память о вчерашнем счастье (ver. 2)

Нью-Йорк, год спустя. У любой истории есть год спустя. У этой — тоже. Квартиру они искали долго. Ездили на просмотры, спорили, смеялись, когда их вкусы не совпадали. Сонхва хотел больше света, Хонджун — больше пространства для студии. В итоге нашли идеальный вариант: четыре комнаты, большие окна, вид на город, которого они когда-то боялись, а теперь называли домом. Сонхва настоял на мастерской для Хонджуна. Хонджун — на студии для записи музыки. Гостиную обустраивали вместе, выбирали ковёр, торшер, зеркала — те самые, в которых теперь каждое утро видели своё отражение. В спальню купили огромную кровать и шторы, которые Сонхва искал три месяца. Теперь у них были места, где каждый мог заниматься своим делом, но они всё равно проводили время вместе. Сонхва репетировал перед зеркалами в гостиной, а Хонджун сидел в кресле с блокнотом и набрасывал эскизы, поднимая глаза, чтобы поймать его отражение. Хонджун работал над новой коллекцией в мастерской, а Сонхва приносил ему кофе и садился на диванчик в углу с книгой, которую так и не мог дочитать, потому что всё время смотрел на него. Хонджун вернулся к музыке не сразу. Первое время просто сидел за роялем, касался клавиш, но не нажимал. Боялся, что внутри пусто. Боялся, что мелодии, которые когда-то рождались сами, больше не придут. Сонхва не торопил. Он просто был рядом — сидел на диване, слушал тишину, ждал. А потом Хонджун начал играть. Сначала неуверенно, подбирая аккорды, потом смелее, пока однажды не родилась мелодия, которую они оба полюбили. Потом он вспомнил, как шил одежду. В Корее это было просто хобби, способ отвлечься, когда музыка не шла. Здесь, в Нью-Йорке, он начал серьёзно. Сначала просто для себя — эскизы, выкройки, примерки. Сонхва мерил всё, что он шил, терпеливо стоял перед зеркалом, пока Хонджун поправлял, убирал, добавлял детали. Потом Хонджун показал ему вышивку — маленькие звёзды, которые появлялись на лацканах, манжетах, подоле. Сонхва смотрел и молчал, а потом сказал: «Это наша история». И Хонджун продолжил шить.

***

Сонхва вернулся в соцсети полгода назад. Не с громким заявлением, не с объяснениями. Просто опубликовал фото — своё отражение в зеркале их новой гостиной. Без подписи. Подписчики, которые ждали почти два года, бросились комментировать. Сонхва читал, но не отвечал. Потом были новые фото: с показов, с прогулок, иногда с котом, которого они подобрали в парке. В кадр иногда попадала чья-то рука, чей-то край футболки, чья-то тень, но он никогда не объяснял. Просто жил. Хонджун не появлялся в сети почти полтора года. Его последний пост был о том, что он уходит. И всё. А потом, в один из вечеров, он опубликовал видео. Короткое, без лица, только руки, которые раскладывают на столе эскизы, и строчка: «Скоро. Для того, кто ждал». Подписчики гадали, что это значит, строили теории. Никто не знал правды. Видео с демонстрацией коллекции вышло через месяц. Сонхва в белом костюме с вышитыми звёздами на лацканах. Хонджун не показывал лица, только руки, которые поправляли воротник, одёргивали рукава, касались его плеч. В конце видео — их отражение в зеркале: Сонхва улыбается, Хонджун смотрит на него. И титр: «Для тебя. Всегда».

