память о вчерашнем счастье (ver. 2)

Нью-Йорк, первый день. Ключи Хонджун достал ещё в самолёте. Просто вынул из кармана, покрутил в пальцах и положил перед Сонхва на откидной столик. Два металлических прямоугольника на брелоке с нью-йоркской символикой — Статуя Свободы, жёлтое такси, небоскрёбы. Дешёвый сувенирный штамп, но пальцы Хонджуна сжимали их так, будто это был пропуск в новую жизнь. — Это что? — спросил Сонхва. — Наша квартира, — ответил Хонджун буднично, будто речь шла о заказе кофе. — Я купил её три месяца назад. Сонхва уставился на него. Хонджун смотрел в иллюминатор, на облака, и улыбался уголком губ. Солнце било в стекло, выхватывая золотом его ресницы, скулы. Красивый. Даже сейчас — измотанный, с синяками под глазами, с вечной дрожью в пальцах — он был невыносимо красивым. — Ты... что? — Купил, — повторил Хонджун. — Когда понял, что мы не выдержим. Нашёл агента, перевёл деньги, оформил всё удалённо. Никто не знает. Даже мои юристы думают, что это инвестиция. Сонхва молчал. В голове не укладывалось. — Ты всё это время... планировал? — Ждал, — поправил Хонджун. — Когда мы будет готовы и когда пойму, что другого выхода нет. Он повернулся к нему. В глазах усталость и какая-то странная нежность. И что-то ещё, что Сонхва научился читать за эти годы: вина. Она сидела глубоко, на самом дне зрачков, и Хонджун никогда не позволял ей всплывать, но сейчас, в полумраке салона, Сонхва её увидел. — Я не хотел, чтобы мы просто сбегали вникуда, — тихо добавил Хонджун. — Хотел, чтобы нам было куда идти. Сонхва сглотнул. В груди разлилось что-то тёплое и одновременно болезненное. — Ты сумасшедший. — Знаю, — Хонджун улыбнулся. — Но ты же меня за это и любишь.

***

Квартира встретила их запахом свежего ремонта. Они вошли — с двумя чемоданами на двоих, уставшие после перелёта, с кругами под глазами, — и замерли на пороге. Голые стены, бетонный пол, огромные окна во всю стену, за которыми простирался Нью-Йорк — серый, чужой, живущий своей жизнью. Ни мебели, ни занавесок. Только эхо их шагов и гул города, просачивающийся сквозь стёкла. Хонджун сделал несколько шагов вперёд, остановился посередине гостиной, обвёл взглядом пустоту, потом обернулся в сторону Сонхва. — Наша, — сказал он тихо. И впервые за долгое время улыбнулся. Сонхва подошёл к нему, встал рядом, взял за руку. — Наша.

***

Первую ночь они спали на матрасах, которые Хонджун заказал заранее — они нашлись в кладовке, всё ещё в упаковке. Постелили на пол, накрылись куртками, потому что батареи ещё не включили, и лежали, глядя в высокий потолок. За окном город гудел, переваривал миллионы жизней. Где-то внизу проехала машина с сиреной — звук влетел в комнату, ударился о стены и затих. — Страшно? — спросил Хонджун в темноте. — Нет, — ответил Сонхва. — А тебе? — Немного, — признался Ким. — Но рядом с тобой — нет. Он повернулся на бок, придвинулся ближе, уткнулся носом в плечо парня. Дышал тепло и слишком часто для человека, который только что сказал, что ему не страшно. — Ты чего? — тихо спросил Сонхва. Хонджун молчал долго. Потом выдохнул, будто сбрасывал груз, который нёс слишком долго. — Я думаю о них, — сказал он. — О мемберах. О том, как они там. Мы ведь даже не попрощались по-человечески. — Мы попрощались. — Мы сбежали, Сонхва. Мы просто сбежали, как трусы. В темноте его голос звучал глухо, надтреснуто. Сонхва почувствовал, как рука Хонджуна на его груди сжалась в кулак. — Я не могу перестать думать, что я их предал. — Ты не предавал. — Предал. Я знаю, что предал. Они верили в меня, а я... я даже не смог объяснить почему. Хонджун замер, будто прислушивался к чему-то внутри себя. Потом продолжил почти шёпотом: — Я хочу, чтобы у них всё было хорошо. Чтобы они были счастливы. Но внутри... внутри я боюсь, что они возненавидят нас. Что однажды увидят наши лица в новостях и скажут: «Хорошо, что они ушли». — Не скажут. — Откуда ты знаешь? — Потому что они тебя любят. Мы все тебя любим. Ким сдавленно всхлипнул и сразу затих, будто испугался собственной слабости. — Я не заслуживаю, — прошептал он. — Ничего из этого не заслуживаю. Сонхва повернулся к нему, обнял крепче, прижал к себе. Хонджун уткнулся лицом ему в шею и замер. Так они и лежали — вдвоём в пустой квартире, под гул чужого города, пока за окном не начало светать.

