«Пока ты…»

Тёплое майское солнце висело над Парижем, и многие бы радовались такой приятной погоде в преддверии лета, но только не она. Маринетт сидела на своей кушетке, сложив ноги по-турецки, и чувствовала, как это самое солнце будто бы пекло ей голову, навалившись всем своим весом. У брюнетки уже который день болела голова, при том вечной тупой болью, плотно решившей сопровождать её ещё не пойми сколько времени. Теперь Маринетт убедилась в существовании кармы на сто процентов: все её отмазки для родителей, друзей и учителей решили скооперироваться и прорвались в этот реальный мир, чтобы насолить ей за всё то время, что она прикрывалась их спинами. Вот и сейчас, достигнув своей высшей точки, мигрень будто ударила Маринетт своим маленьким железным молоточком по черепу и благополучно сбежала, оставив её на несколько блаженных минут без страданий. Девушка скривила лицо от пронзительной боли и быстро откинулась на подушки. От резкого движения её преданная подружка — мигрень — явилась тут как тут, хотя Маринетт предпочла бы не знакомиться с ней вовсе. Но здесь был виноват не кто иной, как она сама. Уже прошла, может быть, неделя с тех пор, как она не выходила на улицу, а может, и из своей комнаты. Она вовсе не хотела ни мыться, ни есть особо. Тикки приносила ей еду с кухни и буквально силой кормила Маринетт. Может, и хорошо, что родителей не было дома: меньше всего Маринетт хотелось, чтобы мама с папой видели её в таком положении. Они уже как полторы недели были в Лондоне у маминой сестры, с которой у её папы были, мягко говоря, напряжённые отношения, а если начистоту — они готовы были загрызть друг друга заживо и облизали бы самую последнюю косточку, не испытав ни капельки мук совести. Девушка не знала, благодаря какой сделке с дьяволом её матери удалось уговорить отца на такой продолжительный вояж к его злейшей врагине. Хотя пока они явно не собирались возвращаться. Возможно, если бы вернулась мама и узрела картину полного запустения пекарни, полного бардака во всём доме и своей не встающей с кровати дочери, любимыми лакомствами которой стали таблетки от головной боли, она, наверное, впала бы в полный ужас и пригрозила, что навсегда переселит Маринетт к тётушке. Но после она наверняка обняла бы её и, положив её дурную голову к себе на колени, начала бы гладить по спутанным волосам, как всегда делала в детстве, когда у Маринетт случалось что-то плохое. Затем обязательно сварила бы куриный суп и хорошенько накормила свою непутёвую дочь, за последнюю неделю съевшую месячный запас хлопьев с молоком. Дальше убралась бы вместе с папой и, приговаривая: «Том, надо поднимать нашу доченьку», — привела бы дом в порядок. И в конце выслушала бы всё-всё, что было у Маринетт на душе, а было там столько всего. Например, одна просто неподъёмная ноша, которая всё тянула и тянула её вниз. Хватала за горло, не давая подняться и вдохнуть полной грудью. Вдруг в глазах у брюнетки странно защипало, она отвернулась так, чтобы её лицо уткнулось в розовую, такую счастливую чёртову подушку, и девушка зарыдала. Она плакала навзрыд, и слёзы сразу впитывались в ткань, а всхлипы заглушал пух. — Маринетт?! — Тикки тихо подлетела к ней и тронула за плечо. Девушка не ответила, только сильнее прижав к себе подушку. Тикки опустилась рядом с ней и просто всем своим маленьким телом прижалась к её дрожащему. Полежали. Потихоньку всхлипы девушки начали утихать, а тело перестало трястись. Она задышала спокойнее и перевернулась на спину, аккуратно переложив маленькое красное существо себе на грудь. Квами подняла голову и взглянула на свою подопечную. Её лицо выражало полную отрешённость от происходящего. Сейчас она была скорее похожа на человека, который временно покинул этот бренный мир, оставив тело на кровати исключительно из вежливости. Глаза Маринетт были открыты, но смотрели в потолок с таким равнодушием, будто потолок был последним, что могло её заинтересовать. В её голове сейчас происходило что-то куда более важное — например, глобальная попытка