***

Сонхва начал ездить на показы ещё до того, как вернулся в соцсети. Сначала как зритель — его приглашали, он принимал приглашения и всегда брал Хонджуна с собой. Они держались за руки, сидели в зале, обсуждали коллекции, смеялись над неудачными образами. Фотографы щёлкали их, и в этих кадрах Хонджун выглядел как преданный щенок — смотрел на Сонхва с таким восторгом, что даже посторонние замечали. Потом Сонхва начали приглашать как модель. Сначала небольшие показы, потом серьёзные бренды. Его лицо появилось на билбордах, его имя замелькало в новостях моды. Хонджун ездил с ним везде. Сидел в первых рядах, сжимал программу, улыбался, когда Сонхва выходил на подиум, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. После показов Сонхва спускался к нему, и Хонджун тянулся на носочках, чтобы поцеловать его — Сонхва был выше, особенно в сценической обуви, и Хонджун каждый раз вставал на цыпочки, обнимал за шею и шептал: — Ты сегодня самый красивый. — Ты говоришь это каждый раз. — Потому что это правда каждый раз. Сонхва смеялся, утыкаясь носом ему в плечо. Он вспоминал, как раньше Хонджун не мог вынести даже случайного взгляда, брошенного на него. Как шипел: «Не смотри на них, смотри на меня», как проверял телефон, как ревновал к курьеру, который привёз еду. А теперь сам вёл его на подиум, сам выбирал образы, сам смотрел, как на Сонхва смотрят сотни людей, и не боялся.

***

В интернете их почти не было. Никаких совместных фото, никаких намёков, никаких объяснений. Только иногда кто-то из фанатов выкладывал размытое видео с их прогулки по Бруклинскому мосту, и в комментариях писали: «Я скучаю по ним», «Хочется верить, что у них всё хорошо», «Они ведь были самой красивой парой». Сонхва иногда заходил в такие обсуждения, читал, но никогда не отвечал. Не время. Может быть, когда-нибудь. Не сейчас. Хонджун тоже читал. Он сидел в студии, листал комментарии, и на его лице не было боли. Только тихая, спокойная благодарность. — Ты скучаешь? — спросил однажды Сонхва. — По сцене? Нет. По людям, которые нас ждали? Иногда. Но я не хочу возвращаться. Я хочу быть здесь. С тобой.

