память о вчерашнем счастье (ver. 2)

Сонхва включил колонку. Просто маленькую чёрную колонку, которую поставил на журнальный столик. Музыка полилась тихая, спокойная, с мягким ритмом и тягучим электронным звучанием, от которого у Хонджуна по позвоночнику пробежала приятная дрожь. Пак выключил торшер и щёлкнул неоновой подсветкой, которую недавно повесил в гостиной. Фиолетовый свет залил комнату. Не тот холодный, режущий глаза, что бывает в клубах, а мягкий, почти лавандовый, густой, как сироп. Он делал стены тёплыми, а воздух — плотным, осязаемым. Ким стоял посреди комнаты, чувствуя, как этот свет обволакивает его, и в груди не было привычной пустоты. Только тихое, ровное тепло, разливающееся от рёбер к кончикам пальцев. Пак подошёл, взял его за руку. Не спрашивая, не предлагая — просто переплёл пальцы, притянул к себе. От его ладони пахло гелем для душа и чем-то родным, домашним. — Потанцуем? — прошептал он, и его дыхание коснулось щеки Хонджуна. — Конечно, — ответил Хонджун, чувствуя, как горло сдавило от нахлынувшей нежности. Они начали двигаться. Медленно, невесомо, будто вода. Сонхва положил руки ему на плечи, Хонджун обнял за талию. Не тесно, не собственнически — просто держал, чувствуя, как под пальцами дышит его тело, как сердце бьётся в унисон с его собственным. Музыка плыла откуда-то издалека, обтекала их, делала движения мягче, а дыхание — глубже. Они покачивались, почти не касаясь пола, будто парили в этом лавандовом мареве. Хонджун смотрел на Сонхва — на его лицо, освещённое неоном, на глаза, которые смотрели на него так, будто он был единственным человеком на земле. — Ты улыбаешься, — прошептал Хонджун, заметив отражение своей улыбки в зрачках напротив. — Ты тоже. — Я счастлив, — сказал он, и слова эти прозвучали весомо, тяжело, как будто он впервые разрешил себе их произнести. — По-настоящему. Впервые за... не помню сколько. Сонхва придвинулся ближе, уткнулся носом ему в плечо, пряча лицо. — Я тоже, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Я так боялся, что этого не случится. Что ты не вернёшься. — Вернулся. — Хонджун поцеловал его в макушку, вдыхая запах шампуня. — Я здесь. И никуда не уйду. — Знаю. — Сонхва поднял голову, посмотрел ему в глаза, и в этом взгляде не было ни капли сомнения. — Теперь знаю. Трек сменился. Из колонки полилась знакомая, тягучая мелодия — The Weeknd, «Dollhouse». Басы вплелись в фиолетовый свет, заставив его вибрировать, сделали воздух гуще, почти липким. Хонджун почувствовал, как по телу разливается предвкушение. Сонхва отстранился, взял его за руку, подвёл к дивану. Усадил. Сам встал перед ним — между его коленей, чуть выше, чуть ближе. Хонджун замер, чувствуя жар, исходящий от его тела сквозь одежду. Медленно, нарочито не спеша, Сонхва провёл пальцами по его щеке, по скуле, по губам. А потом взял за подбородок — указательным пальцем приподнял, заставляя смотреть в глаза. Этот жест собственника, обычно свойственный Хонджуну, сейчас, в исполнении Сонхва, заставил всё внутри перевернуться. — Смотри на меня, — прошептал он. Хонджун смотрел. В фиолетовом свете, под тягучий голос, который плыл по комнате, Сонхва казался нереальным. Его кожа светилась, глаза блестели, губы были чуть приоткрыты, ловящие воздух, пропитанный басами. И вдруг Хонджун вспомнил. Как много раз, в Корее, в их старой квартире, он просил: «Потанцуй для меня. Просто так. Для меня одного». А Сонхва смущался, отводил глаза, отмахивался: «Я не умею танцевать один». И Хонджун не настаивал, хотя внутри всегда оставалось лёгкое сожаление. Сейчас он понял, что это — тот самый танец. Для него. И от этого осознания сердце забилось где-то в горле. Сонхва отступил на шаг, оказавшись в центре комнаты, прямо в луче фиолетового света. Музыка пульсировала в такт его движениям — басы стали глубже, ритм замедлился, превратившись в тягучий, томный стон. Он начал двигаться. Опустил руки, скользнул ладонями по собственным бёдрам, по талии, задержался на крае футболки. Хонджун заметил, как дрожат его пальцы. Сонхва был смущён, он горел заживо, но не отводил взгляда, преодолевая себя. Ради него. Пак приподнял футболку — всего на пару сантиметров, оголяя полоску живота. Кожа блеснула в фиолетовом свете, и Хонджун замер, боясь дышать. Ему казалось, что если он выдохнет, то этот миг исчезнет. Как сон. — Ты... — выдохнул он, чувствуя, как в горле предательски пересыхает, а в джинсах становится тесно. — Тш-ш-ш, — Сонхва приложил палец к губам, заставляя замолчать. — Смотри. Хонджун смотрел. И не мог отвести глаз. Он видел, как горят щёки Сонхва — даже в фиолетовом свете было видно, как они пылают. Его ресницы подрагивали, пальцы чуть заметно дрожали, когда он водил ими по своему телу. Он старался выглядеть уверенно, но Хонджун видел это напряжение, эту борьбу, и от этого зрелища у него перехватывало дыхание. Сонхва был прекрасен в своей уязвимости, которую он сейчас добровольно выставлял напоказ. Сонхва приподнял футболку выше — открывая живот, рёбра, грудь. Замер так на секунду, позволяя рассмотреть, а затем опустил обратно. Медленно, дразняще. Снова поднял — и снова опустил. Каждый раз чуть выше, чуть дольше задерживаясь. Его бёдра покачивались из стороны в сторону в такт музыке, руки скользили по телу, оставляя за собой невидимый, обжигающий след. Он тихонько подпевал, почти беззвучно двигая губами, и это сбитое, хриплое дыхание, усиленное басами, казалось громче музыки. Хонджун смотрел, не в силах отвести глаз. В джинсах стало невыносимо тесно, внизу живота тянуло так, что сводило мышцы. Пальцы сами вцепились в край дивана, костяшки побелели от напряжения. В голове билась только одна мысль: «Сейчас. Ещё секунда — и я сорвусь». Но он сдерживался. Не сейчас. Он хотел смотреть. Хотел запомнить каждое движение, каждый дрожащий вздох. Сонхва улыбнулся — нервно, но решительно — и продолжил двигаться в такт музыке. Его бёдра покачивались, руки скользили по телу, а пальцы снова взялись за край футболки. Он приподнял её медленно, под музыку, оголяя живот, грудь, замер на секунду — и опустил обратно. Снова поднял, чуть выше, чуть дольше задерживаясь, и снова опустил. Каждое движение было плавным, текучим, сливалось с ритмом. Когда ткань в очередной раз скользнула вверх, открывая ключицы, плечи, грудь, он не стал опускать её обратно. Потянул футболку выше, медленно, стягивая через голову, открывая кожу миллиметр за миллиметром. Ткань упала на пол, и Сонхва остался стоять перед Хонджуном — обнажённый до пояса, смущённый, но не прячущий взгляд. Фиолетовый свет обтекал его тело, делая кожу светящейся. Ким потянул руку, чтобы коснуться, желание было сильнее разума. Сонхва отступил. Ровно на шаг, мягко, но решительно. Улыбнулся — и в этой улыбке было что-то новое, чего Хонджун никогда раньше не видел. Дразнящее. Игривое. И немного виноватое — как будто он знал, что долго не давал Хонджуну этого танца, и теперь наслаждался его реакцией, искупая вину с лихвой. — Не спеши, — прошептал он, и голос его был низким, чуть хриплым от напряжения и возбуждения. Сонхва развернулся к нему спиной, плавно опустился на бёдра Хонджуна и, когда уже сидел, откинулся назад, прижимаясь затылком к его плечу. Тепло его тела чувствовалось даже сквозь джинсы, спина прижималась к груди, и от этого соприкосновения у обоих перехватило дыхание. Сонхва обвил его шею руками, откинув голову на плечо. Фиолетовый свет струился по его ключицам, по груди, по рукам, которые он поднимал и опускал в такт музыке. Он двигал бёдрами, потираясь о Хонджуна сквозь джинсы, медленно, плавно, будто это было продолжением танца. Тихий, протяжный выдох сорвался с его губ — то ли подпевая, то ли от удовольствия, которое уже начинало затуманивать рассудок. Хонджун сжал его талию, не в силах сдержаться. Пальцы сами впились в кожу, оставляя следы, и Сонхва, не оборачиваясь, выгнулся в его руках, чувствуя эту хватку. — Не торопись, — напомнил Сонхва, чуть повернув голову. Он смотрел на Хонджуна через плечо — из-под ресниц, с притворной строгостью, которая совсем не скрывала румянца на щеках и расширенных зрачков. — Ты издеваешься, — выдохнул Хонджун, чувствуя, как внутри всё сжимается от этого взгляда. — Немного, — ответил Сонхва и снова задвигался, чуть быстрее, чуть настойчивее, бросая вызов. Он подпевал мелодии, едва шевеля губами, и каждое слово, казалось, предназначалось Хонджуну. Его руки скользили по собственным бёдрам, по животу, поднимались к груди, дразня, замирая, снова опускаясь. Хонджун смотрел на это