Вцепись зубами

Впервые Лайос увидел дракона в книге, на картинке, искусно нарисованной тушью. Тогда он ещё не умел читать, но мог разглядывать рисунок, наклоняясь так близко, что касался носом бумаги. Он водил пальцами вдоль острых линий драконьих крыльев, пока тушь не начала смазываться, после чего он больше не осмеливался прикасаться к рисунку. Больше всего ему нравились зубы. Драконья пасть, распахнутая в яростном рёве, с рядами зубов, подобным зазубренным ножам, торчащим из челюстей. И, проведя языком по собственным жевательным зубам, он впервые почувствовал, что ему чего-то не достаёт. Впервые он понял, что некоторые вещи навсегда останутся для него вне пределов досягаемости. * Изо всех сил Чилчак старался не думать о том, что произошло между ним и Лайосом, но тупая болезненная пульсация в ухе не позволяла ему забыть. Ещё и Марсиль смотрела на него так, с прищуром. Словно бы каким-то образом знала. Чилчак был абсолютно уверен, что и она, и Сенши спали, но, опять же, к самому концу он не то что бы был в состоянии обращать на что-то внимание. Ему не следовало доводить до такого. Нельзя было позволять Лайосу даже прикасаться к себе. Тупица. Безалаберный. На него это совсем не похоже. Возле светящегося подземного озера Чилчак, глядя в отражение на поверхности воды, касается пальцами места, куда Лайос впился зубами. Как он сам себе говорит, просто чтобы убедиться, что ничего не видно. Так, на всякий случай. К счастью, отёк спал, не оставив и следа деяний Лайоса, а они между собой не обмолвились и словом о произошедшем, словно ничего на самом деле и не было. Некоторые события становятся явью, если ты начинаешь говорить о них, так что Чилчак только рад позволить этой ночи, полной сожалений, навсегда исчезнуть из его памяти и кануть в небытие. Марсиль, по своему обыкновению, всё равно скоро всё забудет, а Лайос, по-видимому, изначально не дал себе труда что-то запомнить. Может то и правда был монстр. Чилчак полжизни провёл в подземелье, но не возьмётся утверждать, что знает, как оно влияет на людей. Порой кажется, что у подземелья есть собственная, совершенно непостижимая, воля. А все они лишь скребут по поверхности в попытках изучить то, чего совсем не понимают. Здесь, внизу, что-то просто случается, при участии монстров или без них. Пожалуй, нельзя судить об таком месте – месте, где ты не можешь умереть, - также, как о внешнем мире. Тут в воздухе всегда висит пыль и так душно, словно воздух позабыл, что когда-то мог двигаться. И всегда были слышны вздохи дюжин существ, звуки давно мёртвых тварей, шаркающих по коридору, а пол всегда был слегка липкий от чего-то, чему даже Чилчак не мог дать определения. Возможно, именно в таком месте, странном и зловещем, подобные вещи просто случаются. И даже такой опытный приключенец, как Чилчак, может на короткое мгновение лишиться рассудка. Если подытожить, то ему стоит порадоваться, что Лайос не укусил его как следует и не отхватил ему кусок уха. Да и, в конце концов, славно, что они остановились до того, как успели миновать точу невозврата. * Лайос знатно, да что там, конкретно так просчитался. Он полагал, что если попробует самую малость, то отвлечётся от подобных мыслей, каталогизирует Чилчака среди испробованных им блюд и со спокойным сердцем будет жить дальше. Вот только из головы случившееся не идет. Прежние абстрактные мысли теперь обрели конкретную форму. Раньше у него были только догадки, идеи, смётанные по кускам из всего, что он видел, слышал и чувствовал, но теперь он знает, что лизнул лишь самую верхушку айсберга. Просматривая свое руководство по приготовлению монстров он и представить в своё время не мог, что когда ему наконец удастся попробовать кусочек ходячего гриба, то он осознАет, что это и близко не стоит с тем, что он себе навоображал, листая эту книжонку в мерцающем свете свечи. Было не просто съедобно – вкусно. Лайос шагает, механически переставляя ноги по поверхности прозрачного голубого озера, и не осознаёт, что почти полностью перестал следить за периметром, пока Сенши не разрубает рыбу-лезвие напополам в каких-то жалких дюймах от его горла. Наблюдая как бьётся в конвульсиях, истекает кровью и тонет в озере искалеченная рыба, Лайос снова ловит себя на том, что его мысли снова ускользают куда-то не туда. Чилчак ёрзал у него на коленях, заливаясь краской до такого оттенка красного, какого Лайосу еще не приходилось видеть. Он стонал и извивался от малейшего прикосновения к его уху, такой чувствительный и жаждущий бОльшего. Такой не похожий на себя обычного. Эти навязчивые воспоминания заставляют чувствовать себя грязным. Ведь в произошедшем не было совершенного ничего сексуального. Вот только его член этого, к несчастью, не понимал. Лайос не уверен, заметил ли это Чилчак, который в тому моменту казался несколько выпавшим из реальности. Хотя, это же Чилчак, он может за версту услышать жука-монету и сказать из какой породы дерева сделана дверь лишь по звуку её скрипа. Он не мог не заметить. С другой стороны, Чилчак тоже был возбужден. Сперва Лайос подумал, что ему кажется, но стоило Чилчаку начать тереться об него, пусть и едва заметно, отрицать этот факт было уже бессмысленно. И теперь Лайос не может перестать об этом думать: пьянящий запах, едва ощутимый вес Чилчака на его коленях, тепло чужого тела там, где Лайос касался его, звуки, которые он издавал, пока Лайос забавлялся с его ухом, то как он жался ближе, так близко; и его взгляд, полный желания. Когда Лайос уложил его в спальник, полурослик уже был без сознания. И если бы Чилчак не сверлил в нём дырки взглядом на следующее утро, то Лайос с готовностью поверил бы, что всё придумал, настолько странная и неоднозначная вышла история. Да и следы на ухе Чилчака будоражили. Сейчас они уже сошли, но какая-то незнакомая собственническая часть Лайоса желала, чтобы метки от его зубов остались навсегда, чтобы все видели, кому принадлежит полурослик. Лайос знает, что не следует ему думать о таком. Но знание ничем ему не помогает. Как не помогло оно ему и той ночью, после того как он уложил Чилчака в спальник, когда он уже понял, что не сможет больше сдерживаться, и стыдливо подрочил под одеялом. Это казалось неправильным – наслаждаться происходящим, мастурбируя, пока его друзья мирно спят рядом, или делать это, думая о Чилчаке, находящемся в каких-то паре метрах от него. Он взглянул на него тогда, обхватив рукой член, и заметил, как Чилчак пошевелился во сне и вздохнул с таким удовлетворением, что Лайос тут же кончил, испачкав ладони. Кончики ушей Чилчака в тот момент ещё продолжали рдеть. Лайосу за это до сих пор мучительно стыдно. Он знает, что полурослик старше него, и их разница в возрасте до сих пор немного шокирует. Знает, что тот взрослый и циничный. И что, возможно, Чилчак его понял бы, ну или хотя бы поддержал. Иногда твоё тело отказывается подчиняться, и ты немного сходишь с ума, там, внизу. Несмотря на это, некая глубоко запрятанная часть сознания Лайоса обманывается юной внешностью, по-прежнему считая Чилчака совсем невинным. И вид его, спящего с приоткрытым ртом, ничуть не помогает. Фалин всё ещё здесь. Она всегда рядом: витает в его мыслях, на секунду мелькает на периферии зрения, стоит ему лишь моргнуть, исчезает за углом, когда он оборачивается. Возможно, её душа разыскивает их. Или, может быть, Фалин немного преследует Лайоса. Впрочем, винить её он не может. Но в ту ночь, когда всё произошло, её рядом не было. Она ненадолго оставила брата. И Лайос понимает, что эгоистично с его стороны хотеть избавиться от её присутствия, даже на время, как понимает и то, что им нельзя терять время, что его сестра ждёт их, а ему в первую очередь надо привести мысли в порядок. Однако его аппетит уже разыгрался. Лайос попробовал кусочек, но голод стал лишь острее. И единственное, что он может сделать, чтобы полностью сосредоточиться на спасении сестры, - наесться досыта. Проблема лишь в том, что он не представляет, как это сделать. * Чилчак чувствует, что Лайос наблюдает за ним. Чужой взгляд прожигает дыру в его затылке и буквально раздевает донага. Отчасти ему хочется вцепиться в бёдра долговязого и встряхнуть хорошенько, чтобы тот уже пришёл в себя, но Чилчак не желает и вида подать, что поведение Лайоса его как-то задевает. Несмотря ни на что, с гордостью он ещё не распрощался. Лайос лишь усложняет всё, не позволяя им перешагнуть через случившееся и двинуться дальше. Он не стал ни обсуждать с Чилчаком ночной инцидент, ни начал как-то иначе к нему относиться, но теперь он пялится. Хуже всего, что его внимание больше не разделено между тремя его спутниками, и теперь он таращится только на одного. Чилчак терпеть его не может. И продолжает то и дело рассеянно тянуться к своему уху. * Лайос впивается зубами в мягкую кожу предплечья, кусая до тех пор, пока не чувствует во рту вкус крови. Он примеряется с силой укуса к собственной коже, словно затачивает меч, доводя кромку до идеала. Ему всегда хотелось разрывать на части. И никогда прежде он не стремился быть острожным. Его рука, испещрённая красными и лиловыми следами