***

Следующие недели они обживались. Ходили по мебельным магазинам — Хонджун в капюшоне, низко надвинув кепку, Сонхва рядом. Ким дёргался от каждого взгляда, от каждого прохожего, который задерживался на них чуть дольше секунды. Плечи напрягались, шаги ускорялись, и парень каждый раз ловил его за руку, возвращая в реальность. — Расслабься, — говорил Сонхва. — Здесь никому нет дела до двух азиатов. — Знаю, — отвечал Хонджун. — Просто привыкнуть надо. Но Сонхва видел: дело не в привычке. Хонджун боялся. Боялся, что их узнают, что их прошлое настигнет их даже здесь, в этом городе-муравейнике, где каждый занят только собой. И ещё того, что однажды не выдержит, сорвётся, разрушит всё, что они с таким трудом сейчас строят. По ночам Хонджун не спал. Лежал, молча глядя в потолок. Сонхва чувствовал его напряжение кожей. Иногда Хонджун вставал, уходил на кухню, долго стоял у окна, глядя на огни города. Возвращался, ложился обратно и делал вид, что ничего не было. — Ты как? — спрашивал Пак утром. — Нормально, — отвечал Хонджун и улыбался слишком старательно. Они оба знали, что это ложь, но молчали.

***

Они купили диван — огромный, мягкий, на котором можно было лежать вдвоём и смотреть в потолок. Купили стеллажи, которые две недели не могли собрать и в итоге забили на это дело. Купили кровать с тёмным деревянным изголовьем, почти как в их съёмной квартире в Сеуле. Купили посуду, полотенца, смешные магниты на холодильник. Купили рояль. Маленький, чёрный, не новый, но с красивым звуком. Сонхва нашёл его на сайте, съездил в Бруклин, договорился с продавцом. Когда грузчики затащили его в гостиную и ушли, Хонджун долго стоял и смотрел. — Зачем? — спросил он наконец. — Чтобы ты играл, — пожал плечами Сонхва. — Ты же без музыки не можешь. Хонджун подошёл, сел на круглый табурет, провёл пальцами по клавишам. Звук поплыл по пустой комнате, отразился от стен. Он замер, прислушиваясь, потом нажал ещё несколько клавиш — осторожно, будто пробуя. — Знаешь, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Я тут подумал... Может, я больше никогда не напишу ни одной песни. Сонхва подошёл ближе, встал за его спиной. — Почему? — Потому что всё, что я писал раньше, было про них, про нас... Про то.. что мы вместе, атеперь... теперь я не знаю, о чём писать. Он обернулся. В глазах вина, которую Сонхва видел в самолёте. И ещё страх. Много страха. — Вдруг я исписался? Вдруг всё, что я мог сказать, уже сказал? Парень положил руки ему на плечи, сжал. — Тогда будешь просто играть для себя или для меня. Какая разница? Хонджун смотрел на него долго, изучающе. Затем кивнул, отвернулся и снова уставился на клавиши. — Спасибо, — сказал он еле слышно.

***

По утрам Сонхва готовил завтрак. Хонджун выползал на кухню поздно, заспанный, взлохмаченный, в растянутой футболке, и садился за стол, тупо глядя в одну точку, пока Сонхва возился у плиты. — Ешь, — Сонхва ставил перед ним тарелку с яичницей и овощами. Хонджун морщился, ковыряя вилкой зелёные листья. — Я не кролик. — Ты человек, который должен есть овощи. Я вчера видел, как ты заказал две пиццы и съел их один. — Я делился. — Ты дал мне один кусок. — Самый лучший! Сонхва закатывал глаза, но в уголках губ пряталась улыбка. Он садился напротив со своей тарелкой и аккуратно отодвигал помидоры на край. Хонджун тут же оживал: — Ты опять их не ешь. — Не люблю. — А меня заставляешь! — Потому что тебе полезно, а я уже взрослый мальчик, могу сам решать, что мне есть. Хонджун тянулся через стол, хватал с тарелки Сонхва помидор и отправлял в рот. — Тогда я съем за тебя. — Наглец. — Любимый наглец, не забывай. Он улыбался с набитым ртом, и Сонхва не выдерживал — начинал смеяться.