***

Созвон с мемберами случился спонтанно. Сан написал в общий чат, который молчал больше года: «Ребята, давайте созвонимся? Мы соскучились». Хонджун смотрел на экран несколько минут, не решаясь ответить. Сонхва сидел рядом, положив руку ему на колено. — Боишься? — спросил он. — Немного, — ответил Хонджун. — Я столько им не сказал. Столько наврал. — Скажешь сейчас. Они созвонились вечером. Все восемь — Сан, Ёсан, Уён, Минги, Юнхо, Чонхо, Хонджун и Сонхва. Первые минуты были неловкими: кто-то кашлял, кто-то смотрел в сторону, кто-то просто молчал. Потом Сан сказал: — Выглядишь хорошо, хён. — Выгляжу? — переспросил Хонджун. — Здоровым. Счастливым. Хонджун сглотнул. Сонхва сжал его руку. — Я был болен, — сказал Хонджун. — Долго. Последние пару лет перед тем, как мы ушли. Я не мог спать, не мог творить, не мог быть собой. Я начал употреблять. Сначала алкоголь, потом наркотики. В чате стало тихо. — Я чуть не умер, — продолжал он. — Несколько раз. Сонхва был рядом. Всегда. Он держал меня, когда меня рвало, собирал по кускам, уговаривал лечь в реабилитацию. Я не слушал. Пока не увидел его слёзы. Он никогда не плакал. Никогда. А тут... я понял, что убиваю его. И если не остановлюсь, он просто исчезнет. Не умрёт — исчезнет. Станет пустотой. Он замолчал. В трубке было слышно, как кто-то всхлипывает. — Я лёг в центр, — сказал Хонджун. — Лечился. Долго. Тяжело. Сонхва ждал. Приезжал каждую неделю. Верил. Даже когда я сам не верил. А потом я вернулся. И мы начали новую жизнь. — Почему ты не сказал нам? — спросил Чонхо, и голос его дрожал. — Потому что стыдно было, — ответил Хонджун. — Потому что я не хотел, чтобы вы знали, каким я был. Потому что я боялся, что вы будете смотреть на меня так же, как я смотрел на себя. — Мы бы не стали, — сказал Сан. — Мы бы помогли. — Я знаю. Поэтому и не сказал. Вы бы бросили всё, приехали, начали меня спасать. А я... я должен был спастись сам. — И спасся, — сказал Минги. — И спасся, — повторил Хонджун. — Не один. С ним. Сонхва сжал его руку. — Я тоже хочу кое-что сказать, — сказал он. — Мы ушли из группы, потому что Хонджун был болен. Но не только поэтому. Я тоже устал. Устал прятаться. Устал делать вид, что мы просто друзья. Устал от того, что моя жизнь принадлежит не мне. Мы уехали, чтобы быть свободными. И мы стали. — Вы счастливы? — спросил Уён. — Да, — ответил Сонхва. — Мы счастливы. — Тогда ладно, — сказал Сан, и в голосе его слышалась улыбка. — Тогда всё хорошо. Они говорили долго. Вспоминали, смеялись, плакали. Ёсан рассказывал, как они с Уёном чуть не спалили кухню, пытаясь приготовить суп по рецепту Сонхва. Минги жаловался, что в группе без Хонджуна никто не может нормально спорить с продюсерами. Юнхо показывал новые кроссовки, которые купил на распродаже, и хвастался, что урвал последнюю пару. — А я, кстати, не зря вас называл мамой и папой, — вдруг сказал Юнхо, и в голосе его слышалась улыбка. — Вы были лучшими родителями, каких можно пожелать. Уён рассмеялся, хлопнув себя по колену: — А ты, выходит, самый любимый их сын? Ну-ну. — Ну, если честно, — Хонджун улыбнулся и бросил короткий взгляд на Сонхва, — самый любимый сын — это Ёсан. Ёсан аж подпрыгнул на месте, просияв, а Сонхва удивлённо распахнул глаза, слабо хлопнул Хонджуна по плечу и рассмеялся. — Не слушайте его, — сказал Сонхва, качая головой. — Он шутит. Мы вас всех любим одинаково. До сих пор. Чонхо, который за год стал совсем взрослым, сказал: — Я рад, что вы нашли себя и что вы наконец счастливы. После звонка Хонджун долго сидел молча. Сонхва обнял его, прижался щекой к груди. — Ты как? — спросил он. — Легче, — ответил Хонджун. — Как будто камень с души упал. — Я рад, что ты сказал. — Я тоже. Спасибо, что был рядом. — Я всегда буду рядом.

***

Марс появился в их жизни случайно. Они гуляли в Центральном парке, когда наткнулись на маленький коробок, в котором кто-то оставил котят. Один из них, чёрный и пушистый, смотрел на Сонхва огромными глазами и не мигал. Сонхва смотрел в ответ, а потом повернулся к Хонджуну. — Мы не можем его оставить, — сказал он. — Конечно, не можем, — ответил Хонджун. — У нас теперь четыре комнаты. Одну можно отдать ему. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Сонхва поднял котёнка, прижал к груди, и тот сразу замурлыкал. Хонджун смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тепло. У них был дом. Теперь у них будет и кот. Марс быстро освоился. Он спал у них в ногах, просыпался вместе с Сонхва и требовал еду, а по вечерам сидел на подоконнике и смотрел на огни Нью-Йорка. Сонхва назвал его Марсом, потому что, когда они взяли его на руки в первый раз, небо было усыпано звёздами. Хонджун называл его Марсиком, а кот делал вид, что ему всё равно, но каждый раз, когда они возвращались домой, он бежал к двери и тёрся о ноги. — Он нас ждёт, — сказал однажды Хонджун. — Как я ждал тебя, — ответил Сонхва. Они посмотрели друг на друга, и Марс, почувствовав что-то важное, запрыгнул на диван и улёгся между ними, требуя внимания.