зубов, кровоточащими в местах, где он укусил слишком сильно, сплошное доказательство того, что он старается научиться быть нежным. Словно пытается есть, не давясь от жадности, чтобы можно было укусить Чилчака, не оторвав от него кусок. Чтобы оставить на его коже отметины. Какое трогательное слово. Отметины. Лайосу хочется сомкнуть свои драконьи зубы на шее Чилчака и со всей любовью разорвать ему горло. * Не в силах больше это выносить Чилчак сдается первым. Не может он продолжать так и дальше, видеть, как Лайос смотрит на него, не понимая до конца, что между ними происходит. Хорошо, если ничего, он как-нибудь это переживет. Но если ничего между ними ничего нет и даже не подразумевается, то Лайосу стоит перестать так пялиться, пока Чилчак не пробрался к нему в спальник и не воткнул кинжал ему между рёбер. А то как он себя чувствует при мысли, чтобы разделить с Лайосом спальник, и какое тёплое его бы там ждало тело, лишь служит дополнительным поводом, чтобы зарубить это всё на корню. Чилчак – профессионал. У него есть работа. В подземелье полно скрытых ловушек, и он по-прежнему несёт ответственность за то, чтобы никто из его товарищей не угодил в одну из них. Он не может позволить себе отвлечься, иначе это будет стоить им всем жизни и сведёт шансы спасения Фалин к нулю. Чилчак не допустит, чтобы на его руках была чужая кровь, только потому, что Лайос не может держать себя в руках и не вести себя странно. И он не позволит какому-то придурочному долговязому всё похерить. * Во сне Лайоса преследует чудовище. Без доспехов и меча он бежит босиком через заросли, но едва чувствует, как трещат под ногами ветки, как они же цепляются за его рубашку. Он совсем не слышит позади себя шагов, ни хруста сломанной веточки, ни шороха листвы, но он знает, что оно приближается, оголодавшее и ненасытное. Готовое молниеносно и прицельно впиться зубами в его горло. Оно убьёт его мягко и чисто, без фонтана крови и душераздирающих криков. Лайос всегда был неравнодушен к таким крупным и неповоротливым монстрам как драконы и грифоны в этом подземелье, но находит что-то прекрасное и в том, как более мелкие твари расправляются со своей добычей. С эффективностью, порождённой необходимостью выживать. Когда он спотыкается об особенно корявый корень и растягивается лицом вниз на лесной подстилке, то даже не расстраивается, что его вот-вот настигнут, а наоборот – предвкушает неизбежность пира, который последует после погони. Должно быть, именно это испытывал каждый монстр перед тем, как меч Лайоса разрубал их надвое. И это – его дар им. Обдирая обнаженную кожу об острые камни, Лайос подается назад, и наблюдает, как к нему бесшумно приближается существо с маленьким и гибким телом. Глубокий трепет захватывает его с головой. Невероятное чувство, которое ни с чем не сравнится. Он словно только сейчас ожил по-настоящему. У Лайоса перехватывает дыхание, когда оно подходит все ближе и ближе, готовясь к убийству, зная, что добыча загнана в угол. Он видит вблизи его большие карие глаза и ряды мелких острых зубов. Ему на плечо ложится рука, удивительно мягкая и изящная. А потом монстр трясёт его. Лайос просыпается рывком и видит над собой те же глаза, мерцающие в темноте. На мгновение ему кажется, что его и правда сейчас съедят. И, пусть и всего на секунду, он полностью и безоговорочно принимает этот факт. – Ты проснулся? – шёпотом интересуется Чилчак, и Лайос, чуть помедлив, кивает. В конце концов, его же только-только разбудили. К тому же, он ждал что его вот-вот разорвут на куски. Лайос щурится в темноте, давая глазам привыкнуть. На этом уровне им нет нужды меняться на страже, да и Марсиль на всякий случай поставила защитное заклинание, поэтому единственный источник света – бледно-голубое сияние подземного озера. Никто так и не понял причину, по которой вода светится, хотя многие пытались разобраться. Последней из версий, если Лайос правильно помнит, стала та, что объясняла всё жизнедеятельностью водорослей, однако Марсиль была непреклонна в своей уверенности, что дело только в магии и ни в чём больше. Сам Лайос так и не выбрал для себя убедительное объяснение, но ему нравилась мысль о миллионах крохотных существ, плавающих в округе, каждое из которых излучает бледно-голубой свет. Однако маловероятно, что Чилчак растолкал его только ради того, чтобы понаблюдать за этим необъяснимым явлением вместе. – Тебе нужно… – слова тают, когда Лайос пытается связать их в предложение, – ну… отлить? – Нет, – Чилчак мотает головой. – Нам надо поговорить. И на краткий миг Лаоса сковывает ужасом от понимания, что он мог говорить во сне. С ним такое случалось, когда он был моложе. По утрам Фалин рассказывала ему о его ночном бубнеже про драконов. В те времена они волновали его ещё не так сильно. И ещё ничего не успели отнять. – О чём? – запинаясь, спрашивает Лайос, заранее боясь услышать ответ. Чилчак морщится; мягкое сияние озера подсвечивает его лицо. Порой в его чертах проступает резкость, ломающая юный образ. Вот так, стиснув зубы, он выглядит практически на свой реальный возраст. – Не заставляй меня говорить это вслух, придурок, – огрызается Чилчак. Возможно, он и не сказал «придурок», а произнес слово на языке, которого Лайос не знает, но он знаком с полуросликом достаточно давно, чтобы понимать, что оно означает. Лайос никак не возьмет в толк, что за «это» такое. Он открывает было рот, но снова закрывает. Никогда он не был силен в подборе нужных слов, но редко когда приходилось чувствовать себя, словно на минном поле. – Ночной караул, – шипит Чилчак, и Лайосу от облегчения даже дышится легче. Значит никаких разговоров во сне, никаких неловких признаний, которые он бы лучше предпочел забрать с собой в могилу. Чилчак нервно оглядывается по сторонам, словно боится быть застигнутым у постели Лайоса. «Неужели это настолько страшно?» – озадачивается он, но на самом деле ответ ему уже известен. – Просто скажи, чего ты хочешь, – говорит Чилчак, и в тоне его голоса прорезаются нотки ушлого торгаша, – и забудем уже об этом. – Я хочу… – Лайос колеблется и запинается на последнем слове. А чего он, собственно, хочет? Лайос и сам не вполне уверен. Ему хочется чего-то, что можно ощутить на зубах. Чего-то, что заполнит его рот, чем он подавится. Чилчак его интересует так же и в том же виде, как и каждый монстр, виденный им с тех пор, как он был ребенком – с подставленным беззащитным горлом. Лайос хочет проглотить его целиком, спрятать глубоко внутри себя, разодрать на кровавые ошметки и смотреть, как разматываются его внутренности. Но он также желает его и в другом ключе, более нежном и вместе с тем странном. И не сказать, что это чувство – похоть. Хотя «похоть» — это и самый близкий термин, который они могли бы употребить применительно к происходящему, на чём они и сошлись, не проронив ни слова. Лайос приподнимает край одеяла, приглашая его. Слова «и забудем уже об этом» жгут изнутри. Но ведь он и сам планировал то же самое, не так ли? Условно говоря, обожраться так, чтобы от вкуса мутило отныне и впредь. Чилчак делает шаг навстречу, и хоть Лайос и не понимает почему, он никогда не был тем, кто ставил бы под сомнение удачное стечение обстоятельств. Когда полурослик медленно забирается к нему в спальник, двигаясь с хорошо знакомой ему осторожностью, Лайос задерживает дыхание. Словно боится спугнуть кролика, замерев перед ним с протянутой рукой в ожидании, когда влажный нос ткнётся в ладонь. В детстве он и не думал употреблять их в пищу, но этот тёмный голод начал проявляться уже тогда. Возможно, он был с ним всегда. Как тот самый кролик, Чилчак тёплый, мягкий и крошечный. Лайос мог бы с лёгкостью обхватить его шею одной рукой и сломать, как веточку. Ему хватило бы и просто притянуть полурослика поближе, но прямо сейчас кажется, что одно неверное движение может всё испортить. А Лайос не умеет не делать лишних движений. Поэтому он не делает ничего, справедливо рассудив, что так будет правильнее всего, и впивается ногтями в мягкое одеяло. Чилчак ложится спиной к Лайосу, намеренно оставляя между ними пустое пространство, но спальник не такой уж большой, так что Лайос отчетливо видит, как у полурослика краснеют кончики ушей. На плечах у Чилчака россыпь едва заметных веснушек. Если бы только Лайос был не просто долговязым, если бы он только мог лучше видеть в темноте, он бы все их пересчитал, одну за одной. Он бы касался губами его кожи, давая каждой веснушке имя. – Ты снова странный, – шепчет Чилчак, а Лайос удивляется. Не умеют же полурослики читать мысли? – Прости, – бормочет Лайос; не хочет он быть странным, как не хочет, чтобы ситуация между ними усугубилась. Он просто не знает, как этого избежать. Да и что он может сделать, кроме как держать при себе свои мысли? Но сейчас все его действия кажутся ошибочными. Поэтому Лайос меняет стратегию. В конце концов, биться в панцирь скорпиона бесполезно – нужно целиться в жало. Лайос осторожно обнимает Чилчака за талию и притягивает к себе. Тот не сопротивляется и не сыплет проклятьями, что Лайос истолковывает как дозволение продолжить. К тому же, Чилчак