***

По ночам они лежали на новом диване, пили вино и разговаривали. Обо всём и ни о чём. О том, что в Америке даже хлеб невкусный. О том, что сосед сверху каждую ночь слушает музыку, и это бесит. О том, что неплохо бы завести кота, но потом решали, что кот — это ответственность, а они пока сами не знают, справятся ли с собой. Иногда Хонджун вдруг начинал вспоминать. — А помнишь, как мы в трейни-доме познакомились? Сонхва улыбался в темноте. — Помню. Ты влетел в комнату, как ураган, и начал рассказывать, какой крутой трек написал. Я подумал: «Господи, куда я попал». — А я подумал: «Этот красивый парень будет моим». — Врёшь. — Немного. Они тихо смеялись, чтобы соседи не слышали сквозь картонные стены. И на несколько минут становилось легко. Будто они снова те двое мальчишек, которые мечтали покорить мир. Которые не знали, что мир покорится, а они сломаются. Но потом смех затихал, и в комнату возвращалась тишина. Ким снова уходил в себя, и Сонхва чувствовал, как между ними вырастает невидимая стена.

***

Хонджун почти не выходил из дома. Пак не настаивал. Он понимал: страх сидит глубоко. Парень боялся, что кто-то узнает, сфотографирует, выложит в сеть. Боялся, что их спокойная жизнь рухнет. Боялся, что сам не справится — сорвётся, наделает глупостей. Поэтому он сидел дома. Заказывал продукты через приложение. Смотрел YouTube. Перебирал клавиши рояля, когда никто не слышал. Ждал Сонхва с прогулок. А ещё он пил. Не много — бутылка пива за ужином, бокал вина перед сном. Сонхва видел это, но молчал. Потому что пиво — это не наркотики. Потому что Хонджун держался. Потому что если запретить ему это — он сорвётся на что-то другое. Но внутри у Пака росла тревога. Он видел, как Хонджун тянется к бутылке каждый раз, когда остаётся один. Как дольше задерживается у бара, наливая себе ещё. Как взгляд становится чуть мутнее, чуть отстранённее. — Ты как? — спрашивал Сонхва, возвращаясь домой. — Нормально, — отвечал Хонджун. И снова улыбался.

***

Однажды Сонхва вернулся и застал его на балконе. Хонджун стоял, оперевшись на перила, и смотрел вниз. Спина напряжена, плечи сведены. В руке — бокал с вином, почти пустой. Сонхва подошёл, встал рядом. Внизу шумел город, где-то далеко мигали огнями небоскрёбы. — Ты чего? — Думаю, — ответил Хонджун не сразу. — Сколько ещё это продлится? — Что именно? — Это спокойствие. Сонхва посмотрел на него. Хонджун был бледным, под глазами залегли тени — он опять не спал ночью. Губы сжаты в тонкую линию, пальцы сжимают ножку бокала так, что костяшки побелели. — Ты держишься, — сказал Сонхва. — Я вижу. Ты молодец. — Я боюсь, — тихо ответил Хонджун. — Боюсь, что не выдержу, что однажды сорвусь. — Не сорвёшься. — Откуда ты знаешь? — Потому что я рядом и не дам. Хонджун повернулся к нему. В глазах было что-то такое... беззащитное, детское. И вина, которая не отпускала его ни на минуту. — А если ты устанешь? Если однажды скажешь: «Всё, я больше не могу»? Сонхва взял его за руку. Бокал дрогнул, вино плеснулось через край. — Не скажу. — Обещаешь? — Обещаю. Хонджун долго смотрел на него. Потом кивнул, поставил бокал на перила и прижался к Сонхва, спрятал лицо в изгибе шеи. — Я так устал, — прошептал он. — От себя. От того, что внутри. — Я знаю, — Сонхва обнял его крепче. — Джуни, я знаю. Ветер трепал их волосы, где-то внизу гудел город, а они стояли на балконе и держались друг за друга, будто это могло спасти.