отражение в зеркалах напротив — на то, как Сонхва извивается на нём, как его тело ловит каждый ритм, как в движении бёдер есть что-то первобытное, манящее, от чего в голове остаётся только белый шум желания. — Хочешь? — прошептал Сонхва, и голос его был низким, почти мурлыкающим, вибрирующим у самого уха. — Ты знаешь, что хочу, — выдохнул Хонджун, впиваясь пальцами ему в бёдра. — Тогда смотри. Он провёл ладонями по своей груди, спустился к поясу джинсов, расстегнул пуговицу. Медленно, дразняще. И снова замер, глядя на Хонджуна через плечо. Звук расстёгиваемой молнии показался Киму оглушительным, громче басов. Хонджун прикусил нижнюю губу, чувствуя, как кровь стучит в висках, как джинсы становятся невыносимо тесными. — Ты будешь так всю ночь? — прошептал он, и в голосе его было что-то отчаянное, молящее. — Может быть, — ответил Сонхва, и в голосе его дрожала улыбка, но пальцы, скользящие по поясу джинсов, дрожали уже не от смущения, а от нетерпения. Он медленно стянул джинсы с бёдер, открывая себя почти полностью. Ткань упала на пол, и он остался сидеть на Хонджуне — в одном белье, смущённый, но не прячущий взгляд. Хонджун протянул руку, чтобы коснуться его бедра. Пальцы дрожали. Сонхва перехватил его запястье — мягко, но решительно. — Потерпи немного, — прошептал он, глядя через плечо. Он снова начал двигаться. Медленно, мучительно, заставляя Хонджуна сжимать кулаки, впиваться ногтями в ладони. Ким смотрел на их отражение в зеркалах напротив — на то, как Сонхва извивается на нём, как его лицо искажается от удовольствия, как брови сведены, как губы приоткрыты, ловящие воздух. Смотрел и не верил, что это происходит. Что он здесь. Что они здесь. Что этот фиолетовый свет, эта музыка и это тело в его руках — реальность, а не сон, который вот-вот рассеется. — Я люблю тебя, — выдохнул Хонджун, чувствуя, как от нахлынувших эмоций сжимается горло. Сонхва замер, глядя на него через плечо. Его щёки пылали, дыхание было сбитым, но он улыбнулся — открыто, счастливо, без тени прежнего смущения. — Я знаю, — ответил он. — И я тебя люблю, бельчонок. Хонджун больше не мог сдерживаться. Он схватил Пака за бёдра, рывком свалил его с себя на диван. Тот охнул, оказавшись на спине, и не успел опомниться — Ким уже нависал над ним, поймал его за щиколотки и притянул ближе, так что Сонхва скользнул по подушкам, оказавшись прямо под ним. — Джун… — начал было Сонхва, но Хонджун перебил его поцелуем. Он целовал жадно, глубоко, не давая выдохнуть, и одновременно закинул ноги Сонхва себе на пояс. Тот обхватил его бёдрами, прижимая ближе, и сразу почувствовал, как член Хонджуна упирается в него сквозь джинсы, твёрдый, горячий. Пак застонал ему в губы, сам подаваясь навстречу, потираясь о чужой пах. — Хватит, — выдохнул Хонджун, отрываясь от его губ. — Чего? — Этого. Твоих игр. Сонхва приподнял бровь, но в глазах уже не было притворной строгости — только смех, счастье и желание, такое же сильное, как у Хонджуна. — А что, не понравилось? Хонджун не ответил. Вместо этого он снова припал к его губам, чувствуя, как Сонхва выгибается под ним, как его руки скользят по спине, по рёбрам, по бёдрам, нащупывая ремень. Их тела двигались в такт, Сонхва терся о него, тихонько постанывая в поцелуй, и Хонджун чувствовал, как внутри всё сжимается от нетерпения. — Ты невыносим, — прошептал Хонджун, отрываясь на секунду, чтобы перевести дыхание. — А ты меня любишь. — Люблю. Очень сильно. Он целовал его снова, чувствуя, как Сонхва вжимается в диван, как его пальцы уже расстёгивают пуговицу на джинсах Хонджуна, тянут молнию вниз. В зеркалах напротив отражались их сплетённые тела — две тени, одна светлее, другая темнее, но теперь не различить, где чья. — Я хочу тебя, — прошептал Хонджун в губы, и это было не просто желание, а утверждение факта. — Я знаю, — ответил Сонхва, улыбаясь сквозь дыхание, и его руки скользнули под ткань джинсов, сжимая ягодицы Хонджуна, притягивая его ближе. — И я хочу тебя. Ким замер на секунду, чувствуя, как пальцы Сонхва впиваются в кожу через ткань белья. Внутри всё сжалось, дыхание стало тяжёлым. — Тогда смотри, — прошептал он, отстраняясь. Он сел на край дивана, рывком стянул с себя футболку через голову и отбросил её куда-то в сторону. Сонхва смотрел на него снизу вверх, и в его глазах было столько желания, что у Хонджуна перехватило дыхание. Трек сменился. Из колонки полилась новая мелодия — The Weeknd, «Kiss Land». Тягучая, томная, с басами, которые вплетались в фиолетовый свет, делая воздух густым и липким. Хонджун наклонился над Сонхва, припал губами к его шее. Поцелуй был медленным, почти невесомым у основания шеи, и Пак выдохнул, запрокидывая голову, открываясь. Его пальцы сами вплелись в волосы Хонджуна, то сжимаясь, то расслабляясь. — Да, — прошептал он. Ким целовал его шею, спускался к ключицам, к груди. Каждое прикосновение губ отдавалось по телу Сонхва дрожью. Он замер у соска, коснулся языком, и Пак выгнулся, тихо застонав. — Не останавливайся, — выдохнул он. Хонджун не останавливался. Он ласкал его долго, увлечённо, то обводя языком, то посасывая, то отстраняясь, чтобы подуть на влажную кожу. Сонхва покрылся мурашками, пальцы сжимали волосы Кима, то отпуская, то снова притягивая ближе. Его дыхание сбивалось, с губ срывались тихие, протяжные стоны. — Ты даже не представляешь, — прошептал Хонджун, поднимая голову, — какой ты сейчас. — Какой? — голос Сонхва дрогнул. — Сладкий. Он опустился ниже, целуя живот, обводя языком мышцы, спускаясь к резинке белья. Сонхва смотрел на него сверху, прикусив губу, брови сведены к переносице, ноги слегка подрагивали от возбуждения. Хонджун взялся за край ткани, медленно стянул бельё, откинул в сторону, к остальной одежде. Сонхва остался лежать перед ним полностью обнажённый, смущённый, но не прячущий взгляд. — Ты мой, — прошептал Хонджун, целуя внутреннюю сторону бедра. Сонхва выдохнул, колени непроизвольно сдвинулись, но Хонджун был между ними, не давая сомкнуться. — Не прячься, — прошептал он, раздвигая их шире. Он целовал его бёдра со всех сторон — с внутренней стороны, где кожа особенно тонкая и чувствительная, с внешней, проводя губами по мышцам, сжимая их слегка, оставляя невесомые укусы. — Ты даже не представляешь, — шептал он между поцелуями, — какой ты красивый. Самый красивый. Самый желанный. Ты мой свет, моя звезда, моё всё. Он провёл кончиком носа по внутренней стороне бедра, вдыхая его запах. Сонхва выгнулся, пальцы вцепились в диван, дыхание стало частым, прерывистым. — Хонджун, — выдохнул он, и голос его дрожал. — Перевернись, — прошептал Хонджун, отрываясь от его бедра. Сонхва послушно перевернулся на живот, и Ким подложил ему под бёдра мягкие подушки, приподнимая таз. Пак шире расставил ноги, прогнулся в пояснице, открываясь, и замер, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Хонджун застыл на секунду, глядя на него. Фиолетовый свет струился по спине, по изгибу поясницы, по разведённым бёдрам. В зеркалах напротив отражалась его фигура — податливая, открытая, ждущая. — Ты даже представить себе не можешь, — прошептал Хонджун, — как я хочу тебя. Ким опустился ниже, развёл его ягодицы руками, и Сонхва вздрогнул, когда губы коснулись поясницы. Поцелуи скользили медленно, почти невесомо — вверх, к позвоночнику, вниз, к копчику, дразня, заставляя парня выгибаться и ловить каждое прикосновение. Язык провёл по краю, рядом с колечком мышц, обвёл вокруг, не проникая. Сонхва замер, втянул живот, пальцы вцепились в диван. Ещё круг. Ещё. Дыхание сбивалось, бёдра сами подались назад, пытаясь поймать язык, но Хонджун мягко отстранился, снова проводя губами по спине, по ягодицам, по бёдрам, заставляя ждать. — Не дразни, — прошептал Сонхва, и голос его был хриплым, сбитым. Хонджун не ответил. Он снова вернулся к тому месту, провёл языком по краю, надавил, но не проник. Сонхва застонал, уткнувшись лицом в сгиб локтя. — Пожалуйста... И тогда Хонджун наконец коснулся языком самого чувствительного места. Медленно, плавно, выписывая круги. Сонхва выдохнул, пальцы вцепились в диван. — Ммм.. Джуни.. — прошептал он. Хонджун продолжал, погружаясь глубже, двигая языком волнообразно, то ускоряясь, то замедляясь. Сонхва ерзал под ним, выгибался, и Ким, не отрываясь, шлёпнул его по ягодице — не сильно, скорее обозначая, заставляя замереть. — Не двигайся, — прошептал он, и голос его был хриплым, низким. Сонхва замер, только пальцы сжимали край дивана. Хонджун снова припал к нему, языком проникая глубже, и влажные, хлюпающие