночью и застал Хонджуна не одного. Рядом с ним был знакомый знакомых — Сонхва никогда не запоминал имён, но запомнил лицо: скользкое, неприятное, с глазами-щелями. На столе лежала дорожка. — Что это? — голос Сонхва прозвучал чужим. — Вдохновение, — Хонджун усмехнулся, но глаза были виноватые, детские. — Просто попробовал. Помогает писать. Сонхва выгнал того парня. Долго молчал. А потом сказал: — Если тебе нужно поговорить — я здесь. Если тебе плохо — я рядом. Но это... это не выход. Хонджун кивнул. Он всегда кивал. Он обещал, что это был последний раз и Сонхва верил. Потому что любил. Это не стало последним разом. Ким научился скрывать. Находил время, людей, деньги. Иногда это действительно помогало: после таких ночей он приходил в студию с горящими глазами и выдавал треки, от которых мурашки бежали по коже. Мемберы восхищались: «Капитан гений!» Сонхва молчал. А иногда Хонджун приходил никакой. Садился за пульт, включал минус и начинал бормотать что-то бессвязное, невнятное. Остатки рифм, обрывки смысла. Мемберы переглядывались, не понимая, что происходит. Сан пытался шутить, Ёсан делал вид, что всё нормально, Уён отводил глаза. Только Сонхва знал. Только Сонхва видел эти неестественно расширенные. — Он просто устал, — говорил Сонхва за него. — Давайте отложим запись. Никто не спорил. Хонджун был капитаном, лидером, главой группы. Он имел право на усталость. Он имел право на плохие дни. Они не знали, что эти «плохие дни» происходят всё чаще. Однажды ночью Сонхва проснулся от того, что Хонджун тряс его за плечо. Стоял на коленях у кровати, бледный, мокрый от пота, и шептал: — Мне страшно. Мне очень страшно. Я не могу остановиться. Пак обнял его. Долго держал, гладил по голове, шептал что-то успокаивающее, а внутри рождалась та самая пустота, которая потом поселится в нём навсегда. — Я помогу тебе, — сказал Сонхва. — Мы вместе справимся. Он ещё не знал, что эти слова станут его проклятием. Что «вместе» будет означать — падать за ним, ловить его, терять себя. Он ещё не знал, что спасать того, кто не хочет спасаться, — это медленное самоубийство. Но тогда, в ту ночь, он просто держал Хонджуна за руки и смотрел, как за окном поднимается рассвет над Сеулом. Город просыпался, ничего не зная об их маленькой тайне. Об их любви. Об их падении. Это была память о вчерашнем счастье. Счастье, которое уже никогда не вернётся.

***

Южная Корея, полгода до побега. Хонджун пришёл к нему под утро. Сонхва не спал. Он уже давно разучился спать, когда Хонджуна не было рядом. Лежал в темноте, смотрел в потолок и считал минуты до рассвета. В последнее время он только этим и занимался — ждал. Ждал, когда Хонджун вернётся. Ждал, когда тот снова сорвётся. Ждал, когда всё это закончится. Щелчок замка. Нетвёрдые шаги. Хонджун зашёл в комнату и сел на край кровати, не включая свет. Молчал долго. Сонхва слышал его дыхание — сбивчивое, как после бега. — Я не могу больше, — сказал Хонджун в темноту. — Я не могу так жить. Сонхва сел, включил ночник. Тёплый свет обрамил лицо Хонджуна — серое, осунувшееся, с кругами под глазами, похожими на синяки. Он был трезв. Впервые за долгое время абсолютно трезв. И от этого становилось страшно. — Что случилось? — Сонхва взял его за руку. Пальцы были ледяными. — Всё, — Хонджун усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Всё случилось. Я больше не могу выходить на сцену и улыбаться, когда внутри всё горит. Я не могу писать треки, которые от меня ждут, когда у меня в голове