***

По вечерам они гуляли. Недалеко, вокруг квартала, когда город зажигал огни и становилось чуть спокойнее. Хонджун всё ещё дёргался от прохожих, но Сонхва держал его за руку — крепко, надёжно, и это помогало. — Смотри, — говорил Сонхва, показывая на витрины. — Здесь продают ту обувь, которую ты хотел. — У меня есть обувь. — У тебя её много. И ты всё равно купишь новые. — Ну... — Купим на следующей неделе, если будешь хорошо себя вести. Хонджун толкал его плечом. — Ты не моя мама. — Слава богу. — Что это значит? — То и значит. Ким останавливался, тянул его за руку, заставляя повернуться. Смотрел в глаза — серьёзно, пронзительно. — А кто ты? Сонхва молчал секунду, потом улыбался. — Твой человек. — Этого мало. — Твоя семья. Хонджун кивал, удовлетворённый, и они шли дальше. Рука в руке. Плечо к плечу. Обычные люди в обычном городе.

***

В тот вечер они сидели на полу в гостиной. Коробки всё ещё стояли по углам — руки не доходили разобрать. Они открыли бутылку красного, нашли какие-то закуски в холодильнике, устроились на пледе. Хонджун наконец-то позволил себе расслабиться. Они долго молчали, просто глядя на огни за окном. Потом Ким вдруг запел. Тихо, почти шёпотом. Старую песню их группы, одну из первых. Ту, под которую зал всегда зажигал фонарики на телефонах. Ту, которую они пели в унисон, стоя плечом к плечу. Сонхва замер. Голос Хонджуна плыл по комнате, чистый и грустный. Он пел негромко, будто для себя, будто вспоминал. И Сонхва вспоминал вместе с ним: огромные залы, крики фанатов, свет софитов. Всё то, что они оставили позади. Хонджун допел, замолчал. Долго смотрел в одну точку перед собой. — Знаешь, — сказал он вдруг. — Я иногда думаю: а были ли мы счастливы тогда? — Были, — ответил Сонхва. — По-своему. — По-своему, — повторил Хонджун, пробуя слова на вкус. Он повернулся к Сонхва, взял его руку в свои. Провёл пальцем по костяшкам, по запястью, остановился там, где бился пульс. — Это вот, — сказал Хонджун тихо. — Это я хочу помнить. Это — моё вчерашнее счастье, а не то, что было на сцене. Сонхва смотрел на него и чувствовал, как внутри разрастается что-то тёплое. — Ты моё счастье, — добавил Хонджун. — Ты всегда им был. Они целовались под светом уличных фонарей, которые пробивались сквозь огромные окна. Медленно, нежно, будто боялись разбить хрупкую тишину. Затем отстранились, и Хонджун снова взял его за руку, переплёл пальцы. — Знаешь, — сказал он, глядя на их соединённые ладони. — Я иногда просыпаюсь ночью и не верю, что это всё реально. — Что именно? — Мы. Квартира. То, что мы просто... лежим тут. И никто не придёт, не постучит, не скажет, что нам пора на съёмки. Сонхва молчал, продолжая гладить большим пальцем его руку. — А ещё я думаю, — продолжил Хонджун тише. — Что, наверное, слишком много от тебя требую.. что ты заслуживаешь кого-то, с кем не надо нянчиться. — Хонджун. — Что? — Замолчи. Сонхва наклонился, убрал волосы с его лба и невесомо поцеловал в самый центр лба, будто благословлял. Потом ещё раз в висок, в скулу, в уголок губ. — Ты ничего от меня не требуешь, — прошептал он, задерживаясь губами возле его уха. — Ты просто есть и это уже больше, чем я когда-либо хотел. Хонджун повернул голову, поймал его губы в поцелуй — медленный, благодарный, чуть влажный. Когда отстранился, в глазах блестело. — Я люблю тебя, — сказал он. — Так сильно, что иногда страшно становится. Сонхва улыбнулся. — Я тоже тебя люблю, — ответил он просто. — Очень. Каждый день. Каждую минуту. — Даже когда я носки разбрасываю? — Даже тогда, хотя это сложно. Хонджун фыркнул, уткнулся носом ему в плечо. — Ты невыносим. — Знаю. — Но я тебя тоже люблю. Даже с твоей манией чистоты. Пак