звуки наполнили комнату, смешиваясь с тягучей мелодией The Weeknd. Сонхва стонал — тихо, сдавленно, уткнувшись лицом в подушки. Он приоткрыл глаза, посмотрел в зеркала напротив. Там отражалась его спина, его разведённые бёдра, голова Кима между ними. И то, как он двигался — сосредоточенно, жадно, не отрываясь. Сонхва прикусил губу, чувствуя, как внутри всё сжимается, как возбуждение нарастает с каждым движением. Он завёл руку за спину, нащупал голову Хонджуна, провёл пальцами по волосам. Не отталкивая, не направляя — просто гладил, будто хваля, будто благодаря. — Да, — прошептал он. — Так. Не останавливайся. Хонджун промычал ему в ответ, и от вибрации языка Сонхва выгнулся, снова задвигав бёдрами. Хонджун шлёпнул его снова — чуть сильнее, оставляя красный след, заставляя замереть. — Я сказал, не двигайся, — прошептал он, отрываясь на секунду. — Не могу, — выдохнул Сонхва. — Ты... я... — Терпи. Он снова припал к нему, и Сонхва вцепился пальцами в его волосы, сжимая, отпуская, снова сжимая. В зеркалах напротив он видел, как его тело выгибается, как напряжены мышцы, как бёдра дрожат от напряжения. И видел Хонджуна — сосредоточенного, неотрывного, жадно берущего своё. — Я сейчас, — прошептал Сонхва, чувствуя, как внутри всё сжимается, как напряжение достигает предела. Хонджун отстранился. Не резко, не грубо — просто перестал ласкать, поднял голову, оставляя Сонхва дрожащим, пустым, на грани. Сонхва застонал от потери, вцепившись пальцами в диван. — Джуни, зачем?.. — прошептал он. — Я был так близко... — Знаю, — ответил Хонджун, поглаживая его ягодицы, разгоняя напряжение. — Но не сейчас. Он легонько шлёпнул его — скорее обозначая, чем причиняя боль, — и Сонхва дёрнулся, выдохнув сквозь зубы. — Слезай. Сонхва сполз с дивана на ватных, подрагивающих ногах. Хонджун уже сгрёб несколько подушек, кинул их на пушистый ковёр прямо напротив зеркал и увлёк Сонхва за собой. — Сядь на меня, — прошептал он, укладываясь на спину и глядя снизу вверх. Сонхва замер, глядя на него. Щёки вспыхнули мгновенно. — Что? — Сядь на моё лицо. Сонхва открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Хонджун смотрел на него спокойно, с лёгкой улыбкой, и в его глазах не было ни тени сомнения — только желание и терпение. — Я не... — начал Сонхва. — Я хочу тебя чувствовать, — перебил Хонджун. — Я хочу смотреть на тебя в зеркала. Я хочу видеть, как ты двигаешься на мне. Сонхва сглотнул. Ноги дрожали, но он сделал шаг. Потом ещё один. Опустился на колени по бокам головы Хонджуна, нависая над ним, чувствуя себя неловко, уязвимо. — Я упаду, — прошептал он. — Не упадёшь. Я держу. Хонджун сжал его бёдра, придерживая, направляя. Сонхва медленно опустился ниже, чувствуя, как горячее дыхание касается самого сокровенного места. Он замер, не зная, куда деть руки, как дышать, как двигаться. — Не бойся, — прошептал Хонджун. — Просто чувствуй. Хонджун коснулся языком — медленно, почти невесомо, и Пак выдохнул, чувствуя, как по спине пробегает дрожь. Но Хонджун не углублялся, не настаивал. Он просто водил языком по краю, выписывая ленивые круги, дразня, заставляя Сонхва ждать. — Не томи, — прошептал Сонхва, пальцы вцепились в собственные бёдра. Ким не ответил. Только сжал его ягодицы крепче, разводя шире, и наконец погрузился внутрь — медленно, плавно, до отказа. Сонхва выгнулся, прикусив губу, но Хонджун тут же отступил, оставляя пустоту, и снова вошёл — уже быстрее, настойчивее. Ритм нарастал. Язык двигался глубоко, волнообразно, то замедляясь, то ускоряясь, заставляя Сонхва то замирать, то подаваться навстречу. Хонджун работал ритмично, уверенно, и каждый раз, когда Сонхва начинал привыкать к одному темпу, он менял его — дразнил, отступал, входил под новым углом. Сонхва смотрел в зеркала напротив. Видел себя — раскрасневшегося, с мокрыми глазами, с губами, которые он уже не мог держать сомкнутыми. Видел, как Хонджун ласкает его — с прикрытыми глазами, с бровями, сведёнными к переносице, полностью погружённый в процесс. Как его язык работает, как пальцы впиваются в его бёдра, не давая отстраниться. — Хонджун, — выдохнул он, и имя прозвучало хрипло, с надрывом. Хонджун поднял глаза, встретился с ним взглядом в зеркале. И ускорился. Резко, глубоко, заставляя Сонхва вскрикнуть и вцепиться пальцами в его волосы. — Да, — выдохнул Сонхва. — Да, так... Но Хонджун снова замедлился. Перешёл на медленные, тягучие движения, дразня, не давая достичь пика. Сонхва застонал от бессилия, пытаясь сам насаживаться быстрее, но Хонджун держал его бёдра, контролируя темп. — Не торопись, зайчонок, — прошептал он, отрываясь на секунду, и голос его был хриплым, сбитым. Пак прикусил губу, чувствуя, как внутри всё пульсирует, как напряжение нарастает до предела. Ким снова начал двигаться — быстрее, жёстче, язык погружался глубоко, работал ритмично, и Сонхва уже не мог сдерживать стоны. Они срывались с губ громко, свободно, без стеснения. Он смотрел в зеркала, видел, как его тело выгибается, как бёдра дрожат, как мышцы живота напряжены. Видел, как Хонджун под ним ускоряется, как его пальцы сжимают его ягодицы, разводят, не давая сомкнуться. Как он сам подаётся навстречу, теряя контроль над ритмом. Внизу живота пульсировало, член стоял твёрдо, головка блестела в фиолетовом свете, покрытая естественной смазкой. Каждое движение Хонджуна отдавалось в нём сладкой, мучительной дрожью, но этого было мало. Ему нужно больше. Нужно, чтобы его коснулись. Чтобы сжали. Чтобы повели к краю и позволили упасть. Сонхва застонал, чувствуя, как внутри всё сжимается от собственного бессилия. Он опустил руку, нашарил пальцы Хонджуна на своей ягодице, сжал их, переплетая со своими. А потом медленно повёл их вверх — по бедру, по боку, по животу, к пульсирующему, напряжённому члену. — Здесь, — прошептал он, прижимая ладонь Хонджуна к себе, заставляя его пальцы сомкнуться вокруг влажной, горячей плоти. — Пожалуйста... здесь. Хонджун издал глухой, утвердительный звук, и его рука послушно сжалась, скользнула по стволу, собирая влагу. Сонхва выгнулся, бедра сами толкнулись вперёд, вжимая член в чужую ладонь. Хонджун задвигал рукой в такт своим движениям — ритмично, не отрывая языка от тела Сонхва. Сонхва жалобно заскулил, не в силах сдерживаться. Он толкался в руку Хонджуна, насаживался на его язык, и весь мир сузился до одной точки — до этой двойной ласки, до этого нарастающего, невыносимого напряжения. Пальцы вцепились в волосы Хонджуна, бёдра дрожали, колени подкашивались, но он не мог остановиться, не мог замедлиться, не мог насытиться. — Да... да... — выдыхал он сквозь зубы. — Ещё... пожалуйста... ещё... Хонджун двигался быстрее, жёстче, его рука работала в унисон с языком, сжимая член, скользя по головке, надавливая на самое чувствительное место. Сонхва смотрел в зеркала и видел себя — раскрасневшегося, с мокрыми глазами, с открытым ртом, с телом, которое уже не принадлежало ему, которое хотело только одного. — Я сейчас, — выдохнул он. — Хонджун... я сейчас... Хонджун отстранился. Не резко — просто перестал двигаться, убрал язык, сжал его бёдра, останавливая. Сонхва заскулил от потери, вцепившись пальцами в его волосы, чувствуя, как язык покидает его, как пустота внутри становится невыносимой. — Не надо, — зашептал он, и голос его был жалобным, срывающимся. — Не надо, пожалуйста... я уже... я был... Ким сжал его бёдра, чуть сдвинул назад, помогая сползти ниже, и Сонхва оказался сидящим у него на груди, коленями по бокам рёбер. Он откинулся на подушки, раскинув руки, тяжело дыша. Губы его блестели, подбородок был влажным, а на щеках играл лихорадочный румянец. В фиолетовом свете, подсвеченный снизу отражением зеркал, он казался выточенным из света — расслабленный, улыбающийся, счастливый. Сонхва смотрел на него сверху. Бёдра дрожали, колени подкашивались, дыхание сбивалось, но он не мог отвести глаз. Хонджун усмехнулся, провёл языком по губам, облизывая их медленно, дразняще. — Потерпи, малыш, — выдохнул он, и голос его был хриплым, низким, вибрирующим где-то в груди. — Я тоже соскучился. И безумно тебя хочу. Он приподнялся на локтях, потянулся к нему, поцеловал внутреннюю сторону бедра — там, где кожа была особенно тонкой, где бился пульс. — Но дай мне подразнить тебя, — прошептал он в кожу. — Побудь хорошим мальчиком. Хорошо? Сонхва кивнул. Движение вышло коротким, судорожным, будто он боялся, что если промедлит, Хонджун передумает. Глаза его слезились — не от слёз, от напряжения, которое уже некуда было девать. Грудь вздымалась