никогда не упустит возможность озвучить своё недовольство, а значит всё не так уж и плохо. Комментариев не следует даже когда он, наклонившись слегка вперёд, зарывается лицом в волосы Чилчака. И делает глубокий вдох. Пахнет терпко, мускусом, как и полагается приключенцу, не имеющему возможности нормально помыться, но Лайос чувствует под этим запахом, в самой основе, аромат чего-то сладкого, не поддающееся определению. – Ты что, нюхаешь меня? – шипит Чилчак, и этот возмущённый звук разит Лайоса как удар локтем по рёбрам. – Самую малость, – признается он. Несколько мгновений Чилчак молчит, и Лайос начинает опасаться худшего – что, возможно, стоило повременить с обнюхиванием. А потом Чилчак фыркает, и напряжение снова спадает. – Ты такой странный, – говорит он, но в его тоне нет ехидства. Лайос не видит его лица, лишь слышит улыбку в голосе. – Что-то с тобой не так. И это больше наблюдение, чем оскорбление – уж Лайос-то точно знает, какой у Чилчака тон, когда тот хочет оскорбить. А это практически комплимент, поэтому Лаойос с радостью его принимает. Может, с ним и правда что-то не так, но сейчас он обнимает Чилчака, а значит всё не так уж плохо. Это даже трогательно, то, как он может обернуться всем телом вокруг полурослика. Обнимая Чилчака за талию, Лайос думает, что может понять, что чувствуют растения-людоеды. Ему всегда нравились монстры, ведущие активную охоту, но есть что-то особенное в том, чтобы заманивать добычу на свою территорию и обвивать щупальцами до полной беспомощности, а после медленно и с чувством выжимать из неё жизнь, вздох за вздохом. – Я сюда не тискаться пришел, – снова шипит Чилчак. У Лайоса на уме тоже были не объятия. Не совсем они. – О, – он запинается и выдает лишь набор звуков. – Ага. – Просто сделай, – голос Чилчака сползает в невнятное бормотание, словно он разом разучился обращаться со словами. – Сделать что? – у Лайоса пересохло во рту, а в голове пугающе пусто. – Ты знаешь, – мямлит Чилчак, несмотря на то, что его собеседник в действительности не знает ничего. – То, чего ты хочешь. Лайос облизывает губы. Повисшая тишина становится осязаемой, но нужные слова снова не находятся. То, чего он хочет, относится к категории вещей, которых у него никогда не будет. Это печальное осознание гнездится в его тупых зубах, хрупких человеческих ногтях и притуплённых чувствах. Лайос никогда по-настоящему не получит то, чего желает, но, может быть, у него получится приблизиться достаточно, чтобы коснуться этого кончиками пальцев. Может, даже получится попробовать на зуб, хотя бы совсем чуть-чуть. – Хорошо, – отвечает он, хотя ни в чём не уверен. Но всё в порядке. Всё должно быть в порядке. Когда дело доходит до социальных контактов, Лайос не улавливает массу сигналов. И порой ему хочется, чтобы существовала книга и о людях, подобная тем, которые пишут о монстрах. Как себя вести, чтобы не спугнуть их, что говорить в ответ, одним словом – наглядное пособие о том, как пройти по этому натянутому канату, по которому все остальные ходят без видимых проблем. Кое-что он, конечно, всё же знает, как знает о способах справиться с жалом скорпиона или как отреагирует варг, если посмотреть ему в глаза. Лайос понимает, что значит, когда кто-то ночью забирается к тебе в спальник. Об этом знает каждый приключенец. Такое происходит повсеместно – просто он не ожидал, что это случится и с ним, да ещё и с Чилчаком, самым непримиримым противником отношений внутри группы. Лайос прикусывает язык и соскальзывает руками вниз. Он медленно стягивает с Чилчака штаны, по-прежнему ожидая возражений, мол, он всё неправильно понял и вообще перешёл все границы, но их нет. Чилчак пугающе молчалив. Лайос почти ничего не видит в темноте, зато отлично чувствует и тёплые бёдра Чилчака под своими ладонями, и тонкие волоски, щекочущие ему пальцы. Лайос так сильно старается сдерживаться, что его трясёт. Бурлящая энергия буквально распирает его изнутри, да так, что вот-вот разворотит. Так и тянет вцепиться зубами, хотя бы в собственную руку, и зализать укус, но он старается держать в узде собственное желание, комкая и заталкивая его поглубже. Чилчак вздыхает, словно может читать его мысли, и, возможно, так оно и есть, только тогда Лайосу не понятно, почему тот не бежит прочь. – Знаешь, не обязательно быть таким нежным. Лайос знает. Но поделать с собой ничего не может, в частности потому, что отчасти всё ещё переживает, что сломает Чилчаку кости, если прикоснется к нему слушком грубо. А ещё потому, что какой-то части его сознания эта мысль приходится по душе. Прежде Лайос считал, что ему будет достаточно разок попробовать Чилчака на вкус. Такой ошибки он больше не совершит. Чилчак же чувствует, как сзади в него упирается нечто определённое. Большое. Нет, он, конечно, и так это знал в виду того, что Лайос не стеснялся раздеваться перед другими. Да и в таких ограниченных условиях мало что можно сохранить в секрете, но тем не менее. Одно дело – знать, что у Лайса большой член, и совсем другое – чувствовать его вес на задней поверхности своих бёдер. Для того, кто без спроса укусил его за ухо, Лайос сейчас слишком уж старается угодить. Монстр не стал бы слишком много думать. Он бы просто набросился. Чилчак прикусывает язык. Бред Лайоса заразителен. – Давай уже, – торопит он его, потому что не знает, сколько ещё сможет продержаться. Они ещё даже не начали, а тело уже полыхает так, словно пламя облизывает ему пятки. Лайос кивает, но, вспомнив, что Чилчак этого не видит, роняет короткое «ага» и ослабляет объятия ровно настолько, чтобы дотянуться до своего рюкзака. К счастью, он держал его поблизости, поэтому шарить в нём приходится не долго – пальцы сжимаются на небольшом флаконе, который он всегда носит с собой. На секунду он придается воспоминаниям о том, как к его ладони прижималось щупальце, извиваясь между пальцев. Лайосу хотелось коснуться губами упругой кожи, позволить ему скользнуть между губами, но тогда он приходил не за этим. К тому же монстры не знают, когда стоит остановиться, что в каком-то смысле роднит их с Лайосом. Лайос, конечно, не уточняет, что именно содержится во флаконе, но это же не считается за ложь? Ему всегда хотелось узнать, как содержимое ощущается на чём-то ещё, помимо собственного кулака. Умыкнуть немного масла у Сенши тоже было невозможно, он бы обязательно заметил пропажу. И всё же хорошо, что Чилчак лежит к нему спиной: если бы полурослик увидел благоговейный взгляд Лайоса, пока тот покрывал пальцы скользкой секрецией, то несомненно заподозрил бы неладное. Но прямо сейчас Чилчак мало о чём может думать, он сгорает от неловкости и стыда. Он позволяет Лайосу взять инициативу в свои руки. Долговязый оказывается удивительно умелым в своём занятии, хотя Чилчак отчасти предполагал, что тот попробует присунуть ему без подготовки. Он не знает точно, чего ожидал, но точно не того, что Лайос будет действовать нежно и уверенно, а его движения окажутся на удивления плавными. И такими ме-е-дленными, что Чилчаку уже хочется засунуть большие пальцы Лайосу в глазницы, лишь бы тот ускорился, но от этой мысли отвлекает скользнувший по горлу язык. Лайос проводит языком по коже раз, другой, и Чилчак вздрагивает, едва ли успешно заглушая стон ладонью. Эта щекотное чувство на шее и бесстыжесть Лайоса заводят куда сильнее, чем пальцы внутри него. Дело в том, что никто другой такого бы не сделал, как никто другой не тащится с монстров, как Лайос, ни у кого так восторженно не горят глаза при взгляде на что-то, что спит и видит, как бы разорвать тебя на части. Никто другой никогда бы и не захотел Чилчака именно так. Приятно, когда тебя желают. Даже если это кто-то с таким дурным вкусом. Лайос не может ни слышать, ни обонять, как Чилчак, но он способен чувствовать вкус. Обводя языком по-птичьи хрупкие позвонки, он оставляет влажную дорожку вдоль загривка Чилчака и пытается упорядочить то, что ощутил: соль пота, грязь и мелкую пыль подземелья, оседающую на всём, что здесь находится. А ещё – сладость, которую никак не может понять. Но если будет пробовать снова и снова, то непременно разберётся. Если Сенши их чему-то и научил, так это тому, что существует множество способов попробовать блюдо. Лайосу хочется облизать каждый дюйм кожи Чилчака, уловить все тонкости его вкуса и запечатлеть их в своей памяти. Другого шанса может просто не представиться. Возможно, именно это подпитывает его настырность, а может быть, дело в том, что Чилчак решился снова к нему подойти, или в том сладком вкусе на языке, пробуждающем пробирающий до костей голод. А может Лайос вовсе ни о чем и не думает, когда поднимает руку Чилчака и облизывает её, чувствуя под языком тонкие волоски. Его ведет чистый животный инстинкт. Все они немного животные, но Лайосу редко удаётся ощутить эту принадлежность к дикому так отчётливо, как сейчас. В нём самом может и не быть ничего особенного, но, разделяя те же потребности, он глубоко понимает тот блеск в глазах варгов, когда их зубы смыкаются на шее добычи. Закрывая рот ладонью, Чилчак издает сдавленный звук. Как крохотное существо, которое лианы