тихо засмеялся, запустил пальцы глубже в волосы, почесал затылок. Хонджун зажмурился от удовольствия, как довольный кот. — Знаешь, — сказал он сонно. — Я, кажется, начинаю привыкать к этому. — К чему? — К счастью. Сонхва промолчал. Только поцеловал его в макушку и притянул ближе. Хонджун отстранился, посмотрел на свои запястья. Старые шрамы уже почти зажили, превратились в тонкие белые линии. — Я держусь, — сказал он тихо, будто сам себя убеждал. — Ради тебя держусь. Пак сжал его ладонь. — Я знаю и горжусь тобой. Хонджун улыбнулся устало, но искренне. — А ты... ты как? Сонхва задумался. Как он? Он не знал. Внутри была та самая пустота, которая появилась в тот момент, когда они решили уйти. Она не болела, не давила — просто была. Фоном, на котором разворачивалась их новая жизнь. — Нормально, — ответил он. — Главное, что ты рядом. Хонджун кивнул, прижался к нему, закрыл глаза. В темноте гостиной, среди пустых бутылок и неразобранных коробок, Ким вдруг замер. Смотрел куда-то в сторону, на стену, но Сонхва чувствовал — он здесь, не улетел в свои мысли. — О чём думаешь? — спросил Сонхва тихо. Парень помолчал, потом повернулся к нему, провёл пальцем по его ключице, по тому месту, где под футболкой угадывались старые следы. — Помнишь тот раз? — спросил он. — Последний в Сеуле. Сонхва вздрогнул от воспоминания. Он помнил. Тот вечер, когда Хонджун ворвался в их съёмную квартиру с безумными глазами, расширенными зрачками и дрожью в пальцах. Помнил, как тот целовал его жадно, грубо, как кусал губы до крови, как оставлял засосы везде, до чего мог дотянуться. Помнил, как любимый шептал что-то бессвязное, как впивался ногтями в бёдра, как после уснул мёртвым сном, а Сонхва лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как саднит кожа, как пульсируют синяки. Утром Хонджун ничего не помнил. Спросил только: «Я опять был не в себе?» Сонхва улыбнулся и сказал: «Всё хорошо». Он всегда так говорил. — Помню, — ответил Сонхва тихо. Хонджун прикусил губу. В глазах снова мелькнула вина. — У тебя тогда вся грудь была в следах. И бёдра... я видел синяки, когда ты в душ пошёл. Ты никогда не жаловался. Ни разу. — А на что жаловаться? — Сонхва пожал плечами. — Это был ты. — Это был я под дрянью, — жёстко поправил Хонджун. — Это был не я. — Это был ты, — повторил Сонхва мягко. — Просто та часть тебя, которую ты не умеешь контролировать. Я принимаю тебя всего. Хонджун смотрел на него долго, изучающе. Потом выдохнул — шумно, с облегчением, будто сбрасывал ещё один груз. — Здесь всё по-другому, — сказал он. — Тут я хочу быть с тобой не под чем-то. Просто... с тобой. Он подвинулся ближе. Положил ладонь Сонхва на щёку, погладил большим пальцем скулу. — Можно? Ким не ответил словами, просто наклонился и поцеловал его. Это был другой поцелуй. Медленный, тягучий. Будто они пробовали друг друга на вкус впервые. Будто не было этих лет, скрытых касаний и вечного страха, что кто-то войдёт, увидит, поймёт. Хонджун потянул его за футболку, и Сонхва позволил снять её. Ткань скользнула по лицу, по плечам, упала куда-то на пол, в темноту. Хонджун замер, глядя на него. В комнате не горел свет — только окно во всю стену, за которым Нью-Йорк мерцал миллионами холодных огней. Их свет падал на кожу Сонхва, выхватывая из полумрака ключицы, плеч. Старые следы почти стёрлись. Хонджун провёл пальцами по тому месту, где когда-то оставил засос, в ту ночь, когда сам себя не помнил. Сейчас там была только гладкая кожа, чуть более тёмная, чем вокруг. Память, которую видно только тому, кто знает, куда смотреть. Он опустил руку ниже, к рёбрам. Там тоже когда-то было — синяки от пальцев, от того, как он сжимал Сонхва, не