часто, неровно, ребра ходили ходуном, а бёдра мелко подрагивали, не в силах найти опору. Хонджун смотрел на него снизу вверх. Не отрываясь, не торопясь. Его ладони легли на бёдра Сонхва, погладили, задержались, а затем одна рука скользнула выше, обхватила член у основания. Сонхва всхлипнул, выгнувшись, но Ким не ускорился. Он водил пальцами по стволу медленно, едва касаясь, иногда задерживаясь на головке, обводя её подушечкой, собирая выступившую влагу. Смазка блестела в фиолетовом свете, и Хонджун смотрел на это, а потом снова поднимал глаза на лицо Сонхва — раскрасневшееся, мокрое, с приоткрытыми губами. — Смотри на меня, — прошептал он. Сонхва смотрел. Бёдра сами подались вперёд, вжимая член в ладонь Хонджуна, ища большего. Пальцы вцепились в бёдра Кима, ногти оставляли следы. — Пожалуйста, — выдохнул он. — Пожалуйста... ещё... Ким усмехнулся, сжал чуть сильнее, провёл большим пальцем по головке, надавил на самое чувствительное место. Сонхва застонал, голова запрокинулась, открывая шею, ключицы, грудь. — Хочешь? — прошептал Хонджун. — Да, — выдохнул Сонхва, и голос его сорвался. — Да... трахни меня... пожалуйста... Джуни... Прошу... Хонджун сжал его бёдра, приподнялся, помогая Сонхва сползти с него, укладывая рядом на подушки. Навис сверху, раздвигая коленом его ноги. — Лежи, — прошептал он, потянулся к тумбочке, но Сонхва перехватил его руку. — Там нет, — выдохнул он, кивнув в сторону стеллажа у стены. — В контейнере. Самом нижнем. Ким проследил за его взглядом, усмехнулся. — Давно приготовил? — Когда прибирался, — Сонхва опустил глаза, чувствуя, как щёки заливает краской. — Положил туда. На всякий случай. Хонджун усмехнулся, скользнув рукой по его бедру. — На всякий случай? — На тот, — Сонхва сглотнул, — когда ты вернёшься. Ким устроился между его раздвинутых ног, навис сверху, глядя в глаза, и не торопился тянуться за смазкой. — Значит, ждал? — Очень ждал, — выдохнул Сонхва, чувствуя, как жар разливается по лицу, шее, груди. Хонджун наклонился ближе, почти касаясь губами его губ. — А когда меня не было... ты ласкал себя? Думал обо мне? Представлял, что это я? Пак прикусил губу, пытаясь отвернуться, но Хонджун мягко взял его за подбородок, повернул к себе. — Ну? — Да, — прошептал Сонхва, не в силах смотреть в глаза. — Думал. Ласкал. Представлял. Всё, что ты хочешь услышать. Пожалуйста... Ким наклонился, поцеловал его в уголок губ, в скулу, в шею. Сонхва выгнулся, чувствуя, как тело плавится от этих невесомых прикосновений. — Часто? — прошептал Хонджун ему в ключицу. — Часто, — голос Сонхва дрожал. — Очень часто. Я скучал... я так скучал... Хонджун поднял голову, посмотрел ему в глаза. В его взгляде не было насмешки — только желание, такое же сильное, как у Сонхва. — Сейчас я здесь, — прошептал он. — И никуда не уйду. Он потянулся к контейнеру, достал заветный тюбик, и Сонхва выдохнул, чувствуя, как наконец-то отпускает напряжение, копившееся внутри всё это время. Хонджун подтянул его за щиколотки ближе к себе, заставляя сползти ниже по подушкам, и подложил под бедра ещё одну, приподнимая таз. Сонхва смотрел на него снизу вверх, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как тело само тянется навстречу, просит, ждёт. — Ты так красиво смотришь на меня, — прошептал Хонджун, проводя пальцами по его щеке, по губам. Сонхва прикрыл глаза, выдохнул, когда Ким выдавил смазку на пальцы. Холодный гель коснулся разгорячённой кожи, и он вздрогнул, но Хонджун уже гладил его по бедру, успокаивая. — Расслабься, — прошептал он, целуя колено. — Всё хорошо. Сонхва смотрел на него, чувствуя, как внутри всё горит от нетерпения. Он столько раз представлял этот момент, пока Хонджуна не было. Ночи, когда он оставался один в этой квартире, когда тишина становилась невыносимой, а тело требовало того, чего не могло получить. Он ласкал себя пальцами, представляя, что это руки Хонджуна, закрывал глаза и видел его лицо, но этого всегда было мало. Его пальцы не могли заменить чужие, не могли дать того чувства полноты, которое он испытывал сейчас, просто глядя на него. Однажды он даже снял себя на видео — сидел на диване, запрокинув голову, сжимая член в ладони, шепча его имя в пустоту. Но потом ему стало стыдно, он удалил запись, так и не решившись отправить. Стыдно было не от того, что он делал, а от того, как сильно он нуждался в нём. Хонджун медленно опустил руку, провёл пальцами по промежности, слегка надавил на колечко мышц, массируя, дразня, не проникая. Пак замер, боясь дышать, колени непроизвольно сдвинулись, но Хонджун раздвинул их шире, не давая сомкнуться. — Не прячься, — прошептал он. — Я хочу видеть тебя. Он снова надавил, чуть сильнее, и Сонхва выдохнул, чувствуя, как мышцы начинают поддаваться. Хонджун целовал его живот, колени, внутреннюю сторону бёдер, не торопясь, давая привыкнуть. — Ты так хорошо справляешься, — прошептал он. — Такой молодец. Первый палец вошёл медленно, осторожно, и Сонхва втянул живот, брови сведены к переносице, губы прикушены. Хонджун замер, давая привыкнуть, гладя его по бедру, по животу. — Дыши, зайчонок, — прошептал он. — Я очень хочу сделать тебе приятно. Но пока ты так сильно сжимаешься, я не могу. Сонхва выдохнул, чувствуя, как тело постепенно расслабляется, как мышцы поддаются, как палец продвигается глубже. Он смотрел на Хонджуна снизу вверх, в глазах стояли слёзы, от напряжения, которое начинало отпускать, от того, что он наконец-то здесь, что его пальцы внутри, что он слышит его голос, чувствует его тепло. — Так, — прошептал Хонджун, целуя его колено. — Так, хороший мальчик. Он начал двигать пальцем медленно, плавно, и Сонхва выдохнул, чувствуя, как внутри разливается тепло. Колени снова начали сводиться, но Хонджун раздвинул их шире. — Не надо, — прошептал он. — Откройся мне. Я хочу видеть, как ты принимаешь меня. Второй палец вошёл следом, и Сонхва застонал — тихо, сдавленно, вцепившись пальцами в подушки. Хонджун двигался медленно, растягивая, подготавливая, и каждое движение сопровождалось шёпотом, поцелуем, поглаживанием. Сонхва чувствовал, как внутри всё пульсирует, как тело требует большего, как каждый нерв натянут до предела. Он хотел сказать что-то, попросить, но слова застревали в горле, превращаясь в тихие, прерывистые стоны. — Я готов, — выдохнул он наконец, чувствуя, как внутри всё сжимается от нетерпения. — Пожалуйста... я готов... Хонджун убрал пальцы, стянул с себя остатки одежды, нанёс смазку на себя и навис сверху, глядя в глаза. — Смотри на меня, — прошептал он. — Не отводи взгляд. Пак смотрел. И когда Хонджун начал входить в него — медленно, осторожно, давая привыкнуть, — он чувствовал, как мир сужается до одной точки, до этого момента, до их дыхания, до их тел, сплетённых воедино. Мышцы растягивались, принимая его, внутри становилось тесно, правильно. Пустота, что жила в нём всё это время, наконец начала затягиваться. Сонхва обхватил Хонджуна за шею, прижимая к себе. Их лбы коснулись, дыхание смешалось — влажное, горячее, сбитое. Он чувствовал, как внутри всё пульсирует, сжимается, стараясь полностью принять, как внизу живота приятно тянет, а изнутри распирает от ощущения заполненности. — Я так скучал, — выдохнул он, и голос его дрожал. — Так сильно. Мне так этого не хватало. Хонджун улыбнулся — мягко, нежно, прижимаясь губами к его скуле, к уголку губ. — Мой зайчик, — прошептал он, и в голосе его слышалось такое тепло, что у Сонхва защипало в глазах. — Мой милый. Я тоже скучал. Последние два месяца только и делал, что мечтал об этом моменте. Он медленно двинулся — едва заметно, не выходя, просто покачиваясь внутри, давая Сонхва привыкнуть к этому ощущению. Пак выдохнул, пальцы вцепились в его плечи, бёдра подались навстречу, требуя большего, но Хонджун не спешил. Он целовал его лицо — лоб, закрытые веки, скулы, кончик носа, уголки губ, задерживаясь там, где чувствовал дрожь. — Ты чувствуешь? — прошептал он. — Как я внутри тебя. Как нам хорошо. — Да, — выдохнул Сонхва, и голос его сорвался на стон. — Да... не останавливайся... пожалуйста... Хонджун начал двигаться — медленно, плавно, давая почувствовать каждое движение, каждую глубину. Сонхва стонал, запрокидывая голову, открывая шею, ключицы, грудь. Хонджун целовал его туда, где бился пульс, где кожа была горячей и влажной, где каждое прикосновение отдавалось дрожью во всём теле. — Ты мой дом, — прошептал Сонхва, глядя на него. — Ты всегда был моим домом. Хонджун замер на секунду, глядя в его глаза, а потом наклонился, поцеловал его — нежно, глубоко, с какой-то почти детской благодарностью. Его руки скользнули по рукам Сонхва, от локтей к ладоням, переплёл их пальцы, сжал, чувствуя, как дрожат его руки. — Я твой дом, — прошептал он в губы. — И ты мой. Навсегда. Он начал двигаться быстрее, глубже, толкаясь внутрь, и Сонхва сжимался на долю секунды каждый раз, когда тот достигал самой чувствительной точки. Его пальцы вцепились в ладони Хонджуна, дыхание сбивалось, стоны становились громче, отрывистее. — Не останавливайся, — выдохнул он. — Пожалуйста... не останавливайся... Хонджун не останавливался. Он смотрел на их сплетённые пальцы, на то, как тело Сонхва принимает его, как его лицо искажается от удовольствия, как губы шепчут его имя снова и снова. И чувствовал, как внутри всё сжимается от любви, от желания, от счастья. — Посмотри на нас, — прошептал он, кивнув в сторону зеркал напротив. Сонхва повернул голову, увидел их отражение — сплетённые тела, руки, сжатые в замок, бёдра, движущиеся в унисон. Щёки его вспыхнули, он отвернулся, пряча лицо в сгибе локтя. — Не прячься, — Хонджун мягко взял его за подбородок, повернул обратно. — Смотри. Сонхва смотрел, чувствуя, как жар разливается по лицу, шее, груди. Но Хонджун держал его лицо, не давая отвести взгляд, и в этом жесте было что-то собственническое, властное, от чего внутри всё сжималось ещё сильнее. — Ты мой, — прошептал Хонджун. — Только мой. Он замедлился, а затем вышел из него. Сонхва застонал от потери, вцепившись пальцами в подушки, но Хонджун уже переворачивал его на живот, подкладывая подушку под таз, приподнимая бёдра. — Лежи, — прошептал он, гладя его по спине, по ягодицам. Сонхва уткнулся лицом в сложенные руки, чувствуя, как член упирается в мягкую ткань подушки, как внутри всё пульсирует, требует заполнения. Хонджун пристроился сзади, провёл головкой по промежности, раздвигая, дразня, но не входя. — Хонджун, — выдохнул Сонхва, пытаясь податься назад, поймать его. — Пожалуйста... — Тише, тише, — прошептал Хонджун, проводя головкой по краю, снова дразня, снова отступая. Сонхва застонал, вцепившись пальцами в подушки. Он чувствовал, как член пульсирует, как смазка стекает по внутренней стороне бёдер, как тело само тянется навстречу. — Не надо, — прошептал он, и голос его был жалобным, срывающимся. — Не дразни... войди... пожалуйста... Хонджун усмехнулся, приподнялся, вошёл буквально на половину головки — и тут же вышел. Сонхва заскулил от отчаяния, выгибаясь, пытаясь насадиться сам, но Хонджун держал его бёдра, не давая двинуться. — Что ты хочешь? — прошептал он, и в голосе его слышалась усмешка. — Тебя, — выдохнул Сонхва. — Хочу тебя. Сейчас. Пожалуйста... Он приподнялся, насаживаясь на член, чувствуя, как мышцы растягиваются, принимая его. Застонал, запрокидывая голову, обхватил Хонджуна за шею, прижимаясь спиной к его груди. — Так, — прошептал он, начиная двигаться. — Да... Он смотрел в зеркала напротив. Видел себя — раскрасневшегося, с мокрыми глазами, с открытым ртом. Видел, как его бёдра движутся вверх-вниз, как член входит и выходит из него, как Ким сжимает его талию, помогая, направляя. Видел, как Хонджун дышит ему в шею, часто, горячо, как его глаза закрыты, а брови сведены к переносице, как он сдерживает стоны. — Не сдерживайся, — прошептал Сонхва, гладя его по затылку. — Я хочу слышать тебя. Хонджун застонал — глухо, с надрывом, уткнувшись лицом ему в плечо. Сонхва чувствовал, как его пальцы впиваются в талию, как член пульсирует внутри, как напряжение нарастает с каждым движением. А затем Хонджун вдруг замер, прикусил губу, пряча лицо. — Прости, — выдохнул он, и голос его был сбитым, виноватым. — Если я... если долго не продержусь. Если буду не самым лучшим любовником... Сонхва осторожно отстранился, чувствуя, как член Хонджуна выходит из него, оставляя пустоту. Он развернулся в кольце его рук, лицом к лицу, обхватил его шею руками, прижимаясь грудью к груди. Хонджун выдохнул, пальцы на талии сжались, но Пак уже обхватил его лицо ладонями, заглядывая в глаза. В них было что-то, чего он не видел в Киме очень давно — растерянность. Неуверенность. Та самая, которую он всегда прятал за насмешкой, за собственническими жестами. — У нас вся ночь впереди, — прошептал Сонхва, поглаживая большими пальцами его скулы. — И завтрашняя. И все, которые будут после. Ты — самый лучший. Просто потому что это ты. Хонджун выдохнул, уткнулся носом ему в плечо, расслабляясь. Пальцы на талии чуть ослабили хватку, дыхание выровнялось. Сонхва мягко отстранил его, заставляя откинуться на подушки. Хонджун послушно лёг, глядя снизу вверх, и в его глазах уже не было неуверенности — только желание и какое-то новое, почти детское любопытство. — Смотри на меня, — прошептал Сонхва, устраиваясь сверху. — Только на меня. Он опустился на него медленно, чувствуя, как член входит в него до конца, как внутри снова становится тесно, полно, правильно. Хонджун выдохнул, пальцы вцепились в его бёдра, но Сонхва перехватил его руки, поднял их выше — на талию, на грудь. — Трогай меня, — прошептал он. — Я хочу чувствовать тебя. Хонджун послушно гладил его, пальцы скользили по влажной коже, задерживались на сосках, на талии, на бёдрах. Сонхва начал двигаться медленно, плавно, делая красивую волну бёдрами, в такт очередному треку, который идеально вписался в эту атмосферу — The Weeknd «Wicked Games». Тягучий, томный, с басами, которые пульсировали где-то глубоко, вторили каждому его движению. — У тебя с чувством ритма всё отлично, — хрипло усмехнулся Хонджун, глядя на него снизу вверх. Сонхва тихонько засмеялся, прикусил губу, и в этот момент бедра его двинулись чуть глубже, чем планировалось — он слишком сильно опустился, принимая член до конца. Стон вырвался из него громкий, на всю комнату, брови свелись к переносице, внутри всё пульсировало, сжималось вокруг члена Хонджуна. Ким замер на секунду, прикусил губу, шумно выдохнул. В зеркалах напротив отражались их тела — сплетённые, движущиеся в унисон. Сонхва видел, как его бёдра двигаются плавной волной, как руки Хонджуна гладят его грудь, живот, бёдра. Видел, как Ким смотрит на него — жадно, неотрывно, как на его губах замирает имя Сонхва, не срываясь. Сонхва двигался в такт музыке, плавно, текуче, будто вода. Бёдра его скользили вверх-вниз, выписывая ленивые, тягучие круги, и каждое движение отдавалось внутри сладкой, мучительной дрожью. Он смотрел на Хонджуна сверху вниз, чувствуя, как его руки скользят по его груди, по животу, по бёдрам, как пальцы впиваются в кожу, не давая ускориться. Но он не хотел ускоряться. Он хотел чувствовать. Хотел растянуть этот момент, сделать его бесконечным. Он опустил руку, провёл пальцами по своему животу, по низу, обхватил член у основания. Тот пульсировал в ладони, головка блестела, покрытая смазкой. Сонхва провёл большим пальцем по ней, собирая влагу, и застонал, чувствуя, как внутри всё сжимается от этого прикосновения. — Ты себя ласкаешь, — прошептал Хонджун, и голос его был хриплым, сбитым. — Не могу иначе, — выдохнул Сонхва. — Я так хочу... я так давно хочу... Он начал двигать рукой в такт своим движениям, и ритм сбился, стал чаще, отрывистее. Он сжимал член, скользил по нему, надавливал на головку, и каждый раз, когда пальцы касались самого чувствительного места, внутри всё пульсировало, сжималось вокруг члена Хонджуна, заставляя того выдыхать сквозь зубы. — Так... да... — прошептал Сонхва, чувствуя, как напряжение нарастает. — Я сейчас... я... Хонджун не мог больше сдерживаться. Он задвигался быстрее, глубже, вбиваясь в Сонхва, и тот уже не мог держать ритм — просто двигался навстречу, принимал, сжимался, стонал. Рука на члене двигалась быстро, отчаянно, и Сонхва чувствовал, как оргазм накатывает горячей, неудержимой волной. Он кончил с тихим, разорванным стоном, выгибаясь, чувствуя, как сперма брызжет на живот, на грудь, на пальцы, зажимающие член. И в тот же момент Хонджун зарычал — глухо, с надрывом, вжимаясь в него до упора, чувствуя, как пульсация внутри захлёстывает его. Сонхва обессиленно опустился на него, уткнувшись лицом в шею. Ноги дрожали, колени сводило, дыхание вырывалось рваными, частыми всхлипами. Хонджун обнял его, прижал к себе, гладя по спине, по волосам. — Мой зайчонок, — прошептал он, целуя его в висок, в скулу, в уголок губ. — Самый лучший на свете. Ты такой... такой... Сонхва чувствовал, как по щеке катится слеза, и не вытирал её. Не от боли — от того, что всё наконец-то было правильно. Они были вместе. Они были дома. — Я люблю