осмыслить, как именно её жизнь умудрилась превратиться в такой восхитительный бардак. Если честно, будь у Вселенной чувство такта, она бы поставила мир на паузу и дала Маринетт полежать так ещё часов восемь, но эта особа, как известно, славится своим очень скверным чувством юмора. Телефон Маринетт зазвонил, и на экране высветилось «Алья». Ну вот этого ей ещё не хватало! Целую неделю ей как-то удавалось ограждаться своими выдуманными баррикадами от внешнего мира. Уже неделю она всеми правдами и неправдами отговаривала эту настырную особу от посещения «болеющей ужаснейшим свиным гриппом Маринетт» (на самом деле просто лежащей в депрессии из-за определённых обстоятельств, сильно связанных с двумя блондинами… или уже с одним). Но надо было срочно ответить журналистке, а то Алья её из-под земли вытащит, чтобы узнать, что всё-таки с ней случилось. Тем более Маринетт уже и так сбросила достаточно звонков подруги, ведь так недалеко и до того, что Алья сама заявится к ней домой со справочником по криминалистике, в желании допросить столь загадочно исчезнувшую подругу. — Маринетт? Слава богам, я до тебя дозвонилась! Девушка поморщилась и перевернулась на бок. — Да, Алья… что случилось? — Ты МЕНЯ об этом спрашиваешь? Это ведь ТЫ пропала на неделю и не отвечала на мои звонки столько дней. Представляешь, как я волновалась? — А ты волновалась? — ехидно спросила брюнетка. — Дурочка. Ладно, приду к тебе — поговорим. — Ты сделаешь что?! — Приду. К тебе. Домой. Ты ведь там, не так ли? Квасишься и консервируешься в своей комнате, не видя белого света, и снова мне ничего не расскажешь. Но, милая, знаешь, я уже привыкла и даже почти не обижаюсь. Если ты что-то скрываешь, то это точно что-то очень важное. Но поверь, я не собираюсь оставлять своих попыток всё-таки выведать причину твоего затворничества. — О боже, Алья, давай в следующий раз, — простонала в трубку Маринетт. — И не подумаю. Я и так дала тебе достаточно времени полежать в своём болоте. А теперь жди меня! И Маринетт правда принялась ждать, ведь возразить у неё не вышло, потому что возражать было уже некому. Класс… всё-таки Вселенная оказалась неплохой шутницей, подкинув ей не просто разговор, который ей и так дался тяжело, а целый визит от её самой пытливой подруги. Хотя приход Альи уже не казался таким удручающим: если судить по разговору, она хоть и была настроена уверенно, проводить допрос с пристрастием не собиралась. Ей сейчас, наверное, не помешало бы поговорить с живым человеком, ведь за последнюю неделю единственными её собеседниками были квами и диктофон. Нет, не подумайте, будто бы её не устраивала Тикки. Она, может быть, была одним из самых лучших «людей» (но Тикки ведь не человек, а ладно, не суть дела) в её недолгой жизни. Всегда поддерживающая и приободряющая в сложных ситуациях, Тикки, наверное, была её самой лучшей подругой. Но их отношения были не совсем дружбой, по крайней мере не в привычном понимании. Тикки будто бы была самой Маринетт, хотя правильнее сказать наоборот, ведь квами куда старше и значимее обычной девочки-парижанки, хоть та и была Ледибаг. Тикки с Маринетт понимали друг друга с полуслова. Но и молчать вдвоём у них тоже получалось идеально. Тикки всегда знала, что у Маринетт на душе, знала, через какие трудности ей пришлось пройти. Её квами всегда знала, что сказать, Маринетт иногда совершенно поражалась её мудрости, но это ведь было естественно. Тикки как-никак квами созидания и хранит в себе мудрость Вселенной. Неожиданно громкий звонок в дверь прервал её мысли. Этот звук был слишком инородным в квартире, где почти неделю стояла священная мертвецкая тишина. Маринетт вздрогнула и на секунду зажмурилась, будто надеялась, что если не открыть глаза — всё это исчезнет. Но звонок повторился настойчивее. — Ну да, конечно… — пробормотала она, устало свешивая ноги с кровати. — Одного удара на сегодня мало. Тикки тихо зависла рядом, внимательно наблюдая за своей подопечной, как бы та не рухнула лицом вниз, со своей-то удачей. — Знаешь, Мари, ты ведь