Кровь на белом

Бледное солнце медленно поднималось над заснеженными вершинами, излучая столь редкие в эту пору года тёплые лучи, нагревающие холодный воздух в лагере племени Высокого Полёта. Ветер лениво проходил между гор, окутывая белую пелену, покрывающую все скалы, и поднимая лёгкую снежную пыль. Роковую тишину внутри жилища этих котов нарушила пара хрустов сухих веток, доносящихся из палатки оруженосцев. Через пару мгновений после этого звука из неё вылез молодой поджарый котик с длинной мордой и шерстью цвета ржавчины. Вслед за ним вышел его брат — рыжий полосатый кот с белым пятном на грудке, с чуть менее уверенной походкой. Это Лисолап и Пламелап. Более тёмный кот резко, почти судорожно, повернул голову в сторону детской, его уши дрогнули, будто уловив не звук, а едва ощутимое колебание самого воздуха. Оттуда доносился приглушённый гул — тихое, мерное урчание королев, сплетённое с влажным, неровным сопением маленьких котят. Две кошки лежали на одной большой лежанке, почти слившись друг с другом в тёплом, неразрывном объятии. Их бока едва заметно поднимались и опускались в одном ритме. Между ними, в узком, безопасном пространстве, устроились котята — крошечные, беспокойные комочки жизни. Они тянули свои тонкие лапки, неуклюже толкали друг друга, тихо пищали, пытаясь протиснуться ближе, глубже, туда, где под мягкой шерстью матерей билось надёжное, успокаивающее тепло. Одна из них — Серохвостка, мягкая, словно сотканная из утреннего тумана, голубоглазая кошка с пушистым хвостом, напоминающим беличий, — приподняла голову и начала внимательно осматривать малышей. Её взгляд скользил по крошечным телам с тревожной, почти болезненной заботой, будто она пыталась убедиться, что каждый из них всё ещё здесь, всё ещё дышит. Но в следующий миг тишину разорвал холод. Порыв ледяного ветра ворвался в детскую, принося с собой острый, колющий мороз и сухую снежную пыль, которая, закружившись в воздухе, осела на спине кошки и на беспомощных котятах. Кошка вздрогнула, будто её коснулись льдом, и в тот же миг, не раздумывая, метнулась к малышам. Её движения стали быстрыми, лихорадочными — она принялась вылизывать их с жадной, отчаянной поспешностью, слизывая каждую снежинку, каждую крупицу холода. В какой-то миг её язык коснулся не своего детёныша, а сына подруги — Солнышка, крошечного рыжего полосатого комочка. Прикосновение это было почти случайным, но в нём вдруг прозвучало нечто чуждое, пугающее — как если бы среди живого тепла проскользнула тонкая, ледяная трещина. Она замерла. Под языком не было привычного отклика жизни — ни слабого шевеления, ни едва уловимого тепла. Только неподвижность. Пустота. Холод, тихий и беспощадный, как зимняя ночь, в которой не остаётся ни дыхания, ни звука. В следующий миг её зрачки распахнулись, заполняя глаза чёрной бездной тревоги. Мир вокруг будто сжался до одной точки — до этого маленького тела, лежащего между ними. Она медленно, почти боясь самой истины, склонилась и осторожно коснулась котёнка носом. Холод. Он был неподвижен, словно крошечная искра, которую уже не вернуть в пламя. Его маленькое, бездыханное тельце неподвижно лежало среди остальных котят. Серохвостка замерла, вытянувшись, словно добыча, внезапно почуявшая над собой дыхание хищника: ни шороха, ни движения — только стылое, вязкое оцепенение, сковавшее каждую мышцу. — Что случилось? — настороженный голос Щавельницы прорезал тишину, как резкий взмах когтистой лапы, оставляющий после себя невидимую, но жгучую рану. Серохвостка не ответила. Лишь один взгляд — короткий, сломанный, переполненный немым ужасом — она бросила в сторону подруги. Но этого оказалось достаточно. Щавельница мгновенно поднялась и рванулась к малышу, жадно, отчаянно вдыхая его запах, словно пыталась отыскать в нём хоть крошечный отголосок жизни, ещё не до конца угасший. Миг. Ещё один. И в детской что-то надломилось. Сначала — тихий, прерывистый всхлип. А затем — крик. Резкий, рвущий, невыносимый. Крик, в котором сплелись отчаяние, пустота и нестерпимое горе — крик матери, у которой только что вырвали часть её самой. *** Серохвостка лежала, обвив своим телом котят — своих и новорождённых Щавельницы, — словно пыталась укрыть их не только от холода, но и от самой судьбы. Маленькие тела теснились у её живота, тянулись к теплу. Она осталась с ними одна, став на время няней, пока их мать ушла хоронить погибшего сына. Щавельница. Она всегда была рядом. С самого начала. Они родились в одну луну, росли бок о бок, делили первые страхи и первые победы, вместе становились оруженосцами, вместе принимали воинские имена — как будто их судьбы были переплетены одной нитью, прочной и неразрывной. А теперь… теперь они вместе стали королевами. Только судьба распорядилась жестоко. Серохвостка родила котят в то время, когда холода только пришли. А вот её подруге выпало принести потомство в разгар этой беспощадной, аномально холодной зимы — зимы, что не просто сковывала землю, а будто пожирала всё живое, оставляя после себя лишь хрупкие оболочки. Котята родились здоровыми. Им было всего два дня… два коротких, едва начавшихся мгновения существования. И двое уже погибли.  Замёрзли. Серохвостка невольно возвращалась к этим образам — к неподвижным телам, к их пугающей тишине, к глазам Щавельницы, в которых застыло нечто страшнее слёз: пустота, разорванная горем. Эти воспоминания впивались в неё, как колючий мороз, проникая всё глубже — Она резко остановила себя. Хватит. С усилием, вырываясь из плена собственных мыслей, Серохвостка опустила взгляд на своих котят. Четыре маленьких комочка жизни, только-только открывшие глаза миру, который уже оказался таким жестоким. Их дыхание было тёплым, неровным, живым. Настоящим. Она смотрела на них долго — слишком долго, будто боялась, что стоит отвернуться, и они исчезнут так же, как исчезли другие. А затем осторожно, почти отчаянно, прижала их к себе, укутывая в своё тепло, в своё дыхание, во всё, что у неё было. И тихо заплакала. Беззвучно, сдавленно, так, будто даже её слёзы могли нарушить хрупкое равновесие между жизнью и смертью, что витало в этой тёмной, холодной детской.