тебя, — прошептал он в шею Хонджуна. — И я люблю тебя, — ответил Хонджун, целуя его в макушку. — Мой малыш. Они лежали в обнимку на пушистом ковре, чувствуя, как остывает разгорячённая кожа, как выравнивается дыхание. Фиолетовый свет всё ещё струился по стенам, музыка играла тихо, почти затихая. — Знаешь, — прошептал Хонджун, — я хочу запомнить этот момент. Не только в голове. Он потянулся к телефону Сонхва, лежащему на журнальном столике, поднёс к лицу, разблокировал — код он помнил наизусть. Сонхва приподнялся на локте, с любопытством глядя на него. — Что ты делаешь? — Увековечиваю. Хонджун встал, подошёл к зеркалам, поставил телефон на пол, прислонив экраном к стыку зеркал, чтобы фронтальная камера смотрела на них. Включил запись, проверил, что они оба попадают в кадр, и вернулся к Сонхва, снова укладываясь рядом, притягивая его к себе. — Снимаешь? — спросил Сонхва, и в голосе его слышалась смущённая улыбка. — Снимаю, — прошептал Хонджун, касаясь губами его плеча. — Хочу смотреть на это, когда тебя не будет рядом. И знать, что ты у меня есть. Сонхва посмотрел в объектив, потом на Хонджуна, и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Хонджуна до сих пор ёкало сердце. Хонджун поцеловал его, медленно, не торопясь, проводя языком по губам, втягивая нижнюю, отпуская. Сонхва ответил, пальцы скользнули в его волосы, притягивая ближе. Музыка играла тихо, где-то на фоне, их тела блестели в фиолетовом свете, на коже ещё были видны следы пальцев и влажные дорожки. Хонджун отстранился, взглянул на экран телефона — они были прекрасны. Двое, которые прошли через ад и вышли оттуда. Вместе. — Я сохраню это, — прошептал он. — Буду пересматривать, когда буду зависать на студии. И скучать. — А я буду снимать новые, — ответил Сонхва, целуя его в уголок губ. — Много. Чтобы тебе было чем заняться. Хонджун засмеялся, прижал его к себе крепче, чувствуя, как тепло разливается по груди, по рукам, по всему телу. — Договорились. Они лежали, переплетённые, слушая, как затихает музыка, как город за окном погружается в ночную тишину. Хонджун гладил его по спине, по волосам, чувствуя, как постепенно выравнивается дыхание, как Сонхва расслабляется в его руках. Сонхва прижимался щекой к его груди, слушая, как бьётся сердце — ровно, спокойно, сильно. — Я так скучал по этому, — прошептал он. — По твоему сердцу. По твоему дыханию. По тому, как ты пахнешь. — И я скучал, — ответил Хонджун, целуя его в макушку. — Мне так тебя не хватало. Они целовались долго, не торопясь, будто заново учились этому. Губы скользили по губам, по щекам, по векам, по скулам. Сонхва водил пальцами по его спине, по рёбрам, по плечам, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы. Хонджун гладил его по бедру, по животу, по груди, чувствуя, как сердце бьётся в унисон с его собственным. — Я хочу тебя ещё, — прошептал Сонхва, и в голосе его не было стеснения — только желание. — Я весь твой, — ответил Хонджун. — Всегда. Сонхва потянулся к телефону, выключил запись. Вернулся в его объятия, прижимаясь всем телом. — Теперь только мы, — прошептал он. — Никаких камер. — Только мы, — согласился Хонджун. Он подхватил Сонхва под колени, поднимая на руки. Тот охнул, обхватил его за шею, чувствуя, как легко его несут к дивану, мимо подушек, оставленных на полу. Хонджун опустился на мягкие подушки вместе с ним, удерживая в руках. — Ты не устал? — прошептал Сонхва, чувствуя, как Хонджун опускает его на диван. — Я никогда не устаю от тебя, — ответил Ким, нависая сверху. Они занимались любовью до самого утра. Медленно, не торопясь, будто боялись пропустить хоть секунду. Иногда разговаривали, шептали друг другу слова, которые не могли сказать днём. Иногда молчали, чувствуя, как дыхание смешивается, как сердца бьются в унисон. Хонджун брал его на ковре, на диване, снова на ковре, прижимая к себе, целуя, гладя, шепча комплименты, от которых у Сонхва горели щёки и сбивалось дыхание. Сонхва двигался на нём, обнимал за шею, водил пальцами по его спине, чувствуя, как мышцы напрягаются и расслабляются под его руками. Когда за окном начало светлеть, они лежали на диване, переплетённые, уставшие, но счастливые. Хонджун гладил его по голове, чувствуя, как Сонхва проваливается в сон. — Спи, — прошептал он. — Не хочу, — сонно ответил Сонхва, но глаза уже закрывались. — Хочу быть с тобой. — Я никуда не уйду, — прошептал Хонджун, целуя его в лоб. — Я здесь. Я всегда буду здесь. Сонхва улыбнулся, прижался ближе, чувствуя, как тепло разливается по груди, по рукам, по всему телу. Он закрыл глаза, слушая, как бьётся сердце Хонджуна, как за окном просыпается город, как тишина наполняется их дыханием. — Я люблю тебя, — прошептал он, засыпая. — И я тебя люблю, — ответил Хонджун. — Мой зайчонок. За окном поднимался рассвет. Фиолетовый свет уступал место золотистому, и в этой новой, светлой тишине они лежали, обнявшись, чувствуя, как наконец-то нашли свой дом.

***

Утро пришло незаметно. Сначала просто посветлело за окном, потом лучи солнца пробились сквозь шторы, заливая комнату мягким золотистым светом. Хонджун лежал на диване, прижимая к себе спящего Сонхва, и не мог поверить, что это реальность. Они так и остались в гостиной — не дошли до спальни. Кто-то накинул плед, кто-то укрылся им, и они провалились в сон. Всё вокруг было разбросано: одежда валялась на полу, подушки сползли с дивана, телефон так и остался стоять у зеркала, напоминая о ночной съёмке. Но сейчас это было неважно. Важно было только то, что они здесь. Вместе. Хонджун смотрел на Сонхва. Тот спал на его груди, подложив руку под щёку, и улыбался во сне. Ресницы чуть подрагивали, дыхание было ровным, спокойным. На коже ещё виднелись следы ночи — засосы на шее, красные полосы от пальцев на бёдрах. Хонджун провёл пальцем по одному из них, и Сонхва во сне поморщился, прижался ближе. — Доброе утро, — прошептал Хонджун, касаясь губами его макушки. Сонхва не проснулся. Только вздохнул глубже, уткнулся носом ему в ключицу. Хонджун улыбнулся, чувствуя, как тепло разливается по груди. Он вспомнил, как они вчера танцевали, как Сонхва дразнил его, как потом они занимались любовью снова и снова, пока не обессилели. Как в какой-то момент Сонхва прошептал: «Я хочу запомнить это навсегда», и Хонджун ответил: «Я уже запомнил». Как они заснули, так и не разомкнув объятий. Он огляделся. В комнате было тихо, только слышно было, как за окном просыпается город — где-то далеко сигналили машины, где-то кричали птицы. Фиолетовая подсветка давно погасла, уступив место солнечному свету, который делал стены тёплыми, почти розовыми. На ковре всё ещё валялись подушки, одежда, тюбик смазки. Хонджун посмотрел на это и улыбнулся. Завтра они всё уберут. А сегодня можно просто лежать. Сонхва пошевелился, завозился, прижимаясь ближе. Хонджун почувствовал, как его ресницы щекочут кожу, как губы беззвучно шевелятся, повторяя что-то во сне. — Ты спишь? — прошептал Хонджун. — Нет, — ответил Сонхва, и голос его был сонным, хриплым. — Просто лежу. — Врёшь. — Немного. Сонхва открыл глаза, посмотрел на него. В золотистом свете утра его глаза казались ещё темнее, ещё глубже. Он улыбнулся, и Хонджун почувствовал, как сердце пропускает удар. — Ты смотрел на меня? — спросил Сонхва. — Всё утро. — И что ты увидел? — Самого красивого человека на земле. Сонхва засмеялся, пряча лицо у него на плече. — Ты говоришь это каждый раз. — Потому что это правда каждый раз. Они лежали, обнявшись, и смотрели, как солнечный свет ползёт по потолку, по стенам, по их голым ногам, выглядывающим из-под пледа. Хонджун гладил его по спине, по волосам, чувствуя, как постепенно возвращается реальность. — Надо бы убраться, — прошептал Сонхва, кивнув в сторону разбросанных вещей. — Потом, — ответил Хонджун, прижимая его крепче. — Сейчас я хочу просто лежать с тобой. — Весь день? — Весь день. Сонхва улыбнулся, снова закрыл глаза. — А если кто-нибудь увидит, что у нас творится в гостиной? — Пусть смотрят, — ответил Хонджун. — И завидуют. Сонхва засмеялся, и смех этот был таким лёгким, таким свободным, что у Хонджуна перехватило дыхание. Он сжал его крепче, чувствуя, как тепло разливается по груди, по рукам, по всему телу. Они лежали, обнявшись, и слушали, как за окном просыпается город. Где-то сигналили машины, где-то кричали дети, где-то играла музыка. А здесь, в этой комнате, было тихо, тепло, спокойно. Хонджун чувствовал, как дыхание Сонхва становится глубже, ровнее — он снова проваливался в сон. И сам не заметил, как закрыл глаза.