скручивают до треска костей. Ему везёт, что только Лайос слышит это, потому что, подобно каплям крови в воде, такие звуки всегда привлекают хищников. «То, чего ты хочешь» - так сказал Чилчак, а чего Лайос хочет, так это слушать. Слушать звуки, которые издает полурослик, когда он двигает пальцами внутри него, или снова касается языком его загривка, потому что это местечко кажется очень чувствительным. Сирены тоже могут послушать, если хотят, да и все местные обитатели, у которых есть уши. Лайос заявляет свои права. И если они тоже захотят кусочек, он будет за него драться. В конце концов, если он и хорош хоть в чём-то, так это в убийстве монстров. Чилчак даже не сопротивляется, когда Лайос отодвигает в сторону руку, которой он зажимал рот; он уже выбился из сил. Но поняв, что Лайос и не думает его отпускать, возобновляет попытки высвободиться, но ничто не способно ослабить хватку Лайоса, а на ругательства, даже на родном языке, энергии не остается совсем. Мягко, но решительно, Лайос, словно лиана, обхватывает запястья Чилчака и заводит ему за спину. Они такие узкие, что он удерживает их одной рукой, прижимая к его пояснице. Чилчак почти не сопротивляется – возможно, Лайос, как и тенехвост, сумел найти правильный уровень давления. Пальцы Лайоса, проникающие всё глубже, тоже немного похожи на щупальца. Когда он раздвигает их, Чилчак прекрасно раскрывается для него, несмотря на разницу в их размерах, несмотря на то, что полурослик намного меньше него, такой мягкий и хрупкий. Пожалуй, Лайосу стоило бы сказать всё это ему, потому что положительные утверждения – это всегда приятно. И когда он наклоняется, снова касаясь губами уха Чилчака, и шепчет ему всё, что успел подумать, одновременно поворачивая пальцы внутри него, Чилчак коротко и сдавленно вскрикивает. И Лайос тут же пакует этот звук в крохотную коробочку в глубине своего сознания, там, где он хранит все свои сокровища. Напевая, он целует Чилчака за ухом, и тот не может сдержать дрожи, пробежавшей по всему телу. Сам же Чилчак предпочёл, чтобы его укусили. Лайос слишком нежен, и это серьёзно путает карты. Если так продолжится, он не уверен в том, как долго сумеет продержаться. Стыдно уступать так легко, но Лайос с самого начала играл не по правилам. Это была проигрышная затея, и Чилчак знал об этом, но всё равно пришёл. И совсем об этом не жалеет. Пока что. Чилчак не уверен, понимает ли Лайос, что делает, но как бы то ни было, это работает. Может, дело в том, какой он большой и тёплый, а может ему просто везет снова коснуться правильного места так, что у Чилчака перед глазами вспыхивают звёзды. С его губ срывается еще один стон, более постыдный, чем предыдущий, и такой громкий, что у него звенит в ушах. Закрыть себе рот нечем. Они могут услышать – и Сенши, и Марсиль, и бог знает какая тварь, но волноваться об этом совсем не получается, только не сейчас, когда Лайос горячо и влажно дышит ему в шею, а его широкие мозолистые пальцы толкаются внутрь него. Лайос так прерывисто дышит, а его сердце колотится с такой скоростью, будто вот-вот взорвётся, что ясно как день – чувствует он ровно то же самое. Чилчак зарывается лицом в спальник так, что едва не давится собственным выдохом. Так хотя бы получается заглушить стоны и не дать Лайосу увидеть неизбежно наворачивающиеся на глаза слёзы. Всё это как-то слишком. Но в то же время недостаточно. Чилчаку отвратительно то, как сильно ему это нравится. Когда Лайос снова сгибает пальцы – и на этот раз точно не случайно, поганец совершенно точно знает, что делает, – Чилчак пинает его ногой, слабо и чисто рефлекторно, но Лайос даже не замечает. Он такой сильный. Чилчак хочет свернуть ему шею, но осознание, что он не сможет, не потянет физически, не должно бы вызывать у него восхищения. И более могущественные, чем он, существа склонялись перед Лайосом Тоуденом, однако это едва ли утешало. Лайос ведет языком по его шее сбоку, следуя за пульсирующей под кожей яремной веной. Он снова шевелит пальцами внутри, чтобы Чилчак, выворачиваясь еще больше, чтобы уткнуться лицом в спальник, обнажил шею сильнее.  И всё же этого ему недостаточно. Лайос хочет видеть Чилчака. Хочет видеть, как на его лице отражается удовольствие, хочет знать, что всё делает правильно. А ещё он хочет оставить отметины зубов на местах, до которых не может дотянуться в таком положении. Хочет услышать ничем не заглушённые стоны Чилчака. Лайос осторожно тянет пальцы назад, и Чилчак сжимается вокруг них, словно пытаясь удержать. Лайос почти останавливается, но всё-таки заканчивает начатое. – Просто хочу поменять позу, – воркует он, надеясь, что его слова успокоят Чилчака, но тот лишь хнычет в ответ, после чего мгновенно замолкает, стиснув зубы. Выглядит это невероятно мило, но об этом лучше не говорить вслух. Как же удобно растениям-людоедам со всеми их побегами-щупальцами, а Лайосу приходится обходиться всего двумя руками. К счастью, Чилчак нетипично для себя послушен и остаётся на месте, даже когда Лайос отпускает его. Даже руки не разводит, словно запястья всё ещё удерживаются невидимой рукой. Лайосу хочется поцеловать его, но он не уверен, что стоит. Когда Лайос переворачивает Чилчака, тот кажется ему до головокружения лёгким. Он порой забывает об этом, потому что привык к весу собственных конечностей. Но время от времени Чилчак нехотя просит помочь ему дотянуться до высоко расположенного механизма, и когда Лайос позволяет ему забираться себе на спину, то почти ничего не чувствует, кажется даже, что и вовсе на его спине никто не стоит. Лайос знает, что Чилчак следит за весом, чтобы случайно не активировать ловушки, и что ему нужно быть осторожнее прочих полуросликов, потому что среди них он выделяется ростом. Но он всё равно рад видеть, что Чилчак стал кушать больше с тех пор, как появился Сенши. В конце концов, никто не может противиться искушению отведать приготовленных монстров. Но несмотря на возросший аппетит он по-прежнему такой лёгкий. Лайос понимает, что это нормально, что дело в различиях между их расами, к которым давно пора было привыкнуть, но он не может перестать восхищаться этими самыми различиями. В деревне, где он вырос, жили только люди. Чилчак прежде никогда не подпускал его к себе так близко. Никто не подпускал Лайоса к себе настолько близко. Никто из людей. Вокруг темно, но в люминесцентном свете озера Лайос различает черты Чилчака и видит, как расширяются его зрачки, когда он нависает над ним, стараясь не наваливаться всем весом, чтобы не придавить. Страх и радостное возбуждение – эти чувства всё еще мельтешат на границе его сознания, но каким-то образом Лайос сдерживает их, не давая себя захлестнуть. Когда он наклоняется ниже и присматривается, то видит в глазах Чилчака слёзы, путающиеся в его ресницах. Лайос никогда прежде не видел, что бы он плакал, и даже не думал, что когда-нибудь станет тому свидетелем. От этого зрелища во рту набегает слюна. – Ты в порядке? – спрашивает он чуть громче, чем хотел. – Мне остановиться? Чилчак снова слабо впечатывает кулак ему в грудь и замирает так, а сердце Лайоса делает кульбит и набирает обороты со всей своей яростью молотясь о ребра. – Нет, придурок, – бормочет в ответ Чилчак слегка охрипшим голосом. – Я просто перевозбуждён, всё в порядке. Лайос тут же прикусывает язык, потому как знает, что не в состоянии не сказать чего-нибудь такого, что не испортило бы момент. – Продолжай, – напряженный тон выдает, насколько Чилчаку трудно просить его хоть о чём-то. А потом, так тихо, что Лайосу кажется, что в нём временно пробудился суперслух, раз сумел расслышать, он произносит короткое и хриплое «прошу». Лайос и не думал, что когда-нибудь услышит подобные слова от Чилчака, обращённые в свой адрес, да еще и сказанные таким тихим и отчаянным голосом. «Ладно, – думает он. – Хорошо». В глубине души он продолжает беспокоиться, что зайдёт слишком далеко, что ненароком порвёт Чилчака. Но он так же знает, что полурослик не выносит, когда с ним обращаются слишком осторожно, как с чем-то хрупким. Тем более, ведь именно для этого Лайос тренировался кусать с правильным нажимом. Он ведь именно этого и хочет – не быть осторожным. Поскольку Лайос никогда не умел красиво говорить и подбирать слова, он молчит. И прихватывает зубами ухо Чилчака, выбирая для общения язык тела. Чилчак непроизвольно вскидывает руки, чтобы прикрыть рот, но Лайос перехватывает их и заводит ему за голову, снова фиксируя тонкие запястья одной рукой. Он хочет слышать всё, каждый, даже самый тихий, звук. Чилчак ахает, когда Лайос одновременно проталкивает в него пальцы и засовывает язык ему в ухо. Чилчак маленький, но как же хорошо он раскрывается для него, такой он тёплый и тесный, восхитительный, и так идеально обхватывает его пальцы и язык. Лайосу интересно, что же Чилчак слышит сейчас в таком положении, пока его горячий влажный язык ввинчивается в его ухо. Но оторваться и спросить кажется чем-то совершенно непосильным. Его пальцы и язык движутся как будто сами по себе, извиваясь на манер щупалец. Лайос впечатывается в Чилчака так глубоко, насколько только