только один вопрос: где взять следующую дозу. Я не могу смотреть в глаза мемберам и врать им каждый день. Он замолчал, сжал челюсть. Сонхва видел, как ходят желваки, как дрожит подбородок. — Сегодня на записи Ёсан спросил, всё ли у меня в порядке, — продолжил Хонджун тише. — Я сказал «да». А он посмотрел на меня так... будто знает, что я вру. Будто видит меня насквозь. И я понял: ещё немного и они всё узнают. Все узнают. — Никто не узнает, — автоматически ответил Сонхва. — Мы справимся. — Хватит! — Хонджун отдёрнул руку, вскочил. Глаза его горели злостью на себя. — Хватит говорить это «мы справимся»! Мы не справляемся! Я не справляюсь! Ты просто тонешь вместе со мной, а я смотрю на это и ничего не могу сделать! Пак тоже встал. Они стояли друг напротив друга в маленькой комнате, разделённые метром и пропастью. — Что ты предлагаешь? — спросил Сонхва тихо. — Что нам делать? Хонджун отвёл глаза. Подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. За окном серел рассвет — такой же, как в ту ночь, когда он впервые признался, что не может остановиться. — Уйти, — сказал он в стекло. — Нам нужно уйти из группы. Сонхва показалось, что пол ушёл из-под ног. — Что? — Уйти, — повторил Хонджун, не оборачиваясь. — Расторгнуть контракты, уехать. Исчезнуть. — Ты с ума сошёл. — Может быть, — Хонджун резко обернулся. Сонхва никогда не видел его таким. Сломанным, разбитым вдребезги, будто внутри него что-то безвозвратно рухнуло. Глаза были сухими, но в них плескалась такая бездна отчаяния, что Сонхва на мгновение перестал дышать. — Может быть, я уже давно сошёл с ума. Но я не вижу другого выхода. Или мы уходим сами, или нас выгонят. Ты представляешь, что будет, если кто-то узнает? Если узнают про нас? Про мои проблемы? Про то, что я... Он не договорил. Сглотнул, провёл рукой по лицу. — Ты же любишь группу, — сказал Сонхва беспомощно. — Ты создал её. Ты капитан. Как ты можешь... — Я убиваю группу, — перебил Хонджун жёстко. — Я своими руками её убиваю. Каждый раз, когда прихожу на запись никакой, каждый раз, когда срываюсь на мемберов, каждый раз, когда ты врёшь за меня — я её убиваю. Лучше уйти сейчас, пока ещё не поздно. Пока они не возненавидели нас. Слово «нас» резануло. Не «меня» — «нас». Хонджун уже решил за двоих. — А если они не отпустят? — спросил Сонхва. — Контракты, неустойки, репутация... — Деньги есть, — Хонджун пожал плечами, будто речь шла о покупке кофе. — У нас обоих есть деньги. Заплатим, сколько скажут. А репутация... какая разница, что они будут говорить, когда мы будем за тысячи километров отсюда? — Где? — голос Сонхва дрогнул. — В Нью-Йорке, — ответил Хонджун сразу, будто давно уже всё решил. — Я смотрел квартиру. Район, где мало азиатов. Нас никто не узнает. Там можно просто... жить. Быть никем. Сонхва смотрел на него и видел — впервые за долгие месяцы — не сломленного наркомана, не уставшего лидера, не любовника, которого боишься потерять. Он видел человека, который принял решение. Который готов бороться, пусть не за себя, но за них. — Ты правда думаешь, что там будет легче? — спросил Сонхва тихо. — Что ты перестанешь... ну, это? Хонджун подошёл ближе. Взял его лицо в дрожащие холодные ладони. — Я не знаю, — честно ответил он. — Может быть, там станет ещё хуже. Может быть, я сломаюсь окончательно. Но хотя бы мы перестанем прятаться, нам не придётся врать каждую минуту. Мы сможем завтракать вместе и не делать вид, что мы просто друзья. Он замолчал, погладил большим пальцем скулу