***

Проснулись они ближе к вечеру. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая комнату в тёплые оранжевые тона. Хонджун открыл глаза первым — такого с ними не случалось уже много лет. Обычно Сонхва просыпался раньше, готовил завтрак, ждал его. А сейчас он лежал, чувствуя, как тело приятно ноет после ночи любви, как Сонхва всё ещё спит у него на груди, доверчиво прижавшись щекой. Он осторожно выбрался из-под него, подложил вместо себя подушку, накрыл пледом. Сонхва что-то пробормотал во сне, перевернулся на бок, поджал колени к груди. В гостиной царил хаос: подушки на полу, одежда разбросана, телефон всё ещё стоял у зеркала. Хонджун огляделся и почувковал, как внутри разливается что-то тёплое, уютное. Дом. Настоящий дом. Он собрал вещи, сложил аккуратно на кресло. Сходил в спальню, достал мягкие домашние штаны и футболки — и себе, и Сонхва. Хотелось, чтобы тот проснулся и не искал уличную одежду. Потом прибрал на кухне, выключил колонку и задумался о еде. Готовить не хотелось — хотелось продлить это состояние невесомости, когда можно просто быть вместе. Он заказал доставку: рамен, кимчи, ттокпокки, пулькоги. Всё то, от чего у них обоих текли слюни, когда они вспоминали Корею. Заказ привезли быстро. Хонджун расставил всё на журнальном столике, отодвинутом к дивану, чтобы удобно сидеть на ковре. И только потом вернулся к Сонхва. — Зайчонок, — прошептал он, касаясь губами его виска. — Просыпайся. Сонхва поморщился, прижался ближе к подушке. — Не хочу. — Там еда. — Какая? — Рамен. Ттокпокки. Кимчи. Сонхва приоткрыл один глаз. — Ты заказал? — Да. Вставай, пока не остыло. Пак нехотя сел, потянулся, щурясь от вечернего солнца. Волосы его были спутаны, на щеке остался след от подушки, а на теле — засосы. Он зевнул, посмотрел на аккуратно сложенную одежду на кресле. — Это ты приготовил? — Я. Чтобы ты не ходил в уличном. Сонхва улыбнулся, надел мягкие штаны и футболку, которые пахли стиральным порошком и домом. Хонджун уже сидел на ковре, разливая суп по тарелкам, раскладывая закуски. — Иди сюда, — позвал он. Пак подошёл, сел рядом, прижимаясь плечом к его плечу. В комнате пахло кимчи и чесноком, ттокпокки аппетитно парила, пулькоги манила ароматом соевого соуса. Они ели молча, но это было не то тяжёлое, давящее молчание, что было раньше. Другое. Тёплое. Домашнее. — Вкусно? — спросил Хонджун, когда Сонхва с аппетитом втянул в себя лапшу. — Очень. Я соскучился по такой еде. — Я тоже. Он потянулся за кимчи, положил себе в тарелку, потом подумал и пододвинул весь контейнер к Сонхва. — Это тебе. Ты больше любишь. Сонхва посмотрел на него, и в глазах его было столько счастья, что у Хонджуна перехватило дыхание. — Спасибо, — прошептал он. — За что? — За этот день. За то, что ты вернулся. За то, что мы здесь. Вместе. Хонджун взял его за руку, переплёл пальцы. — Мы всегда будем здесь. Вместе. Солнце садилось за окном, комната наполнялась золотистым светом. Они сидели на ковре, ели рамен, пили соджу и смотрели, как зажигаются огни Нью-Йорка. Город был чужим, но дом был здесь. В их объятиях. В их дыхании. В их любви. — Я люблю тебя, — прошептал Хонджун. — И я тебя люблю, — ответил Сонхва.

***

Вечером, после рамена и соджу, когда в голове шумело приятно и легко, а в теле разливалось тепло, Хонджун вдруг поднял голову. — Хочешь в клуб? — спросил он. Сонхва посмотрел на него, не веря. — В клуб? — Давно не были. Хочу потанцевать с тобой. Вне дома. — А если кто-то узнает? — И что? — Хонджун усмехнулся. — Мы не айдолы. Мы просто двое парней, которые хотят потанцевать. Сонхва смотрел на него долго, пристально. В глазах Хонджуна не было страха, не было привычной паранойи. Только лёгкость. Только желание. — Давай, — сказал он. Они оделись быстро, будто боялись передумать. Сонхва достал из шкафа белую футболку в обтяжку, которую носил редко — слишком открытая, слишком облегающая. Хонджун всегда запрещал ему надевать её на прямые эфиры, всегда поправлял воротник, одёргивал подол. Сейчас он стоял в дверях, наблюдая, как Сонхва натягивает её, и молчал. — Ты чего? — спросил Сонхва. — Ничего, — ответил Хонджун. — Идёт тебе. Очень. Сонхва опустил глаза, смущаясь. — Я подумал, что сегодня можно, — сказал он. — Надевай, — Хонджун подошёл, поправил воротник. — Я хочу, чтобы ты был красивым. Для себя. Не для кого-то. Сонхва надел голубые рваные джинсы, те самые, которые Хонджун всегда закрывал рукой, когда они сидели на эфирах. Хонджун смотрел на него, на его открытые колени, на бёдра, обтянутые тканью, и чувствовал только одно — гордость. Он был красив. Он был его. Сам Хонджун надел чёрную футболку оверсайз, светло-серые джинсы, навесил на ремень цепь, на пальцы — кольца. Сонхва смотрел, как он собирается, и улыбался. — Ты выглядишь, как... — Как кто? — Как тот, кого я полюбил. Уверенный. Свободный. Хонджун подошёл, взял его за руку. — Я и есть тот, кого ты полюбил.