***

Летом они решили устроить настоящий отпуск. Сонхва нашёл маленький домик на побережье Мэна — далеко от города, от людей, от всего. Хонджун сначала сомневался, но Сонхва сказал: «Мы ни разу не были в отпуске. Просто вдвоём». И Хонджун согласился. Они ехали на машине, слушали музыку, останавливались у придорожных кафе, пили кофе из бумажных стаканчиков и смотрели, как меняется пейзаж за окном. Марс сидел в переноске на заднем сиденье и возмущался, но когда они приехали, вылез и сразу побежал исследовать новый дом. Домик был маленьким, с верандой, с видом на океан. По ночам они сидели на крыльце, укрывшись пледом, слушали, как шумит прибой, и разговаривали. Обо всём и ни о чём. Сонхва рассказывал о детстве, о том, как мечтал стать моделью, но боялся, что не получится. Хонджун рассказывал о том, как писал свои первые песни, как думал, что никто их не услышит. — А теперь? — спросил Сонхва. — А теперь я пишу для тебя, — ответил Хонджун. — И это лучшее, что я делал в жизни. Они гуляли по пляжу босиком, заходили в воду, когда было слишком жарко, ели морепродукты в маленьком ресторанчике, который нашёл Хонджун. Однажды Сонхва предложил сходить на рассвет, и они встали в пять утра, чтобы посмотреть, как солнце поднимается над океаном. Марс спал на диване и даже не пошевелился. — Он не любит рано вставать, — сказал Хонджун. — Как ты, — улыбнулся Сонхва. — Я теперь люблю. Ради тебя. Они смотрели на воду, на небо, которое меняло цвет от тёмно-синего до золотистого, и Сонхва думал о том, как много всего случилось. Как они приехали в Нью-Йорк, как Хонджун почти погиб, как он ждал, как они строили новый дом. Как теперь они сидят на крыльце, вдалеке от всего, и смотрят на рассвет. — Я хочу, чтобы так было всегда, — прошептал он. — Будет, — ответил Хонджун. — Я обещаю.

***

Они вернулись в город загоревшие, отдохнувшие, счастливые. Марс, который за время отпуска привык к свободе, первое время отказывался заходить в квартиру, но потом смирился и снова занял своё место у них в ногах. — Он скучает по океану, — сказал Сонхва. — Мы вернёмся, — ответил Хонджун. — В следующем году. Либо раньше. — Поедем? — Поедем. Все вместе.

***

Ночью они сидели на балконе новой квартиры. Отсюда город был виден иначе — не такой огромный, не такой чужой. Огни Нью-Йорка горели внизу, и Сонхва смотрел на них и думал о том, как много всего случилось за этот год. Как они строили дом. Как Хонджун шил свою коллекцию, а он открывал показ. Как они созвонились с мемберами и наконец сказали правду. Как жили — спокойно, размеренно, без страха. — Знаешь, — сказал он, — я раньше думал, что счастье — это что-то громкое. Концерты, награды, признание. А теперь я понял. — Что? — спросил Хонджун. — Что счастье — это просто сидеть с тобой на балконе. И знать, что завтра будет так же. И послезавтра. И всегда. Хонджун обнял его, поцеловал в макушку. — Это и есть счастье, — прошептал он. — Просто быть вместе. Сонхва повернулся, посмотрел ему в глаза. — Я люблю тебя, — сказал он. — Ты знаешь? — Знаю, — ответил Хонджун. — И я тебя люблю. Марс, который спал на подоконнике, проснулся, потянулся и спрыгнул к ним на колени. Сонхва погладил его, и кот замурлыкал. — Он счастлив, — сказал Хонджун. — Как мы, — ответил Сонхва.