понимая своей силы. Прошло, зажило. Осталось только в памяти, в кошмарах, которые иногда снились по ночам. — Прости меня, — шепнул Хонджун в темноту. Голос дрогнул. Он смотрел на свои пальцы, которые всё ещё касались чужой кожи, будто не веря, что ему позволяют. Сонхва взял его за запястье, остановил. — Посмотри на меня. Ким поднял глаза. — Не за что, — сказал Сонхва тихо, но твёрдо. — Ты здесь, со мной. Всё остальное неважно. Он потянул парня на себя, и они опустились на плед — прямо на пол, среди тех же коробок, под тем же нью-йоркским небом за окном. Плед был тонкий, колючий, дешёвый, из супермаркета, купленный в спешке вместе с вилками и тарелками. Сонхва чувствовал его ворс спиной, но это было неважно. Важно было то, как Хонджун нависал над ним, опираясь на локти, как нежно и благодарно смотрел. — Можно? — спросил он. Сонхва кивнул. Хонджун наклонился и медленно поцеловал в шею, едва касаясь. Пак выдохнул, запрокинул голову, открываясь. Поцелуи поползли ниже — по ключице, по груди, по тому самому месту, где когда-то был засос. Теперь Хонджун целовал его иначе, будто просил. Заново знакомился с телом, которое считал своим, но которое так долго мучал. Пак гладил его по лопаткам, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы, как дрожит Хонджун — мелко, едва заметно. — Ты дрожишь, — шепнул Сонхва. — Я боюсь, — признался Хонджун, не отрываясь от его кожи. — Чего? — Что это сон. Что я проснусь, а ты не рядом. Сонхва улыбнулся в темноте, запустил пальцы глубже в его волосы, потянул, заставляя поднять голову. — Я здесь, — сказал он. — Чувствуешь? Он взял руку Хонджуна и прижал к своей груди — туда, где сердце билось ровно, спокойно. — Слышишь? Хонджун кивнул. Глаза блестели то ли от огней города, то ли от чего-то другого. — Тогда не бойся, — Сонхва притянул его к себе, поцеловал в лоб. — Просто будь со мной. Дальше было медленно. Очень медленно. Хонджун стягивал с него джинсы — пуговицу за пуговицей, молнию, ткань, которая цеплялась за кожу. Сонхва помогал, приподнимая бёдра, и чувствовал, как воздух холодит разгорячённое тело. Затем сам потянулся к Хонджуну, расстегнул его ремень, провёл пальцами по животу, сбрасывая одежду, которая мешала. Когда они остались полностью обнаженными, Хонджун замер. — Ты такой красивый, — выдохнул он. Сонхва хмыкнул. — Я должен тебе это говорить. — Говори. — Ты красивый, самый красивый. Иди сюда. Хонджун лёг сверху, прижался всем телом. Сонхва обхватил его ногами, притянул ближе, чувствуя, как их дыхание сбивается в один ритм. Поцелуи стали жадными, долгими, со вкусом вина и друг друга. Ким кусал его нижнюю губу, слизывал кровь, и Сонхва тихо стонал ему в рот, боясь, что услышат. Но здесь некому было слышать. Здесь можно было не молчать. Ким оторвался от его губ только затем, чтобы посмотреть в глаза. В темноте, подсвеченной огнями города, зрачки Сонхва были огромными, бесконечными. В них плескалось что-то такое, от чего у Хонджуна перехватывало дыхание. — Ты мой, — прошептал он, проводя пальцем по скуле, по линии челюсти, по губам, которые тут же приоткрылись, ловя прикосновение. — Только мой. — Твой, — согласился Сонхва. Голос превратился в хриплый шёпот. — Весь твой. Хонджун наклонился и поцеловал его снова — но теперь изучающе. Медленно водил языком по нижней губе, по верхней, по уголкам рта, будто пробовал на вкус, запоминал. Сонхва отвечал не торопясь, растворяясь. Руки Кима тем временем путешествовали по его телу, касались, будто проверяли, что Сонхва действительно здесь, действительно рядом, действительно позволяет. Он провёл ладонями по плечам — от ключиц вниз, к груди, очерчивая каждый мускул, каждую впадинку. Большие пальцы