может, пока перепонки между пальцами и челюсть не начинают болеть. Однако эта боль распаляет его ещё сильнее. Чилчак льнёт к нему, впиваясь ногтями в руку Лайоса докуда дотягивается, а его маленькое, как у кролика, сердечко заходится в груди. Он бормочет что-то, повторяя снова и снова, и Лайосу требуется время, чтобы различить в этих звуках собственное имя. Лайос, Лайос, Лайос звучит по кругу, напоминая пронзительный крик добычи, которая понимает, что попалась. И снова Лайос, и снова, словно он умоляет о чём-то, вот только он не может понять чего именно хочет Чилчак – меньшего или большего. Лайос отстраняется, но это не значит, что всё закончилось. Дело в том, что есть вещи, которые он ещё не успел попробовать, но если продолжит начатое, то слишком быстро доведет их обоих до предела. Он давно позабыл о своих штанах, болтающихся на бёдрах, о монстрах, которые могут подслушивать, о своих товарищах и о сне, которого они оба лишены. Всё подземелье сузилось до спальника Лайоса. До Чилчака. До Чилчака, который всхлипывает, когда Лайос перестает двигать пальцами, и который перевозбуждён и зашел уже слишком далеко, чтобы хоть как-то об этом переживать. Он практически скулит, когда Лайос перестаёт терзать его ухо. И хоть ему становится не по себе, он слишком уж эгоистичен, чтобы дать всему закончиться так быстро. На пощаду можно было не рассчитывать. Чувствуя себя немного виноватым, Лайос снова встречается взглядом с Чилчаком, и видит в карих глазах полурослика слегка отсутствующее выражение, будто он не совсем в сознании. Его взгляд скользит ниже и даже в почти полной темноте у него получается разглядеть, как дрожат чужие бёдра. Его внимание привлекает еще что-то, вздрагивающее, как кроличий нос. Оно маленькое – хотя Лайос судит по меркам долговязых, - и укрыто в гнезде вьющихся рыжевато-коричневых лобковых волос, в которые ему до смерти хочется зарыться носом. Лайос уже готов накрыть ртом член Чилчака и сосать его до тех пор, пока тот не начал бы ёрзать и брыкаться в попытках сбежать, но какая-то часть мозга, еще сохранившая способность мыслить здраво, приводит его к выводу, что так тоже всё закончится быстро. Может, в другой раз. Если Чилчак его вообще к себе подпустит. Но думать об этом совсем не хочется; сейчас они всё еще вместе, а потом будь что будет. Дракона такие материи волновать бы не стали. Дракон бы просто брал то, что хочет, пока не насытится – особенно, если не знает, когда доведется поесть в следующий раз. И будет ли вообще этот следующий раз. Так что Лайос тоже должен использовать предоставленный шанс по максимуму. За неимением свободных рук Лайос прихватывает зубами ткань чужой рубашки и тянет вверх. Кожа, там, где Лайос касается её подбородком, невыносимо мягкая. Впиться бы в неё зубами и посмотреть, насколько меньше усилий понадобиться, чтобы прокусить её, чем собственную; желание настолько сильное, что ему практически больно. Следы, которыми покрыта его рука, прямое доказательство того, что он и правда хотел быть нежным. У Чилчака по-прежнему плоский живот, но хотя бы уже не такой впалый, как раньше. Стараниями Сенши он хорошо питается. Возможно, не стоило заострять на этом внимание, но для Лайоса это важно. Голод и без того отнял у них слишком много. От открывшегося вида, у него заходится сердце. Обнажённый живот – высшая форма подчинения у псовых. Это мягкая, незащищенная и наиболее уязвимая часть тела. Но касается он его не зубами, а поцелуем. Что оказывается ещё более мучительным, хотя он об этом даже не догадывается. Чилчак извивается, но уже как будто вполсилы. Кончики его ушей полыхают алым, и этот же цвет растекается по шее. Лайос медленно и с любопытством исследует его, постепенно поднимаясь выше, словно впервые видит чьё-то тело. В целом, так и есть. Он впервые видит кого-то настолько близко. И впервые видит кого-то настолько маленького. Он много раз видел грудь Чилчака, но не потому что ему так уж хотелось её видеть. Обычные издержки совместного путешествия: когда вы делитесь мочалками и моетесь из одного ведра, то скрыть друг от друга удаётся только самое важное. Тогда ему хотелось прижаться губами к этим милым маленьким соскам, почувствовать кожей рыжеватый пушок на груди. Исключительно в экспериментальных целях, просто узнать каким будет вкус. Теперь он может это сделать. Теперь Лайос настолько близко к нему, что слышит, как бьётся его сердце, чувствует его запах. Теперь он слизывает капельку пота, стекающую по его торсу, проследив ее путь до удивительно мягких волос, покрывающие грудь Чилчака. Оторвавшись всего на секунду, показавшуюся ему бесконечно долгой, Лайос хватает губами розовый сосок и обводит языком по кругу. Звук, который вырывается изо рта Чилчака, больше похож на писк. Все силы Лайоса уходят на то, чтобы не кусануть его как следует и не оставить симпатичный красный след прямо на груди. Он сдерживается, едва касаясь его зубами. Но Чилчак дрожит так, словно его и правда укусили. Лайос обладает обычным слухом долговязого, но даже он слышит, что сердце полурослика колотится так, будто намерено проломить тому грудную клетку. Когда со всей возможной нежностью Лайос начинает посасывать его сосок, Чилчак вскрикивает, пронзительно, словно раненный зверь, и пытается вырваться из руки Лайоса, которая удерживает его запястья. – Не надо там, – хнычет он, и Лайос не узнает его голос. Монстр внутри огрызается и рвётся с привязи, но Лайос осаживает его и поднимается выше, следуя изгибу груди Чилчака. Пробуя на вкус солёную от пота кожу, Лайос проводит языком по волосам в подмышке Чилчака. Их у него больше, чем у самого Лайоса, что резко контрастирует с остальным обликом полуросика. По неясной причине это обстоятельство срабатывает как пикантная особенность, как та самая сладкая нота, пробивающаяся сквозь пыльный запах подземелья. Чилчак вслепую сжимает и разжимает пальцы на обездвиженных руках, будто пытается что-то схватить. Лайос ослабляет хватку и расставляет собственные, давая ему такую возможность и удивляется, что у Чилчака мягкие ладони, когда он стискивает ими его пальцы изо всех сил. Его рот, словно третья рука, продолжает двигаться вверх, неохотно минуя место, до которого закатан край рубашки Чилчака, и достигает ключицы. Кончик его языка идеально вписывается в надключичную ямку, подобно кусочку мозаики. Его зубы легонько обхватывают тонкую, хрупкую, словно веточка, кость. А после снова добирается до его шеи, терзая зубами нежную кожу. С анатомией монстров он знаком лучше, чем с анатомией людей, но когда его зубы касаются яремной вены Чилчака, он моментально понимает, что нашел то, что искал ранее, потому что сердце полурослика на мгновение сбивается с ритма. Лайос сжимает зубы на этом месте, не сильно, осторожно, достаточно, чтобы оставить след, но не повредить кожу. Распластанный под ним Чилчак мелко дрожит. Лайос так сильно хочет укусить его как следует, что ему даже больно, но он знает, что рано или поздно он сможет это сделать. Это желание настолько отчаянное, что буквально раздирает его изнутри. Это ведь так просто, даже слишком, Чилчак позволил бы ему сделать это, в противном случае другого выбора у него всё равно бы не было, он не смог бы разжать челюсти Лайоса, когда тот вцепился бы в него. Он снова отстраняется, хотя каждый мускул, каждая клеточка его тела кричит и сопротивляется этому. Он старался быть нежным, но всё равно оставил синяки и припухлости в местах, где, казалось бы, легонько покусывал. Кожа у Чилчака хрупкая, как крыло бабочки. Чилчак снова плачет, бесшумно, и от этого у Лайоса щемит в груди. Полурослик настолько привык не привлекать к себе внимания, что даже слёзы роняет тихо. Нежно, насколько это возможно, Лайос ловит скатывающуюся по щеке слезу языком, слизывает оставленный ею след. Солоно. Вкусно. И для затуманенного мозга Лайоса вполне логичной кажется мысль, что слёзы Чилчака и должны быть такими на вкус, должны сводить его с ума. И слёзы, и пот, и кожа. И запах его волос. И тут Лайос понимает, что есть кое-что, чего он ещё не пробовал, кое-что, чего в этом перечне не хватает. Чилчак послушно открывает рот, не раздумывая, и без возражений впускает Лайоса. Его податливый язык не оказывает сопротивления, челюсть расслабляется, а взгляд затуманивается. На вкус Чилчак так похож на самого себя, что у Лайоса трепещет сердце. Описать его иными словами просто не получается. Это Чилчак, как он есть, восхитительный, с тем же сладким послевкусием, которое проникает Лайосу в мозг похлеще любой пыльцы. Он уже пристрастился и стал зависим. Если Лайос не будет осторожен, то Чилчак может подавиться его языком, потому что тот слегка великоват для полурослика. Но быть осторожным Лайосу совсем не хочется, да Чилчак от него этого и не ждёт. «Вот так размножаются дриады», – хочется сказать Лайосу, но он не прерывает поцелуй. Вместо этого он думает о пыльце, осевшей в горле, о том, кк проталкивает ее Чилчаку в лёгкие, позволяя природе взять своё. О том, как пестики, тычинки и листья прорастут из кончиков его пальцев, а Лайос будет срывать их и называть поочередно, а потом класть на