Сонхва. — Я устал прятаться, Сонхва. Устал бояться, устал быть тем, кем меня придумали. Я хочу быть просто собой. Даже если этот «просто собой» — сломанный наркоман, который не может написать ни одной нормальной строчки. Сонхва закрыл глаза. В груди разливалась знакомая пустота — та, что преследовала его последние месяцы, но сквозь неё проступало что-то ещё. Что-то похожее на надежду. — А если не получится? — прошептал он. — Если мы всё бросим, а ты всё равно... — Тогда ты уйдёшь, — просто ответил Хонджун. — Тогда ты спасёшь себя, а я останусь один и это будет правильно. — Я не уйду, — Пак открыл глаза. — Ты же знаешь. — Знаю, — Хонджун улыбнулся впервые за этот разговор. Улыбка была грустной, почти мёртвой. — Потому что ты меня любишь, потому что ты не умеешь бросать тех, кого считаешь своими. Он легонько поцеловал его в уголок губ. — Поэтому я и решил за нас двоих. Мы уходим вместе, а там будь что будет. Сонхва молчал долго. Слышал, как стучит сердце — у него, у Хонджуна. Где-то внизу проехала машина, залаяла собака, зашумел просыпающийся Сеул. Мир продолжал жить, не зная, что здесь, в маленькой квартире на окраине, двое парней только что решили разрушить свою жизнь, чтобы попытаться её спасти. — Хорошо, — сказал Сонхва наконец. — Давай попробуем. Хонджун выдохнул так, будто держал воздух в лёгких все эти минуты. Прижался лбом к его лбу. — Спасибо, — прошептал он. — За то, что ты есть, что не бросаешь. За то, что... — Тише, — Сонхва обнял его, притянул к себе. — Просто помолчи. Они стояли так, обнявшись, пока за окном не взошло солнце. Первый день их новой жизни — той, которая обещала свободу, а принесёт только боль и пустоту, но тогда они этого ещё не знали.

***

Они пришли в общежитие утром, когда все должны были быть на съёмках. Хонджун специально выбрал это время — хотел избежать прощаний, сбежать по-английски, оставить только письма и пустые комнаты. Но когда они открыли дверь, в гостиной горел свет. Все шестеро сидели на диванах и полу. Не спали, ждали. Сан сидел на подлокотнике кресла, сцепив пальцы в замок так, что костяшки побелели. Ёсан прижимался к Уёну, и даже не пытался скрывать, что плакал уже не первый час — глаза опухли, нос покраснел. Минги стоял у окна, спиной ко всем, и барабанил пальцами по подоконнику — нервно, слишком быстро. Юнхо сидел на полу, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Чонхо, самый младший, забился в угол дивана, поджав ноги, и казался совсем ребёнком. Хонджун замер в дверях. Сонхва за его спиной тоже остановился. — Ты же говорил, у вас съёмки, — сказал Хонджун. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды. — Отменили, — ответил Сан, смотря в стену. — Мы всё знаем. — Что именно? — Хонджун напрягся. — Что вы уходите. Что контракты расторгнуты. Что вы уже всё решили и нам даже не сказали. Сан поднял глаза полные боли. — Мы узнали от менеджера, Хонджун. Тишина повисла в комнате тяжёлая, как бетонная плита. Ёсан всхлипнул, уткнулся лицом в плечо Уёна. Тот обнял его, но сам смотрел на Хонджуна с выражением, которого тот никогда раньше не видел — смесь непонимания и обиды, такой детской, такой беспомощной. — Почему? — голос Ёсана прозвучал приглушённо. — Мы же семья. Мы всегда были семьёй. Как вы можете просто взять и уйти? Хонджун молчал. Он смотрел на них — на каждого по очереди — и чувствовал, как внутри что-то разрывается. Сан, который всегда был его правой рукой, который верил в него больше всех. Сейчас он смотрел с такой