нашли соски, погладили и Сонхва выдохнул, выгибаясь навстречу. — Чувствуешь? — шепнул Хонджун ему в губы. — Чувствуешь, как я к тебе прикасаюсь? — Да, — выдохнул Сонхва. — Хочу ещё. — Получишь. Ким спустился ниже губами по шее, где пульс бился так сильно, что, казалось, готов был прорвать кожу. Он прикусил нежно, совсем легко, и тут же зализал, чувствуя, как Сонхва дрожит под ним. — Здесь? — спросил он, целуя ключицу. — Да. — А здесь? Губы переместились на грудь, на то место, где когда-то был глубокий засос. Хонджун поцеловал — долго, с закрытыми глазами, будто просил прощения. — Прости меня, — выдохнул он в кожу. — Не надо, — Сонхва запустил пальцы в его волосы, прижимая ближе. — Не извиняйся, всё в порядке. Хонджун поднял голову, посмотрел на него сверху вниз и улыбнулся. Так искренне, так открыто, как не улыбался уже пару лет. — Ты не представляешь, как я тебя люблю. — Представляю, — Сонхва погладил его по щеке. — Я чувствую. Хонджун потянулся было к нему, чтобы продолжить, но вдруг замер, хлопнул себя по бедру. — Блять. — Что? — Сонхва приподнял голову. — Смазка. Я её в спальне оставил. Он уже хотел встать, но Сонхва поймал его за руку, притянул обратно, поцеловал с лёгким смешком в губы. — Беги, — выдохнул он, отпуская. — Только быстро. Ким усмехнулся, чмокнул его в кончик носа и скользнул в темноту, к спальне. Сонхва проводил его взглядом — голый, беззащитный, идеальный в свете нью-йоркских огней. Минута и Хонджун вернулся. В руке заветный тюбик, в глазах голод и нежность пополам. — Соскучился? — спросил он, опускаясь на колени рядом. — Ужасно, — улыбнулся Сонхва. — Иди сюда. Хонджун лёг сверху, прижался всем телом — горячим, чуть взмокшим, дрожащим от нетерпения. Поцеловал в висок, в скулу, в уголок губ. — Я люблю тебя, — шепнул он. — Очень. — И я тебя люблю. Ким потянулся к смазке, выдавил на пальцы, согрел в ладонях и только потом опустил руку вниз, к тому месту, где Сонхва уже был готов принять его. Первый палец вошёл медленно, осторожно. Пак выдохнул, расслабляясь. Хонджун следил за его лицом, за каждым движением бровей, за каждым вздохом. — Так хорошо? — спросил он тихо. — Очень, — выдохнул Сонхва. — Ещё. Второй палец ещё медленнее. Хонджун двигал ими плавно, нежно, прислушиваясь к телу под собой. Пак дышал глубоко, ровно, иногда постанывая, когда пальцы задевали что-то особенно чувствительное. — Там? — спросил Хонджун, нажимая чуть сильнее. — Да... — Сонхва запрокинул голову, вцепился пальцами в плед. — Джуни, пожалуйста... — Что, милый? Скажи. — Я хочу тебя. Ким улыбнулся, наклонился и поцеловал его в живот — прямо над тем местом, где его пальцы всё ещё двигались внутри. — Ты такой красивый, когда просишь, — прошептал он. Он убрал пальцы, быстро подготовил себя и замер на мгновение, глядя в глаза Сонхва. — Ты точно хочешь? Вместо ответа Сонхва обхватил его ногами за талию и потянул на себя. Хонджун вошёл медленно, бесконечно медленно, останавливаясь на каждом миллиметре, давая привыкнуть. Сонхва выдохнул — длинно, шумно, расслабляясь и раскрываясь навстречу. — Всё хорошо? — голос Хонджуна дрожал от напряжения. — Да, — Сонхва погладил его по спине. — Продолжай. Дальше было медленно. Очень медленно. Хонджун двигался плавно, тягуче, будто время растянулось в бесконечность. Каждое движение — отдельный разговор. Каждый толчок — признание в любви. Сонхва обхватил его руками и ногами, прижимая к себе так сильно, будто боялся, что Хонджун исчезнет. А тот целовал — шею, плечи, грудь, ключицы, каждый сантиметр, до которого мог дотянуться. — Ты чувствуешь? — шептал Хонджун между поцелуями. — Чувствуешь, как я тебя люблю? — Да, — выдыхал Сонхва. — И я тебя. Движения