язык, чтобы ощутить вкус поцелуя. Когда они отлипают друг от друга, то оба дышат тяжело, оба смотрят широко распахнутыми глазами. Будто узнали для себя что-то совершенно новое или всё ещё это осознают. Словно открыли настежь дверь и увидели, что сокрыто за ней, и это им понравилось. Понравилось даже больше, чем они могли представить. Как самый первый кусочек ходячего гриба, сладкая мякоть которого буквально таяла не языке. Чилчак покраснел сильнее, став от того ещё более милым. Лайос бы никогда не смог сказать этого вслух, чтобы не разозлить его, но за мысли его никто не накажет: выглядит он премило. Настолько, что аж зубы сводит от сладости этой картины. Лайосу требуется несколько секунд, чтобы, уставившись на покрасневшие и припухшие губы Чилчака, понять, что тот с ним говорит. – Твой член. Лайос соображает медленно, стараясь понять смысл слов. – Твой член, – повторяет Чилчак; у него дрожит голос, а глаза влажные от слёз, он вскидывает бёдра с такой неожиданной страстью, что у Лайоса чуть не останавливается сердце. А может, он просто не заметил этого раньше. Опять. – Хочу его, – Чилчак практически подвывает, так отчаянно и без тени стеснения, что Лайос не может не подчиниться. В моменте он даже не задумывается, а поместится ли он вообще. Лайос подчиняется слепо, не задавая вопросов. Он доверяет Чилчаку и его суждениям, и в глубине души, в той ее части, которую он не особо-то и хотел изучать, надеется он именно на то, что всё точно получится. Штаны Лайос с себя практически сдирает – если он и порвал пару швов, то сейчас он ну вот совершенно никак не может об этом переживать. Нужно вытащить член и немедленно войти в Чилчака, погрузиться так глубоко, насколько будет возможно. Когда Лайос вынимает из него пальцы, Чилчак снова хнычет, и тот без раздумий принимается успокаивающе ворковать над ним. Совсем скоро, скоро, скоро. Как только Лайос примет правильное положение, как только стиснет Чилчака за бёдра – так сильно, что определённо останутся синяки, хоть прямо сейчас об этом никто из них не переживает. Чилчак всё ещё раскрыт для него, всё ещё влажный от вязкой смазки, и Лайос проскальзывает в него до основания, отчего Чилчака, захлебнувшегося стоном, буквально протаскивает вперёд. Он кричит, бьётся и скулит, пока Лайос входит в него снова и снова, пока они оба не оказываются в каком-то полувменяемом состоянии, походившем на сон наяву. Чилчак невероятно тугой, невероятно тёплый – именно такой, как и надеялся Лайос, только в десять раз лучше. Слишком много и слишком хорошо, чтобы это продлилось долго. По подбородку Лайоса стекает слюна, в глазах стоят слёзы, и всё, что он способен слышать – влажный звук сталкивающейся плоти. От силы его движений Чилчак едва не взлетает на каждом толчке, но хватка Лайоса удерживает его на месте. – Укушу, – выдыхает Лайос, и остаток фразы теряется в стоне. Он спрашивает разрешения. Он предупреждает. – Да, – точно так же задыхается Чилчак, – что б тебя… Незамедлительно что-то коротит в голове у Лайоса. Возможно, на волю выходит та его чудовищная часть, которая всегда таилась в нём; нечто большее, чем человек, то, чем он хотел стать всю свою сознательную жизнь. И этому «Лайосу» опостылело притворяться нормальным, притворяться, что он на самом деле не так уж и голоден. Он так долго был на грани истощения, что уже не уверен, знал ли он хоть когда-нибудь, что такое сытость. Всё, чем он сейчас является, это его зубы. Он наклоняется ниже, практически скрючиваясь, и кусает. Чилчак не разбивается вдребезги, когда Лайос стискивает челюсти так, что они начинают ныть, шея под его зубами не ломается, - и тогда что-то набухает в его груди, лопается и восстанавливается с нуля. Это слаще, чем загнать добычу. Впервые в жизни Лайоса не заботит, что у него не бритвенно-острые зубы. Они идеально вонзаются в мякоть шеи, а Чилчак не возражает, только запрокидывает голову сильнее, давая Лайосу больше доступа. Лайос был тем мальчишкой в своей родной дереве, который, мечтая о драконах, трогал пальцем каждый острый предмет, какой только попадался ему на глаза; он был слишком молод и амбициозен, и это не пошло ему впрок. Однажды он ощутил на собственной шкуре, как гигантская пасть сомкнулась вокруг его руки, разрывая мышцы, как папиросную бумагу. И вот до чего он дошёл благодаря тупой каёмке собственных зубов. С языка Чилчака срывается череда ругательств. Ни одно из них не звучит на понятном Лайосу наречии, но некоторые всё же кажутся ему знакомыми. Он смутно припоминает, что, кажется, прежде его этими словами оскорбляли. Может, именно это служит последней каплей, то, как слова слетают с губ Чилчака, напоминая, что он совсем ничего не знает о его прошлом, но затем он слышит одно единственное, разящее на повал, – «Лайос». Его имя звучит как музыка. Лайос стискивает зубы, поддавшись животному инстинкту, как пёс, которого позвали по имени. А потом, совершенно внезапно, это происходит. Тёплая, терпкая и такая сладкая – вкус крови захлёстывает его приливной волной, как наркотик или какая-то незнакомая магия, сильнее, чем что-либо. Лайос перебирает в памяти монстров, стараясь подобрать достойное сравнение, но терпит поражение. Мысли ускользают, вытесненные этим вкусом во рту и тем, как Чилчак стонет, когда Лайос впивается в него зубами снова и слизывает кровь с тех мест, где резцы вошли слишком глубоко. Когда Лайос кончает, то думает вовсе не о подземелье. Только о Чилчаке. О его взгляде, когда он обезвреживает ловушку. О невероятной нежности его рук. О его кривоватой ухмылке и о комфорте, который Лайос испытывает рядом с ним, словно он дома. Об острых мелких зубах, прижатых к его собственной шее, и о своих челюстях, сжавшихся на чужом горле. О слабом привкусе крови во рту с солёной нотой пота и слёз. Лайос любит подземелье не меньше, чем монстром, любит с такой страстью, которая однажды может поглотить его живьём. А вот это – нечто иное. Нечто, чему он ещё не придумал название. Это и монстры, и подземелье, и преданность, и страсть, и самую малость что-то ещё. Он и не надеется облачить это чувство в слова, но может хотя бы поделиться с Чилчаком этим блаженством, вернуть ему долг; и от легчайшего касания кончиками пальцев Чилчак кончает с криком и так сжимается вокруг Лайоса, что у того сыплются искры из глаз, и едва не встаёт снова. Тяжело дыша, Лайос разглядывает картину перед собой: Чилчак обмяк как тряпичная кукла, его шея покрыта следами укусов. Несколько капель крови проступают в самой большой отметине, там, где Лайс прокусил кожу; когда он слизывает их, то чувствует тот же сладкий вкус. Лучшее, что можно попробовать в подземелье. Пострадавший ранее сосок всё ещё выглядит опухшим, и если бы полурослик к текущему моменту не выглядел полумёртвым, то Лайос попробовал бы ещё. Может, в другой раз. Прямо сейчас Чилчак выглядит так, словно побывал в яме с щупальцами. И Лайос испытывает за это странную гордость. На его пальцах медленно подсыхает слизь слайма. Когда он подносит их к губам и трогает языком на пробу, вкус оказывается даже лучше, чем он, полагаясь на свой прежний дегустационный опыт, предполагал. Может стоит поделиться этим открытием с Сенши, для готовки? Но, вероятно, Лайос побудет эгоистом и сохранит это знание для себя. Хотя, не только для себя. Чилчак тоже заслуживает попробовать. Без раздумий, Лайос просовывает пальцы между приоткрытыми припухшими губами. Поделиться таким кажется ему справедливым. То, как Чилчак беспрекословно подчиняется, не дожидаясь просьбы, будет преследовать их обоих, вот только совсем по-разному. Чилчак обхватывает губами его пальцы, стараясь уместить их во рту. В уголке рта проступает слюна и стекает по подбородку. Взгляд у него пустой и как будто немного мечтательный, словно сам он где-то далеко-далеко. – Вкусно, правда? – шепчет Лайос, и голос его дрожит. Чилчак едва заметно кивает, хотя глаза у него до сих пор остекленевшие. И щёки пунцовые. Он такой красивый, что Лайос хочет съесть его живьём, но следы на шее полурослика служат доказательством, что он уже пытался. Он удовольствуется тем, что по крупицам сохранит в памяти и привкус крови в горле, и царапины на руках. И запах, и вкус, и ощущения. Остаться бы так навсегда. Заморозить бы время, прямо в этом самом моменте, пока он еще глубоко внутри, но знает, что так не получится. Даже у Марсиль не найдётся подходящего заклинания. Поэтому Лайос медленно и осторожно вытаскивает, не желая причинять Чилчаку ещё больше боли. Полурослику полагается заслуженный отдых. И тут же Лайос допускает ошибку. Он смотрит вниз и видит свою сперму, медленно стекающую между ног Чилчака. Положив ладонь ему на живот, Лайос в порядке эксперимента осторожно надавливает, всего на секунду, и наблюдает, как жемчужно-белая жидкость с хлюпаньем вырывается наружу, стекая по бёдрам. Сперма Чилчака запачкала ему живот и лобковые волосы. Пожалуй, Лайос всё-таки получит то, что собирался оставить следующих раз. У него ещё найдётся место для десерта. Он возится под одеялом, где жарко и душно, опускается ниже, пока не утыкается носом Чилчаку в промежность. Если тот и