болью, будто его предал родной брат и при этом пытался держать лицо, даже когда внутри всё горит. Ёсан, их маленькое солнышко, которое даже в самые тяжёлые дни умудрялось светить, быть рядом, улыбаться, находить тёплые слова, когда они нужнее всего. Он всегда был таким — мягким, тихим, но невероятно тёплым. Тот, к кому хотелось прижаться, когда всё валится из рук. Сейчас это солнце погасло. Кан сидел, прижимаясь к Уёну, и даже не пытался скрывать, что плачет. Он плакал беззвучно, слёзы текли по щекам, и он даже не вытирал их, будто внутри не осталось сил даже на это. Будто та самая тёплая лампочка, которая всегда горела в нём, наконец перегорела. Уён обычно заполнял собой любую комнату, громко смеялся, перебивал, спорил, обнимал всех подряд. Сейчас Чон молчал. Впервые на памяти Хонджуна — просто молчал, обнимая Ёсана одной рукой и сжимая вторую в кулак. Минги стоял у окна, спиной ко всем. Он всегда был самым замкнутым, но сейчас в его позе чувствовалось что-то другое — не привычная отстранённость, а попытка сдержать то, что рвётся наружу. Пальцы барабанили по подоконнику. Сон никогда не выдавал эмоций, но Хонджун знал этот жест: когда Минги действительно злится, он не может усидеть на месте. Юнхо сидел на полу, обхватив колени руками. Обычно он первый начинал плакать в любой трогательной ситуации — на фильмах, на фанмитингах, даже когда смотрел клипы фанатов. Сейчас Чон не плакал. Он смотрел в одну точку пустыми глазами, и это было настолько не похоже на него, что Хонджуну стало правда страшно. Чонхо забился в угол дивана, прижав колени к груди. Самый младший, который всегда старался быть взрослым, серьёзным. Сейчас он казался ребёнком — испуганным, потерянным, с глазами, полными слёз, которые он изо всех сил пытался сдержать, потому что он же взрослый, он же не может разреветься как маленький. Юнхо поднял голову и Хонджун увидел его глаза. Он видел друга плачущим сотни раз, в разных ситуациях. А однажды — года два назад — Юнхо разревелся в гримёрке после их разговора. Хонджун тогда сам не свой был: усталость накопилась, выгорание, бессонные ночи. И он сказал Юнхо, просто чтобы выпустить пар: «Всё брошу. Уеду в Дубай, открою там кафе и буду жить как человек». Глупая шутка, сотрясание воздуха, способ пожаловаться на жизнь. Но Юнхо воспринял всерьёз. Разрыдался так, что Хонджун полдня его успокаивал, обнимал и повторял: «Я пошутил, я никуда не денусь, ты что, я без вас не могу». Тогда обещать было легко. Сейчас Юнхо не плакал. Он сидел на полу, обхватив колени, и смотрел на Хонджуна пустыми глазами. В них не было слёз, не было даже той привычной эмоциональности, за которую все любили Юнхо. Только пустота. Хонджун вдруг понял, что никогда не видел его таким. Даже представить не мог, что Юю — их самый открытый, самый чувствительный — может смотреть на него без единой эмоции. Это было страшнее любых слёз. — Ты обещал, — тихо сказал Юнхо. — Тогда, про Дубай. Ты обещал, что никогда не уйдёшь. Хонджун открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. — Я знаю, — выдавил он наконец. — Нет, — Юнхо покачал головой. — Ты не знаешь, каково это — смотреть, как человек, за которым ты шёл, за которым мы все шли, просто встаёт и уходит без объяснений. Без прощания. Его голос впервые дрогнул за этот разговор. — Мы бы поняли. Если бы вы сказали, объяснили Мы бы... мы бы приняли, но так... Он не договорил. Отвёл глаза, уставился в пол. Чонхо вдруг подал голос: — А можно... можно нам хотя бы узнать, что