стали чуть быстрее, но всё такие же плавные, такие же бережные. Хонджун вошёл глубже, и Сонхва вскрикнул — тихо, сдавленно, уткнувшись лицом ему в плечо. — Здесь? — спросил Хонджун, замирая. — Да, — выдохнул Сонхва. — Ещё... Хонджун повторил движение — и снова, и снова, находя тот самый ритм, тот самый угол, от которого у Сонхва спирало дыхание. — Джуни... — простонал Сонхва, впиваясь ногтями в его спину. — Я сейчас... — Я знаю, — выдохнул Хонджун ему в ухо. И когда Пак кончил — с тихим стоном, выгибаясь под ним, — Хонджун смотрел только в его лицо. Ловил каждую эмоцию, каждую секунду этого момента, а потом позволил себе отпустить контроль. Движения стали глубже, быстрее, отчаяннее и через несколько толчков Хонджун замер, уткнувшись лицом в изгиб шеи Сонхва, чувствуя, как мир схлопывается до точки, где есть только они двое. Он кончил с тихим, сдавленным стоном, всем телом прижимаясь к Сонхва, будто пытаясь слиться с ним в одно целое. И замер. Дышал тяжело, часто, горячо — прямо в кожу. Сонхва гладил его по спине, по затылку, по влажным от пота волосам, и чувствовал, как постепенно дыхание любимого выравнивается, как расслабляются мышцы, как он тяжелеет, становясь совсем родным, совсем своим. А затем Сонхва почувствовал влагу на своей шее. — Ты чего? — прошептал он тихо, почти неслышно. Рука сама потянулась погладить по затылку, успокаивая. Хонджун не отвечал. Только сильнее прижимался, пряча лицо, будто стесняясь этих слёз. — Джуни, — позвал Сонхва ещё тише. — Посмотри на меня. Хонджун мотнул головой, не отрываясь от его шеи. — Не могу, — голос был хриплым, мокрым, чужим. — Я... я сейчас. — Ничего, — Сонхва продолжал гладить его по голове, по спине. — Ты можешь. Я рядом. Ким всхлипнул — коротко, сдавленно, будто сам испугался этого звука. Потом выдохнул, медленно, шумно, и поднял голову. Глаза красные, мокрые, но в них не было боли — только что-то светлое, почти невесомое. — Прости, — прошептал он. — Я не знаю, почему... — Не извиняйся, — Сонхва стёр слезу с его щеки большим пальцем, задержал ладонь на скуле. — Ты чего на самом деле? Хонджун шмыгнул носом, улыбнулся — криво, виновато, бесконечно нежно. — Просто... я думал, мы никогда не будем так. — Как? — Вот так, не в спешке, не боясь, что кто-то войдёт. Не тогда, когда я... не в себе. А просто вдвоём, у себя дома... Сонхва смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то большое, тёплое, почти забытое. — Будем, — сказал он твёрдо. — Теперь будем. Он потянул Хонджуна на себя, переворачиваясь на бок, и оказалось, что выскользнуть друг из друга — совсем не сложно. Они просто разомкнулись, чтобы тут же снова сплестись — уже иначе, просто чтобы лежать в обнимку. Ким устроил голову у него на груди, прямо над сердцем. Сонхва гладил его по волосам, по спине, по плечам — бесконечно, не останавливаясь. За окном гудел Нью-Йорк — сирены, музыка из соседнего дома, гул метро где-то под землёй. Но здесь, внутри этой комнаты, было тихо. Хонджун водил пальцем по груди Сонхва — по засосам, которых почти не видно, по следам от укусов, которые он сам же и оставил когда-то. Теперь на их месте были новые поцелуи, новые прикосновения. Он словно заново учил это тело. — Здесь всё по-другому, — сказал он тихо. — Правда. — Да, — согласился Сонхва. — Я хочу, чтобы так было всегда. Пак промолчал. Он знал, что «всегда» не бывает. Знал, что внутри Хонджуна сидит зверь, который однажды проснётся. Знал, что алкоголь только вершина, что настоящая бездна глубже и темнее. Знал, что это счастье — хрупкое, временное, почти ненастоящее. Но в этот момент ему хотелось верить. Он поцеловал Хонджуна в макушку, прижал к себе крепче и закрыл глаза.