понимает, что происходит, то, увязнув в своём трансе, реагирует слишком медленно. Но когда Лайос пробует языком кончик маленького члена, сопротивляться становится слишком поздно. Чилчак, до сих пор возбуждённый и чувствительный, содрогается от стимуляции, и Лайос полностью вбирает его член в рот. Хмыкнув, он упирается носом в чужой лобок и шумно вдыхает. А затем, не до конца осознавая последствия своих действий, Лайос Тоуден начинает сосать так, словно от этого зависит его жизнь. Чилчак вскрикивает, стискивая бёдрами голову Лайоса, пока его сотрясает очередной оргазм, и бессильно молотит кулаками по спальнику. Лайос же жадно сглатывает, смакуя каждую каплю. Отпускает он его с неохотой и только тогда, когда Чилчак начинает извиваться и отталкивать его. Только вот это не значит, что он закончил. Подхватив Чилчака под бёдра, – мысль о том, что его рука может почти полностью сомкнуться вокруг бедра полурослика, в моменте кажется совсем уж невыносимой, но она совершенно точно еще не скоро покинет его голову – Лайос практически складывает его пополам для лучшего доступа, не встречая ни сопротивления, ни возражений. Проталкивая язык в расслабленное тёплое отверстие, он слышит, что Чилчак в этот раз совсем не сдерживает голос, и слизывает медленно вытекающую сперму. Как и слизь слайма, в этот раз она кажется на вкус совсем другой, ведь добавилась новая составляющая – сам Чилчак. Маленькие руки зарываются в его волосы, но не оттаскивают, а притискивают ближе, и Лайос, стремясь угодить, проникает языком внутрь настолько глубоко, насколько может, и снова слышит ругательства в свой адрес. Он позволяет Чилчаку удерживать свою голову, пока продолжает смаковать его вкус и ублажать. Лайос успел получить от него так много, что хочет быть уверен, что отдаст в ответ не меньше, когда Чилчак озвучит свои желания. По всему телу Чилчака пробегает волна дрожи, он издает приглушенный исступлённый стон и с такой силой дёргает Лайоса назад, что вырывает у него волосы. Но прямо сейчас Лайосу всё равно. Ещё один оргазм, а значит – больше спермы и ещё одна возможность запомнить её вкус, дополнить образ Чилчака, хранящийся глубоко в тайниках его памяти. Но как ни прискорбно, этот оргазм оказывается сухим, в чём Лайос убедился, когда не обнаружил следов своей награды. Приходится ему довольствоваться тем, что он проморгал ранее. Когда Лайос выпутывается из одеяла, ему кажется, будто он, побывав совсем в другом измерении, внезапно возвращается к реальности. Ночной воздух холодит его влажную разгорячённую кожу, но внутри него по-прежнему всё кипит. Он всё ещё в дурмане, под впечатлением от того, что только что произошло: от тепла, запаха и ощущений. И на языке ещё чувствуется восхитительный вкус. Поэтому, поддавшись самому естественному для себя порыву, он снова прижимается к губам Чилчака и целует его, передавая и ему их смешанный вкус. Чилчак не отталкивает его. По причине, не понятной даже ему самому, он открывает рот шире, чтобы впустить язык Лайоса; соленый привкус кажется ему чуждым и в то же время странно знакомым. У Лайоса обветренные губы, а вот у Чилчака они нежные. И если он обмолвится об этом, то Чилчак его не простит. Но Лайос всё равно продолжит об этом думать, особенно в моменты, когда сам от себя не будет такого ожидать. Он знает заранее, что эта мысль не даст ему покоя, но испытывает по этому поводу только воодушевление. Когда Чилчак вяло толкает Лайоса в грудь, тот воспринимает это как знак отпустить его. Но ему совсем не хочется, как не хочет он и того, чтобы это заканчивалось, пусть оно и неизбежно. Вот бы остаться так, вместе, еще немного, вот бы немного дольше смотреть на лицо Чилчака – было бы здорово. Сбоку на ладони полурослика появился небольшой след от зубов. Он намного меньше тех, которыми пестрит его шея, или тех, которые покрывают руку Лайоса, но тем не менее они выглядят похоже. Они смотрят друг на друга, тяжело дыша, и потихоньку приходят в себя. Может, Лайосу только кажется, но голубое свечение озера становится ярче, хотя ночная темнота ещё не отступила. Чилчак выглядит таким очаровательным, что Лайос пытается запомнить его лицо в мельчайших подробностях, таким, как сейчас, когда оно так близко, что Лайос может наклониться и поцеловать его снова. Мягкие линии щёк, лёгкая хмурость, иногда пробегающая по его лицу, когда он чём-то задумывается. И едва заметная россыпь веснушек, которая могла лишь привидеться Лайосу, оказавшись игрой света. Густые брови насуплено сходятся. – Что с тобой не так? – бормочет Чилчак, но в его тоне нет резкости. Все его острые углы сгладились. – Это риторический вопрос, – добавляет он, когда Лайос собирается что-то сказать. – Не отвечай. Чилчак до сих пор пунцовый, но вдруг еще щеки становятся еще чуточку ярче. – Тебе одного раза было мало? – интересуется он. И Лайос как будто гаснет. В один момент обрушиваются его надежды на то, что, возможно, они повторят сегодняшнюю ночь ещё раз. От этого ему больнее, чем он предполагал. Снова он переборщил и всё испортил. Заметив внезапную перемену настроения, Чилчак слабо ударяет его кулаком в грудь. – Всё в порядке, не смотри на меня так. Просто… это было неожиданно. – Прости, – с искренним сожалением в голосе говорит Лайос. – Я не хотел тратить её впустую. – Тратить что? – теряется Чилчак. – Ну, твою сперму. Это… – и вдруг, впервые, Лайос осознаёт, что его слова и впрямь звучат немного странно. – Она очень вкусная. Чилчак хмыкает, но не выглядит таким уж смущенным или взволнованным, как представлял себе Лайос. Должно быть, он слишком устал. В любом случае, Лайос ожидал другой реакции. Еще меньше он ожидал того, что полурослик делает дальше. – Расскажи подробнее, – просит он, глядя из-под полуприкрытых век и принимая тот самый немного сонный, осоловелый, вид, который у него был совсем недавно. И на несколько ударов сердца Лаосу кажется, что он ослышался. – Что-что? – Расскажи мне, какая она на вкус, – поясняет Чилчак, делая свою просьбу совершенно понятной. – И почему тебе понравилось. Никогда прежде Лайоса о таком не спрашивали. Какой вкус он чувствует? Что подсказывает ему его язык? Почему ему это нравится? Он старательно классифицировал Чилчака, пытаясь разобраться в том, что ощущал, но теперь, когда его спросили, да ещё так искренне, что обычно Чилчаку не свойственно, - он не может вспомнить ни одного своего вывода. Как же описать, почему что-то кажется ему вкусным? Как донести это до того, чьё восприятие куда острее и тоньше человеческого в силу особенностей строения организма? Ему требуется достаточно много времени, чтобы собраться с мыслями, но, когда он наконец обретает дар речи, его голос звучит неправильно. – В основном – солёная, как моя. И немного сладкая, я бы сказал. Не приторная, а в хорошем смысле. Ты весь какой-то сладкий. Я о вкусе. Ты на вкус сладкий. Как ягоды, только лучше, – Лайос частит и запинается, но не без причины. Чилчак придвигается ближе и ближе, не сводя с него глаз. – Ягоды, значит, – повторяет Чилчак; его губы снова оказываются в каком-то жалком дюйме от лица Лайоса. Чувствуя его мягкое дыхание на коже, его тепло, Лайос прикусывает щеку изнутри, пока не ощущает вкус крови – даже близко не такой приятный, как у полурослика. Внезапно опомнившись, Чилчак откидывается на спину и вздыхает. – Боже. Что, блядь, мы вообще творим? Лайос сам не вполне уверен. Что-то прекрасное. Он не знает, стоит ли это говорить, но всё равно решается, потому что слишком вымотался, чтобы смолчать. – Что-то прекрасное, – озвучивает он свою мысль, и Чилчак задерживает на нем нечитаемый странный взгляд, но затем выражение его лица смягчается. И взгляд теплеет, как это бывает, когда Чилчак порой рассказывает о семье, родном доме и других полуросликах, которых сам Лайос никогда не встречал, но знает, что их взломщик готов встать за них горой. – Ты такой… – голос Чилчака затихает на полуслове. – Какой? – Странный, – заканчивает он, и это не звучит как оскорбление. И Лайос высоко ценит эти слова, сберегает их в глубине души, запоминая и то, как Чилчак произнес их, и какой у него при этом был взгляд. И эту едва заметную улыбку, играющую в уголках его губ. Лайос снова скользит взглядом по шее Чилчака, оценивая степень ущерба, который он нанес покрытой синяками коже. Хотя «ущерб» не совсем правильное слово, вернее будет сказать «притязание». Шея полурослика полностью покрыта следами укусов, некоторые из которых ярче, чем другие. И самый большой из них, где кожа была прокушена до крови, а Лайос буквально может пересчитать лунки от зубов, – идеальная копия отметин на его левом предплечье. Они оба ещё пребывают в дымке посткоитальной утомленной эйфории, когда голова звенит и кружится от лёгкости, поэтому, когда язык Лайоса снова оказывается на шее Чилчака, слизывая последние выступившие капельки крови, это не кажется чем-то неправильным. Лайос отстраняется, смакуя вкус, наслаждаясь близостью, которая сейчас кажется такой естественной. Если бы только он мог всегда вот так прикасаться к Чилчаку, обнимать его. Если бы они были только вдвоём, и не было бы ничего, за что