***

День годовщины. Они не праздновали годовщины раньше. В Корее было некогда — график, съёмки, страх, что кто-то узнает. В Нью-Йорке первые полгода Хонджун тонул в зависимости, потом лечился, а Сонхва ждал. А когда он вернулся, они так долго учились жить заново, что праздновать было некогда — они просто жили. Но сегодня исполнилось восемь лет. Сонхва не знал, что Хонджун задумал. Он просто проснулся, как всегда, и увидел на тумбочке записку: «Оденься красиво. Я заберу тебя в семь». Почерк был нервным, буквы прыгали, и Сонхва улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается тепло. В семь за ним приехала машина. Хонджун ждал на заднем сиденье — в чёрном костюме, с зачесанными назад волосами, с глазами, которые блестели в свете уличных фонарей. — Ты красивый, — сказал Сонхва, садясь рядом. — Это ты красивый, — ответил Хонджун и сжал его руку. Он нервничал. Сонхва чувствовал это по тому, как его пальцы подрагивали, как он смотрел в окно, как кусал губу. Сонхва не спрашивал. Просто держал его руку и ждал. Машина остановилась у маленького кинотеатра, который они любили. Только сегодня он был пуст — ни вывески, ни билетёра, ни посетителей. Только их имена на электронном табло. — Ты снял весь кинотеатр? — спросил Сонхва. — Весь, — ответил Хонджун. Они прошли в зал. Два кресла в центре, перед экраном, и больше никого. Хонджун сел, сжал подлокотники, выдохнул. Сонхва сел рядом, взял его за руку. — Что происходит? — Смотри. Экран засветился. Сначала просто тишина. Потом появились фотографии — старые, из Кореи, которые Сонхва не видел годами. Они в трейни-хаусе, уставшие после тренировки, но улыбающиеся. Они на сцене, в свете софитов, в окружении фанатов. Они в гримёрке, спящие в обнимку на диване. Фотографии сменялись, складывались в историю — их историю, которую они прожили вместе, но никогда не видели со стороны. Потом на экране появилось видео. Хонджун сидел на диване в их гостиной, смотрел прямо в камеру, и голос его был тихим, но ровным. — Я хочу, чтобы ты знал, — начал он. — Я не умею говорить такие вещи. Я умею писать музыку, умею шить, умею злиться, умею бояться. А говорить — нет. Поэтому я записал это. Чтобы ты мог пересмотреть, когда захочешь. И чтобы я не сбился. Он замолчал, сглотнул. — Я помню день, когда мы встретились. Ты вошёл в ту комнату, и я подумал: «Этот человек изменит мою жизнь». Я не знал, как сильно. Я не знал, что ты станешь моим спасением. Что ты будешь держать меня, когда я буду умирать. Что ты будешь ждать, когда я буду лечиться. Что ты будешь верить, когда я сам перестану. Голос его дрогнул. — Я не знаю, что было бы со мной, если бы не ты. Наверное, я бы умер. Где-нибудь в подворотне, или в ванной, или на балконе. Один. Никто бы не держал меня за руку. Никто бы не сидел на полу в больнице, боясь, что я не проснусь. Никто бы не приезжал каждую неделю в центр, чтобы сказать, что я справлюсь. Он замолчал. В зале было тихо. Сонхва чувствовал, как слёзы подступают к глазам, но не вытирал их. — Ты спас меня, — продолжал Хонджун. — Не потому, что я просил. Не потому, что ты должен. А потому, что ты любил. Даже когда я был чудовищем. Даже когда я делал тебе больно. Даже когда я заставлял тебя плакать. Ты оставался. Ты не уходил. Ты верил. Он перевёл дыхание. — Я не знаю, заслуживаю ли я тебя. Наверное, нет. Но я хочу быть тем, кто заслуживает. Я хочу быть тем, кто делает тебя счастливым. Я хочу быть тем, кто рядом всегда. Я хочу быть тем, кто не боится. Я хочу быть тем, кто любит так же сильно, как