***

В клубе было темно и шумно. Музыка пульсировала, басы вплетались в воздух, делая его густым, липким. Они сдали куртки в гардероб, и Сонхва вдруг почувствовал себя обнажённым — в одной футболке, с открытыми руками, с открытыми коленями. Но Хонджун стоял рядом, спокойный, уверенный, и страх отступил. — Идём, — крикнул Хонджун, перекрывая музыку. Он взял его за руку и повёл в толпу. Танцпол был полон. Люди двигались, смеялись, закрывали глаза, отдаваясь ритму. Хонджун встал напротив, положил руки ему на талию, притянул к себе. — Танцуй, — прошептал он. — Просто танцуй. Сонхва начал двигаться. Медленно, не торопясь, в такт музыке. Его бёдра покачивались, руки поднимались, скользили по телу, по волосам. Он закрыл глаза, чувствуя, как напряжение уходит, как тело становится лёгким, свободным. Он не видел, но чувствовал взгляды. Кто-то смотрел на него, кто-то улыбался, кто-то тянулся, чтобы коснуться. Раньше это заставило бы его сжаться, спрятаться, одёрнуть футболку, закрыть колени. Сейчас он открыл глаза и посмотрел на Хонджуна. Тот стоял напротив, глядя на него, и в его глазах не было ревности. Не было злости. Была гордость. — Ты самая яркая звезда здесь, — прошептал он, наклоняясь к уху. — Самая красивая. — Ты не ревнуешь? — спросил Сонхва, чувствуя, как по коже бегут мурашки. — Нет, — ответил Хонджун. — Я знаю, что ты мой. Сонхва прижался к нему, обнял за шею. Хонджун гладил его по талии, по спине, по пояснице, чувствуя, как под пальцами движется его тело, как оно ловит каждый ритм. — Ты изменился, — прошептал Сонхва. — Я стал тем, кем был, — ответил Хонджун. — Тем, кого ты полюбил. Они танцевали долго. Не замечая времени, не замечая взглядов, не замечая никого вокруг. Хонджун прижимал его к себе, шептал комплименты, целовал в шею, в висок, в уголок губ. Когда они вышли из клуба, ночной Нью-Йорк встретил их прохладой и тишиной. Хонджун накинул ветровку ему на плечи, сам натянул свою, взял за руку. — Устал? — спросил он. — Немного, — ответил Сонхва. — Но это приятная усталость. — Идём домой. Они шли медленно, держась за руки, и смотрели, как город зажигает свои огни. Сонхва думал о том, как много лет назад Хонджун закрывал его колени на эфирах, как одёргивал футболку, как шипел: «Не смотри на них, смотри на меня». А сейчас он сам отвёл его в клуб, сам разрешал быть красивым, сам гордился тем, что на него смотрят. — Ты не боишься? — спросил он. — Чего? — Что я посмотрю на кого-то. Хонджун остановился, повернулся к нему. — Ты смотрел? — спросил он. — Нет. — Я знаю, — Хонджун улыбнулся. — Потому что ты мой. Не потому, что я запрещаю. Потому что ты сам выбрал меня. И я выбрал тебя. Этого достаточно. Сонхва посмотрел на него, и в глазах его стояли слёзы. Не от боли. От счастья. — Я так скучал по тебе, — прошептал он. — Я вернулся, — ответил Хонджун. — И никуда не уйду. Они пошли дальше, и Сонхва чувствовал, как внутри разливается тепло. Не то, обжигающее, от которого хочется кричать. Другое. Глубокое, ровное, наполняющее. — Замёрз? — спросил Хонджун. — Немного. Вместо ответа Хонджун взял его за запястья и положил его холодные ладони себе на грудь, прямо под футболку. Сонхва охнул, чувствуя, как под пальцами бьётся сердце — быстро, ровно, сильно. Хонджун покрылся мурашками, но не отстранился, только улыбнулся, прижимая его руки крепче. — Согревайся. Они шли медленно, держась за руки, и город плыл мимо них — огни, витрины, толпы людей. Сонхва смотрел по сторонам, ловил взгляды, которые скользили по нему, по Хонджуну, по их сплетённым пальцам. Раньше он сжимался от таких взглядов, прятал глаза, хотел стать невидимым. Теперь он просто шёл. Хонджун остановился первым. Прямо посреди тротуара, под яркой вывеской круглосуточной закусочной, где светились неоновые буквы и пахло жареным луком. Люди обходили их, кто-то оглядывался, кто-то шёл мимо, не замечая. Хонджун взял его лицо в ладони, провёл большими пальцами по скулам. В его глазах не было страха, не было той привычной оглядки, когда он всегда проверял, кто на них смотрит. Только нежность. Только уверенность. — Я люблю тебя, — сказал он. И поцеловал прямо посреди улицы, под яркими огнями, где его могли увидеть сотни людей. Сонхва замер на секунду, чувствуя, как сердце пропускает удар. А потом ответил. Обнял его за шею, прижался грудью к груди, забыв о прохожих, о взглядах, о том, что кто-то мог узнать их. Плевать. Всё было неважно. Хонджун целовал его медленно, не торопясь, будто хотел запомнить вкус. Рука скользнула по спине, прижимая ближе, вторая — в волосы, перебирая пряди. — Люди смотрят, — прошептал Сонхва, когда они отстранились. — И пусть, — ответил Хонджун, улыбаясь. — Пусть смотрят. Пусть знают, что ты мой. И я твой. И нам всё равно. Сонхва засмеялся, пряча лицо у него на плече. Хонджун обнял его крепче, чувствуя, как тепло разливается по груди. — Пошли домой, — сказал он. — Пойдём. Они пошли дальше, держась за руки, и Сонхва думал о том, как много лет Хонджун боялся этого момента. Как прятал их любовь за спинами мемберов, за кадрами, которые потом вырезали. Как отдёргивал руку, когда кто-то подходил слишком близко. Как сжимал челюсть, когда в кадр попадало что-то, что могло выдать их. А сейчас он сам вышел на улицу, сам взял его за руку, сам поцеловал при всех. И не боялся.

***

Месяц спустя. Они больше не просыпались от тревоги. Теперь утро начиналось иначе: сначала свет, пробивающийся сквозь шторы, потом тишина, в которой можно было различить дыхание друг друга, а потом — музыка. Хонджун всегда вставал первым. Сонхва чувствовал это сквозь сон — как он осторожно выбирается из кровати, как на цыпочках идёт на кухню, как потом садится за рояль. Он не открывал глаз, просто слушал. Тихие, спокойные аккорды, которые Хонджун начал писать ещё в реабилитационном центре, а теперь дорабатывал по утрам. Это был их новый ритуал: Хонджун играет, Сонхва слушает, а потом выходит из спальни, обнимает его со спины и шепчет в макушку: «Доброе утро». Они завтракали на кухне. Хонджун готовил чаще, чем раньше, и это тоже было частью новой жизни — он резал овощи, мешал яичницу, иногда добавлял что-то своё, экспериментировал, и Сонхва смотрел на него и не мог наглядеться. В движениях Кима не было той нервной, лихорадочной спешки, что раньше. Он делал всё спокойно, сосредоточенно, и от этого становилось тепло. Пак вспоминал, как раньше просыпался и первым делом проверял, где Хонджун, не ушёл ли, не нашёл ли чего. Как боялся даже спросить, как сам проверял его карманы, когда тот засыпал. Теперь он просто просыпался. Или не просыпался — лежал, слушал музыку, знал, что Хонджун рядом, и не боялся. Они танцевали почти каждое утро. Сонхва включал музыку — иногда ту, что играла в реабилитационном центре, иногда новую, которую находил случайно, иногда просто старые пластинки, которые привезли из Кореи. Они двигались медленно, не замечая времени. Хонджун обнимал его за талию, Сонхва клал руки ему на плечи, и они кружились по гостиной, натыкаясь на диван, на стулья, на рояль, смеялись, когда что-то падало. В этих танцах не было ни спешки, ни цели — просто желание быть рядом, чувствовать дыхание, чувствовать, как тела движутся в унисон. Иногда Сонхва думал о том, как всё изменилось. Раньше он не мог себе позволить такой свободы. Он всегда следил за собой: как одет, как смотрит, не слишком ли открыто, не слишком ли призывно. Он знал, что Хонджун будет ревновать, будет сжимать челюсть, когда кто-то задерживает взгляд, будет потом молчать весь вечер или кричать. А теперь Хонджун сам покупал ему вещи, которые раньше запрещал надевать на эфиры. Они шли по ночному городу, держась за руки, и Сонхва думал о том, что Хонджун наконец перестал бояться. Бояться, что его увидят, что узнают, что осудят. Бояться, что Сонхва посмотрит на кого-то ещё. Бояться, что любовь, которую они прятали столько лет, окажется слишком хрупкой. Теперь он сам выходил на улицу, сам брал его за руку, сам целовал посреди Бруклинского моста под взглядами туристов. И Сонхва чувствовал, как страх уходит. Не тот, который был у Хонджуна, а свой — что однажды он проснётся и поймёт, что потерял того, кого любил. Они составили календарь. Каждую неделю — новое место. Бруклинский мост, Центральный парк, маленькие кофейни в Сохо, книжные магазины, где можно было пропасть на полдня. Сонхва распечатал список и повесил на холодильник, и Хонджун каждый раз, проходя мимо, задерживался взглядом на следующей строчке. — Ты не боишься, что кто-то узнает? — спросил Сонхва однажды. — Я хочу, чтобы все знали, что ты мой, — ответил Хонджун. И это была правда. По субботам они ходили в кино. Иногда на премьеры, иногда на фильмы, которые никто не смотрел. Сонхва брал газировку, хотя всегда говорил, что не любит, и Хонджун смотрел на него и улыбался. В зале было темно и уютно, они держались за руки, и Сонхва чувствовал, как тепло разливается по груди. Он думал о том, что счастье — это не концерты и награды, не признание и не стадионы. Это просто идти с ним по улице. И знать, что завтра будет так же. И послезавтра. И всегда. По воскресеньям они оставались дома. Сонхва готовил завтрак, Хонджун сидел за роялем, играл что-то тихое, спокойное. Потом они завтракали на кухне, пили кофе, смотрели в окно. Потом Хонджун показывал ему новые наброски, Сонхва кивал, что-то советовал, смеялся, когда Хонджун начинал спорить. Они ссорились из-за ерунды, мирились, целовались, лежали на диване, смотрели старые фильмы, которые оба уже знали наизусть. Сонхва слушал, как бьётся сердце Хонджуна — ровно, спокойно, сильно. И думал о том, что раньше он боялся каждого его шага, каждого взгляда, каждой ночи, когда Хонджун не мог уснуть. А теперь он просто лежал и слушал. И не боялся. Они часто говорили о будущем. О том, что через год поедут в отпуск — может быть, в Корею, может быть, в Европу. О том, что надо бы завести кота. О том, что когда-нибудь, может быть, они переедут в дом с садом. Сонхва слушал и улыбался, потому что в этих планах не было страха. Не было «а вдруг не получится», «а вдруг я сорвусь», «а вдруг ты уйдёшь». Было только «мы». И это было важнее всего. Ночью они сидели на балконе, пили вино, смотрели на огни города. Хонджун обнимал его со спины, Сонхва откидывался на его грудь. Они молчали, потому что слова были не нужны. Пак чувствовал, как Хонджун дышит, как его сердце бьётся в унисон с его собственным, и думал о том, что страх ушёл. Не тот, который был у Кима, — его страх, свой, который он носил в себе все эти годы. Страх, что однажды он проснётся и поймёт, что потерял его. Что любовь, которую он пытался удержать, окажется слишком хрупкой. Что Хонджун выберет не его. А теперь он знал: они выбрали друг друга. Потому, что это было правильно. Потому что без друг друга они не могли. И друг с другом могли всё. — Я больше не боюсь, — прошептал он однажды. — Чего? — спросил Хонджун. — Ничего. Потому что ты рядом. Хонджун поцеловал его в макушку. — Я всегда буду рядом.