Чилчаку стоило бы волноваться. Рассеянно Лайос обхватывает руку Чилчака своей, покрасневшей от следов ногтей. В его ладони рука полурослика смотрится комично, настолько она маленькая и изящная по сравнению с ним. Лайос прижимает подушечки своих мозолистых от размахивания мечом пальцев к пальцам Чилчака. – Мягкие, – он озвучивает очевидное, потому что слова у него попросту закончились. Да и не был он никогда силен в том, чтобы находить подходящие. Чилчак усмехается, но усмешка у него выходит тоже мягкая. Усталости в ней больше, чем чего-либо ещё. – Не могу позволить себе такие мозоли, как у тебя. Если я хоть где-то пропущу триггер ловушки, это погубит нас всех. «Погубит нас всех», – повторяет про себя Лайос. Чилчак держит их жизни в свих нежных маленьких руках. И до сих пор ни разу их не подводил. – Мне нужно вернуться к своему спальнику, – наконец говорит Чилчак, и эти слова ранят сильнее, чем следовало. Лайос, конечно, знал, что так и будет: они вернутся каждый в свой спальник, каждый сам по себе, по отдельности, буквально оторванные друг от друга, хотя только едва успели слиться воедино, – но это всё равно бьёт его под дых. – А, хорошо, – говорит он в ответ. Никаких больше объятий, никакого сна в обнимку, ни шанса прижать его, такого тёплого, к груди ещё ненадолго. – Спокойной ночи. Чилчак смотрит на него, всего несколько секунд, а потому снова отводит взгляд. – И тебе. Медленно, с трудом – Лайос давит порыв броситься на помощь, потому что знает, как тот ненавидит такое, – Чилчак приподнимается, а потом бессильно падает назад. – Ты можешь идти? – обеспокоенно спрашивает Лайос, хмуря брови. – Я… – Чилчак морщится. – Не уверен. – Могу отнести тебя, если хочешь, – Лайос надеется, что полурослик не обидится на подобное предложение. Чилчак издает невнятный звук, и Лайос не может понять – согласен тот или раздражён. Но то, как Чилчак опускает голову и прижимается к груди Лайоса, даёт ему ответ. – Только… – голос у него снова становится мягким, нежным, – чуть позже. – Хорошо, – соглашается Лайос, его сердце переполняется радостью, а улыбка становится шире. – Позже. Он притягивает Чилчака чуть ближе, прижимает к себе чуть крепче. Тот идеально вписывается, словно фрагмент мозаики. Когда Лайос гладит большим пальцем его ухо, Чилчак не возражает. Его уши едва заметно подрагивают. Лайос чувствует себя сытым, полностью удовлетворённым, ощущает разом все испробованные за сегодня вкусы, но прежде всего – вкус Чилчака, который всё ещё приятно ощущается на языке. К нему с охотой прижимается тёплое тело. Слушая сердцебиение Чилчака, которое замедлилось, стало нормальным и расслабленным, Лайос чувствует себя совершенно довольным. Чилчак пахнет ржавыми петлями и деревом старых сундуков, потом и грязью подземелья, но сквозь эти запахи пробивается сладкая нота. Он пахнет собой. Ну и прямо сейчас – немного Лайосом. * У Чилчака болит всё тело. Больно даже в тех местах, которые, как он думал, болеть не могут, а ведь ему уже приходилось умирать, и не раз. Наверное, так чувствуешь себя, если тебя досуха выжимают в яме с щупальцами, или разрывает в клочья стая свирепых волков. Чилчаку стоило бы перестать думать о монстрах, ведь они тут ни при чём. Это даже не проделки подземелья. Во всём виноват Лайос. Очевидно, прошлой ночью они заснули вместе. Глупо было надеяться, что он сможет бодрствовать, но он так устал, и Лайос был таким тёплым, а всё в теле Чилчака умоляло о покое, ещё и ноги не держали. Слишком легко было позволить себе провалиться в сон в кольце больших и сильных рук. Когда их застукали, Лайос выдал что-то про своё беспокойство из-за сирен, мол, чтобы Чилчак не убежал и не утонул, он прижимал его к себе всю ночь. Это было удобное оправдание тому, как его руки обхватывали талию полурослика, когда Сенши проснулся, чтобы приготовить завтрак. Чилчак сомневается, что Марсиль купится на это, но Сенши, похоже, просто поверил Лайосу на слово. После Лайос пустился в долгие объяснения, как лучше всего избежать риска быть пойманным сиренами. И о чём Чилчак не хочет даже думать, так это о том, как загорелись глаза Лайоса, когда Сенши сказал, что можно было просто его связать. Хуже всего то, что он до сих пор так и не пожалел о случившемся. Нет, есть кое-что похлеще. Когда Лайос замечает его взгляд, то улыбается, а Чилчак не успевает себя остановить и улыбается в ответ. Несмотря на боль во всём теле и стыд, свернувшийся в его животе, как спящее животное. Несмотря ни на что, Чилчак знает, что снова забрался бы в спальник к Лайосу. Может, он так и сделает. Как только его тело восстановится, как только он немного придёт в себя. Но, что более вероятно, срок будет измеряться его способностью бороться с искушением. Они скоро снова отправятся в путь. Чилчак уже собрал свои вещи, а Сенши занят подготовкой припасов. Хотелось бы надеяться, что он не заметит пропажу масла, которое умыкнул Лайос. Оглядываясь назад, можно сказать, что он вёл себя куда более коварно, чем мог предположить Чилчак. Вот только, к сожалению, от этого понимания Чилчак хочет его лишь сильнее. Однако сейчас Лайоса нигде не видно. Марсиль сидит на камне и расчёсывает волосы. Когда Чилчак подходит, он изо всех сил старается делать вид, будто не чувствует себя так, словно всю прошлую ночь по нему топтался дракон, перемалывая его кости в пыль. Будто он мог бы сесть, если бы захотел, но предпочитает постоять. – Хорошо спалось? – спрашивает он с улыбкой, которая, вероятно, выглядит слишком натянутой, чтобы казаться искренней. Марсиль смотрит в ответ чуть дольше, чем требуется. – Нет, – говорит она. – Я не выспалась. * Вздохнув, Марсиль снова проводит расчёской по волосам. В подземелье они всегда путаются быстрее, словно мешает сама магия в воздухе. Кто бы мог подумать, что среди опасностей подземелья есть растрепавшаяся причёска. Чилчак неловко стоит на месте, оглядываясь по сторонам. Марсиль очень хочется не знать, что именно он ищет. В конце концов, ведь они застали их обнимающимися. Лайос прижимался к Чилчаку, как ребёнок к любимой игрушке, а Чилчак уткнулся лицом в грудь Лайоса. До тошноты милая картина, настолько, что с первого взгляда она не поверила своим глазам. Ну правда, почему сейчас? Почему, когда Фалин в опасности? Марсиль совершенно точно ни капельки не завидует. И она определённо никогда раньше и не думала о том, чтобы оказаться в такой же ситуации с другой половиной родственного тандема Тоуденов. Но как бы ей ни было противно, она видела, каким стал Лайос в последнее время, как он порой смотрит в пустоту и оглядывается, словно его сестра волшебным образом окажется за плечом. Будто она и вовсе не исчезала, и всё это было просто дурным сном. Она знает, каково это — скучать по Фалин, каково это, когда у тебя вдруг отбирают что-то настолько светлое. Несмотря на отторжение, на полное непонимание его мотивов, хоть она и считает увиденное неуместной вульгарностью, как и всю извращенную помешанность Лайоса на монстрах, Марсиль замечает, что сегодня утром Лайос выглядел счастливее, будто гора рухнула с его плеч. В его походке даже появилась привычная лёгкость, которой Марсиль, как оказалось, недоставало. Она достаточно волнуется о Фалин, чтобы закрыть на происходящее глаза, если это поможет им поскорее воссоединиться. Легонько хлопнув Чилчака посохом по бедру, Марсиль наблюдает, как понемногу расслабляется его поза по мере того, как утихает боль. Если он и замечает, то слишком горд — ну или ему слишком стыдно, — чтобы выразить признательность, но это нормально. Она бы предпочла никогда не поднимать эту тему. Если потребуется, она наложит заглушающее заклинание ночью. Главное — вернуть Фалин. Чилчак прочищает горло, и Марсиль, как ни прискорбно, знает, о чём он спросит ещё до того, как он открывает рот. – Где Лайос? Как и ожидалось, она оказалась права. И, к сожалению, она точно знает, где сейчас Лайос. Чуть раньше он подошёл к ней и сказал, что собирается умыться «на случай, если Чилчак спросит, куда он ушёл», и сделал это так нелепо и неловко, что Марсиль едва сдержалась от неодобрительного вздоха. Ей не нравится быть посредником между ними, и впредь она этим заниматься не станет, но Лайос с такой надеждой смотрел на неё, и так же сейчас смотрит Чилчак, и, что самое важное, ради Фалин они не могут себе позволить ссориться из-за пустяков. – Он у берега, – говорит Марсиль, скрывая раздражение насколько позволяет выдержка. – Умывается. Чилчак снова откашливается и слегка краснеет. Почти также неприкрыто, как Лайос Тоуден. – Я, пожалуй, пойду проверю его. Просто убедиться, что не делает глупостей. Марсиль стискивает зубы. «Фалин, – думает она, – Фалин». Думает и её улыбке, и розовых щеках, и о том, как скоро она вернется в объятья Марсиль. Осталось потерпеть ещё немного. И если эти двое сегодня будут работать спустя рукава, она прибьёт обоих. – Да, конечно, — говорит она. — Давай. Хотя Марсиль и уверена, что знает, почему Чилчак так высоко заматывает шарф, она не станет об этом упоминать. Может быть, после того как они найдут Фалин, ей удастся убедить её завершить карьеру приключенцев вместе.