ты любишь меня. На экране появилась их фотография — недавняя, в их новой квартире, на балконе. Сонхва обнимает Хонджуна, Хонджун смотрит на него, и в глазах его — свет. — Спасибо тебе, — сказал Хонджун. — За то, что ты есть. За то, что ты был. За то, что ты будешь. За то, что ты мой дом. Видео замерло. На экране застыла надпись: «Восемь лет». Потом Хонджун на экране улыбнулся и сказал: — Эй, Хонджун, чего тупишь? В зале, рядом с Сонхва, Хонджун выдохнул и сам себе ответил: — Да, точно. И видео погасло. Зал погрузился в темноту. Сонхва чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Слёзы текли по щекам, он не вытирал их. Хонджун рядом зашевелился, и Сонхва почувствовал, как он опускается на одно колено. Свет зажёгся мягкий, тёплый. Хонджун стоял на колене, в руке его была маленькая бархатная коробочка. Пальцы дрожали, но голос был твёрдым. — Я знаю, что мы уже всё прошли, — сказал он. — Я знаю, что мы уже выбрали друг друга. Но я хочу, чтобы это было официально. Чтобы весь мир знал. Чтобы ты знал. Он открыл коробочку. На бархатной подложке лежало тонкое кольцо из белого золота с аккуратным бриллиантом, который ловил свет и разбрасывал его маленькими искрами. — Я хочу, чтобы ты был со мной до конца наших дней, — сказал он, и голос его дрожал, но не срывался. — Не потому, что я не могу без тебя. А потому, что с тобой я могу всё. Потому что ты — моя жизнь. Моя семья. Мой дом. Ты согласен? Сонхва смотрел на него, на кольцо, на его глаза, в которых не было страха, только любовь. Слёзы текли по щекам, но он улыбался. — Да, — прошептал он. — Конечно, да. Хонджун взял кольцо дрожащими пальцами, надел на безымянный палец Сонхва. Кольцо село идеально — как будто всегда было там. Сонхва смотрел на своё, на его руки, на их сплетённые пальцы, и чувствовал, как внутри разливается тепло. — Оно идеальное, — прошептал он. — Как ты, — ответил Хонджун. Сонхва наклонился, обнял его, прижался щекой к его щеке. Хонджун обнял в ответ, и они замерли, не в силах разомкнуться. — Я люблю тебя, — прошептал Хонджун. — И я тебя люблю, — ответил Сонхва. — Мой бельчонок. Они засмеялись сквозь слёзы, и в этом смехе было всё — и боль, и счастье, и надежда. — Я хочу, чтобы так было всегда, — прошептал Сонхва. — Будет, — ответил Хонджун. — Обещаю. Оны вышли из кинотеатра, держась за руки. Нью-Йорк горел огнями, равнодушный, огромный, чужой. Но им было всё равно. За восемь лет они прошли через ад. Через зависимость, через боль, через страх, через ненависть к себе. Они прошли через разлуку, через надежду, через исцеление. Они научились прощать, научились верить, научились жить. Теперь у них был дом. Была музыка. Был кот. Была жизнь, которую они построили сами. И были кольца, которые напоминали: они выбрали друг друга. Не потому, что были должны. Не потому, что боялись остаться одни. А потому, что без друг друга они не могли. И с друг другом — могли всё. Они шли по ночному городу, и Сонхва думал о том, что восемь лет назад он вошёл в ту комнату и увидел мальчишку с безумными глазами, который изменил его жизнь. И он изменил. Сломал. Собрал заново. Сделал сильнее. — О чём ты думаешь? — спросил Хонджун. — О том, что я самый счастливый человек на земле, — ответил Сонхва. Хонджун улыбнулся, сжал его руку. — Я тоже. Они шли дальше, и город вокруг них жил своей жизнью. Люди спешили по делам, кто-то смеялся, кто-то ссорился, кто-то просто шёл мимо. И никто не знал, что для них этот вечер стал особенным. Что они наконец-то нашли свой дом. В друг друге. Навсегда.