случилось? Вы же не просто так уходите? Что-то произошло? Хонджун перевёл взгляд на него. Самый маленький. Тот, кого они растили, кого оберегали, кому всегда говорили: «Мы рядом, мы никогда тебя не бросим». — Прости, — только и смог выдохнуть Хонджун. — Мы не можем, — добавил Сонхва, впервые вступая в разговор. Голос его звучал ровно, но внутри всё дрожало. — Правда не можем. Не сейчас. — А когда? — Минги резко обернулся от окна. Глаза его горели от сдерживаемой ярости. — Когда вы сможете? Через год? Через десять лет? Никогда? Он подошёл ближе, встал напротив Хонджуна. Минги всегда был выше — это было заметно и на сцене, и в жизни, как ни вставай на цыпочки, но сейчас эта разница в росте чувствовалась особенно остро. Сон будто ещё вырос — от злости, от обиды. Смотрел сверху вниз, и Хонджун впервые почувствовал себя маленьким рядом с ним. — Я столько раз видел, как ты мучаешься, — сказал Минги тихо, но жёстко. — Как ты не спишь ночами, как срываешься, как уходишь в себя. Я молчал, думал — справится, капитан же. А ты.. ты просто сбегаешь. — Я не сбегаю, — голос Хонджуна дрогнул. — А что это, по-твоему? — Минги шагнул ещё ближе. — Ты бросаешь нас. Бросаешь группу, бросаешь всё, что мы строили вместе. Если это не побег, то что? Ким сглотнул. В горле стоял ком, который невозможно было проглотить. — Ты прав, — сказал он вдруг тихо. — Ты во всём прав. Я сбегаю. Я трус. Я не справился. Я подвёл вас всех. Я... — Хватит, — Сан встал с кресла. Подошёл к ним, положил руку на плечо Минги, заставляя того отступить. — Хватит, Минги, не сейчас. Он посмотрел на Хонджуна долгим, тяжёлым взглядом. — Я не знаю, что у вас случилось, — сказал Сан тихо. — Но я знаю одно: если вы уходите — значит, так надо. Я тебя знаю, Хонджун. Ты бы не бросил группу просто так. Ты бы не бросил нас. У Хонджуна перехватило дыхание. — Сан... — Не надо, — Сан покачал головой. — Не оправдывайся. Просто... просто идите, если вам так легче, то идите. Он шагнул вперёд и обнял Хонджуна. Крепко, по-мужски, без лишних слов. — Береги себя, — шепнул Сан ему на ухо. — И его береги. Теперь только вы друг у друга есть. Ким зажмурился, чувствуя, как подступают слёзы. Он плакал часто. На концертах, когда зал пел их песни громче, чем они сами. На фанмитингах, читая письма, которые писали фанаты. В студии, когда наконец дописывал трек, который мучал его месяцами. Он никогда не стеснялся слёз — они были частью его, частью того, как он чувствовал музыку, людей, жизнь. Но сейчас было по-другому. Сейчас слёзы жгли глаза от того, что внутри всё разрывалось на куски. От того, что он смотрел на людей, которые были его семьёй, и понимал: он их предаёт. Он их бросает и никакие слёзы это не исправят. Хонджун сжал челюсть, пытаясь сдержать то, что рвалось наружу. — Хён, — тихо сказал Чонхо откуда-то сбоку. — Ты плачешь. — Нет, — выдохнул Хонджун. Сан, который стоял ближе всех, увидел как по щеке Хонджуна всё-таки скатилась одна слеза. Быстро, будто случайно. Ким тут же смахнул её, резко, почти зло. — Не смотрите, — сказал он глухо. — Просто... не смотрите на меня. Сонхва, стоявший за его спиной, незаметно положил руку ему на поясницу и оставил там. — Всё нормально, — шепнул Сонхва. — Ты имеешь право на слёзы. Хонджун мотнул головой. Не хотел иметь право. Хотел, чтобы ничего этого не было. Сан отпустил капитана. Помедлил секунду, глядя ему в глаза — будто пытался запомнить, будто надеялся увидеть что-то ещё, затем перевёл взгляд на Сонхва. — Иди