можешь не открывать? — осторожно предложила квами. Маринетт хмыкнула. — И дать Алье шанс выбить дверь? Нет уж, спасибо. У нас ремонт не запланирован. Она медленно поднялась. Пол под ногами казался каким-то чужим, как будто за эту неделю он успел отвыкнуть от её шагов. Каждый шаг отдавался в голове тупой тяжестью, но уже не такой острой, как раньше. Просто… фон. Звонок раздался в третий раз. — Да иду я! — крикнула она, сама удивившись своему голосу — хриплому и слишком громкому для её состояния. Она открыла дверь. На пороге стояла Алья. Её волосы были слегка растрёпаны, будто девушка сюда прибежала, как только поняла, что можно застукать свою подругу-затворницу. Алья выглядела так, будто готова была либо обнять, либо убить свою подругу. Судя по выражению лица — скорее и то, и другое. — О. Мой. Бог, — выдохнула она, окидывая Маринетт взглядом. — Ты жива. — С переменным успехом, — слабо отозвалась Маринетт. Алья прищурилась. — Ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик. Причём несколько раз. Назад и вперёд. — Спасибо, очень поддерживающе. — Я стараюсь, — невозмутимо ответила Алья и, не дожидаясь приглашения, прошла внутрь. — Так, где тут у нас место преступления? — Алья… — Не-не-не, — она подняла руку, останавливая её. — Неделя. Целая. Неделя. Ты игнорируешь звонки, сообщения, меня… Но одна ты точно не справишься, милая. Маринетт закрыла дверь и устало прислонилась к ней спиной. — Я просто… устала. Алья замерла на секунду. Потом медленно повернулась к ней. — Устала… — повторила она тише. — Маринетт, ты выглядишь так, будто не спала, не ела и… — она прищурилась, — и точно не «просто устала». Маринетт отвела взгляд. Потолок вдруг снова стал невероятно интересным. — Всё нормально, правда. — О, конечно, — фыркнула Алья. — Абсолютно нормальная ситуация. Ты исчезаешь на неделю, выглядишь как привидение и говоришь, что всё нормально. Я почти поверила. Между ними повисла тяжёлая тишина. Маринетт сжала пальцы в кулаки. Ну давай, скажи ей. Воспоминание того вечера, заката, когда всё казалось начало налаживаться. Скажи ей. Это же Алья. Она поймёт. Губы чуть приоткрылись. — Я… — голос предательски дрогнул. — Я просто узнала кое-что. Алья сразу насторожилась. — Кое-что? Сердце Маринетт болезненно сжалось. Перед внутренним взором появились зелёные растерянные глаза. Одно лицо. Один голос. Один человек. Она резко вдохнула. — Это… сложно. — Я не боюсь сложного, — мягче сказала Алья. — Особенно когда это касается тебя. Маринетт подняла на неё глаза. И на секунду — всего на секунду — была готова рассказать ей всё. Выложить всю правду про любовь всей её жизни и про врага, с которым, как оказалось, сражался его собственный сын. Но слова застряли где-то между сердцем и горлом. — Это не моя тайна, — тихо выдохнула она вместо этого. Алья нахмурилась. — Не твоя?.. Маринетт кивнула и слабо усмехнулась. — Видишь? Всё очень… удобно. Даже рассказать нормально не могу. Она попыталась пошутить и как-то вымученно улыбнулась, но вышло совершенно плохо. Алья внимательно посмотрела на неё. А потом её плечи опустились, а лицо сделалось очень мягким. — Ладно, — наконец сказала она тихо. — Тогда не рассказывай. Маринетт моргнула, явно не ожидая этого. — Но, — добавила Алья, делая шаг ближе, — ты не будешь проходить через это одна. Даже если я не знаю, через что именно. Так, а вот это было уже хуже. Гораздо хуже. Потому Маринетт не хотелось больше спорить. Теперь ей хотелось заплакать. Опять. Девушка резко отвернулась. — Ну всё, — пробормотала она, — вот теперь ты точно перегнула с поддержкой. Алья усмехнулась. — Я предупреждала. Я профессионал. И, не спрашивая, просто обняла её. Маринетт замерла. А потом… сдалась. И уткнулась лбом ей в плечо. — Это полный бардак, Алья… — прошептала она. — Я уже поняла, — тихо ответила та. — Но мы разберёмся. Где-то рядом тихо зависла Тикки, наблюдая за ними. И впервые за долгое время Маринетт показалось, что, возможно, мир не так уж сильно настроен против неё. Просто иногда у него… очень странное чувство юмора.