сюда, — сказал Чхве. Сонхва шагнул к нему. Сан обнял его без лишних нежностей, похлопал по спине. — Береги его, — тихо сказал Сан. — И себя тоже. — Постараюсь, — ответил Сонхва. Парень хмыкнул, отпуская. — Не «постараюсь», а делай. Ты единственный, кто на это способен. Он отошёл, освобождая место другим. Ёсан поднялся, вытер слезы рукавом и подошёл к ним. Обнял обоих сразу и зарыдал в плечо Хонджуну. — Не уезжайте, — всхлипывал он. — Пожалуйста, не уезжайте. Как мы без вас? Ким гладил его по голове и молчал. Что он мог сказать? Что всё будет хорошо? Они оба знали, что хорошо не будет. Уён подошёл следом, обнял Сонхва, потом Хонджуна. Сказал только: — Если что — мы всегда здесь. Минги стоял в стороне, сжав кулаки, потом резко выдохнул, подошёл и коротко, жёстко обнял Хонджуна. — Не пропадай, — буркнул он в плечо. — Идиот. Юнхо так и не встал с пола. Когда Хонджун подошёл к нему, он даже не поднял головы. — Юнхо... — Уходи, — голос Юнхо звучал глухо. — Просто уходи. Не смотри на меня. Ким опустился рядом с ним на корточки. Положил руку на плечо. — Ты прости меня, — сказал он тихо. — За всё прости. За Дубай тогда, за сейчас, за то, что я... — Я сказал, уходи. Юнхо наконец поднял голову. Глаза его были красными — видно, все слёзы вышли ночью, пока они ждали этого разговора. — Ты обещал, — повторил Юнхо шёпотом. — Ты обещал, что никогда не уедешь. Хонджун кивнул. — Я помню. — Тогда иди и не обещай больше ничего. Никогда. Он отвернулся. Ким постоял ещё секунду, потом медленно поднялся. Подошёл к Чонхо, который так и сидел в углу дивана, сжавшись в комок. — Чонхо... Младший поднял на него глаза — большие, влажные, совсем детские. — Вы правда не вернётесь? — спросил он тихо. — Не знаю, — честно ответил Хонджун. — Наверное, нет. Чонхо кивнул, будто ожидал этого ответа. — Тогда... тогда берегите себя. Оба. Он обнял Хонджуна — крепкими руками, по-детски цепко. Потом Сонхва. — Пишите, — попросил он. — Хотя бы иногда. Чтобы мы знали, что вы живы. Сонхва молча кивнул. Хотя оба знали — не напишут. Не смогут. В дверях Хонджун обернулся в последний раз. Они стояли все вместе — шесть человек, которые были его семьёй дольше, чем родные. Сан, сжавший челюсти до желваков. Ёсан, уткнувшийся в плечо Уёна. Уён, обнимающий его одной рукой, а второй — Минги. Минги, смотрящий в пол. Юнхо, так и не поднявший головы. Чонхо, закусивший губу, чтобы не разреветься. — Простите нас, — сказал Хонджун. И вышел. Сонхва следом за ним. Дверь закрылась тихо, почти беззвучно. В коридоре Хонджун прислонился к стене и закрыл глаза. Сонхва взял его за руку. — Ты как? — спросил он тихо. — Никак, — ответил Хонджун. — Пусто. Они постояли так минуту. Ким открыл глаза, выдохнул и пошёл к лифту. — Пошли, у нас самолёт.

В самолёте до Нью-Йорка.

Хонджун заснул, едва взлетели — голова упала на плечо Сонхва, дыхание выровнялось, лицо во сне разгладилось, став почти детским. Сонхва смотрел в иллюминатор на бескрайние облака и думал. О том, как Сан обнимал их на прощание. Как Ёсан рыдал в плечо. Как Юнхо сидел на полу и не мог даже смотреть на них. О том, что они оставляют позади: карьеру, славу, друзей, семью, страну, где их любовь была вне закона. О том, что впереди только неизвестность. Хонджун что-то пробормотал во сне, сильнее прижался к его плечу. Сонхва погладил его по голове, убирая упавшую на лоб чёлку. Мы справимся, — подумал он. — Должны справиться. За иллюминатором было бескрайнее небо, и Сонхва почти поверил, что это и есть свобода.