Две стороны одной реальности

Рита открыла глаза, осознав, что уже утро, хоть и довольно раннее, судя по тому, что она проснулась еще до будильника. Посмотрела на часы: семь утра. На смену нужно было к десяти, а это значит, что она еще могла успеть заехать к себе, чтобы переодеться.  Женщина огляделась и поняла, что так и заснула вчера, сидя на кровати, оперевшись на ее спинку. В голове сразу всплыло воспоминание о том, насколько быстро перестал кричать и успокоился прошлой ночью Степа, как только она села к нему и сплела их ладони. Маргарита опустила глаза вниз и увидела, что мужчина так и продолжал все это время держать ее за руку. А потом она осознала, что проснулась в первый раз с того момента, как села тогда на кровать. А это означало, что они проспали так всю ночь, и Степины приступы больше не повторялись. На душе отчего-то сразу стало спокойнее и теплее.  Власова медленно высвободила руку, осторожно встала с кровати, подошла к двери, аккуратно открыла ее, на миг замерев и проверяя, продолжает ли спать Данилов, и вышла из комнаты. 

***

Степа проснулся, когда на часах было 8:40. Несмотря на то, что обычно он просыпался гораздо раньше, чувствовал мужчина себя так, как будто его избили мешками с камнями, а потом пару раз переехал каток. Голова была тяжелой, тело — уставшим, он толком ничего не помнил. Что с ним случилось? Неужели он напился вчера? Но, если да, то почему? В памяти вырисовывались какие-то обрывки неразборчивых фраз, Николай Петрович, который заходил в прихожую, потом тот же Круглов, заходящий в его комнату. Единственное, что удалось восстановить в памяти из предыдущего дня: они были вместе с Петровичем и, видимо, что-то отмечали или, наоборот, заливали какое-то горе. Но вот что это был за повод так напиться, тем более во вторник, среди недели, вспомнить так и не удалось.  Или это опять был чертов приступ? Но с чего вдруг? Все же было нормально… Мужчина всегда по-разному чувствовал себя после таких дней, поэтому каждый раз это было не первой версией, приходившей в голову. Тем более в этот раз, проанализировав последние дни и ощущения, он не нашел очевидного триггера, поэтому не придал значения этой мысли.  Степа встал с кровати, удивился тому, что одна из подушек почему-то валялась на кресле, а не на кровати, и решил, что нужно успеть перед работой убраться в квартире, хотя бы немного, если вчера они «хорошо погуляли».  Он осторожно вышел в коридор и осмотрелся: по крайней мере, здесь следов вчерашнего праздника не наблюдалось. Мужчину вдруг привлек какой-то шум в кухне. Данилов облегченно вздохнул: видимо, Петрович встал раньше него и уже сам принялся за наведение порядка. Воодушевленный тем, что только что запланированная уборка, как по мановению волшебной палочки, уже, видимо, сделалась сама, Степан уже куда бодрее двинулся в кухню и так и застыл на пороге.  Ожидаемого Круглова, прибирающегося после вчерашнего вечера, на кухне не обнаружилось. Зато там каким-то сказочным образом оказалась Власова, стоящая у плиты. Степа активно поморгал, потер глаза руками, потряс головой в разные стороны, чтобы избавиться от наваждения, и уставился в кухню еще более ошеломленно. Голова отозвалась тупой, стучащей по вискам молоточками болью, но женщина при этом никуда не исчезла.  Продолжая над чем-то колдовать у плиты, Рита, не оборачиваясь, произнесла:  — Ты сейчас во мне дырку просверлишь!  Мужчина настороженно сделал пару шагов вглубь комнаты, держась от нее на расстоянии, как будто увидел привидение.  — Ты…ты что здесь делаешь? Как ты здесь оказалась? — продолжая не верить в реальность происходящего, протянул мужчина.  — Завтрак готовлю, ты что, не видишь? — женщина со сковородкой в руках, на которой что-то очень аппетитно потрескивало, в этот момент развернулась к столу, уже скромно засервированному двумя тарелками. — Ты будешь?  Степа ошарашенно мотнул головой: есть и так не хотелось, а тут, видимо, от шока, аппетит пропал совсем. Власова пожала плечами, отделила себе половинку яичницы и положила на тарелку. Сковородку с оставшейся частью вернула обратно на плиту, накрыв крышкой, села и начала есть. Данилов продолжал стоять с другой стороны стола.  — Может, ты хотя бы сядешь? Как-то не очень комфортно есть, когда кто-то стоит над душой. Прямо как под конвоем… — с ухмылкой произнесла Маргарита. Данилов послушно сел.  Завтракать под пристальным взглядом пытливых глаз напротив оказалось не легче, чем когда кто-то стоит рядом, но у Риты не было выбора: не воспользоваться роскошью съесть теплую еду, сидя, а не закинуть что-то всухомятку на бегу, было бы абсолютным кощунством.  — Как ты здесь оказалась? — только и смог повторить свой вопрос Степа, продолжая неотрывно смотреть на нее неверящим и настороженным взглядом. — А ты совсем ничего не помнишь? — ответила она вопросом на вопрос.  Он отрицательно покачал головой, но все же выдавил:  — Кажется, здесь был Петрович, и, судя по всему, мы что-то отмечали, ну или наоборот…  — Круглов здесь, действительно, был, но вы ничего не праздновали, — ответила Власова и отметила про себя, что даже с какой-то долей досады относится к тому, что Степа ничего не помнит. Хотя что ему помнить-то?  — Это как? — недоуменно спросил Данилов.  — Он позвонил мне и попросил приехать вчера вечером. Сказал, что дело серьезное. Я приехала, а тут ты… В общем, у тебя был приступ. И ты почти целый день вчера был в почти бессознательном состоянии.  — То есть ты… ты знаешь про приступы? — спросил Степа, и тут глаза его расширились от ужаса: — И ты видела меня…вот таким?  — Здесь нечего стыдиться, ты не можешь это контролировать. Это логичная реакция психики и нервной системы на стрессы после… — Власова замялась, она не хотела начинать этот разговор в целом, а тем более первой. — В общем, да, Степ, я знаю, не только про приступы. Николай Петрович мне все рассказал.  — Что именно «все»? — еще больше разволновался Данилов. Он думал, что сам должен поговорить обо всем произошедшем с Ритой, поэтому не знал, насколько подробно ей все поведал Круглов.  — Все, — коротко, но емко ответила Маргарита. — Про горячую точку, про плен, про ранение и контузию, про кому, больницу и реабилитационный центр. Ну и про приступы, да.  Повисло молчание. Степа не знал, что ему говорить, Рита тоже.  — Почему ты мне ничего не рассказал? — наконец спросила Власова, хотя до последнего что есть силы сдерживала себя, но слова все же сорвались с губ.  «А ты хоть раз за все его попытки дала ему такую возможность?» — тут же промелькнуло в голове. — Наверное, никак не находил подходящего момента. Все откладывал и боялся при этом, что только хуже сделаю. Заставлю тебя снова переживать тот период… — задумчиво ответил мужчина.  Хотя она была почти уверена, что какая-нибудь мысль, схожая с ее собственной, точно возникла в тот момент и у него.  — А когда ты уже был здесь, в сознании, на реабилитации…Почему? — женщина, видимо, решила идти до конца, вопреки данному самой же себе слову не устраивать ему допрос с утра пораньше.  — Я не хотел, чтобы ты видела меня в таком ужасном виде. А по телефону о таком не сообщают и не разговаривают, ты же сама понимаешь. Я по рукам себя бил каждый день, чтобы не набрать твой номер, потому что знал, что об этом хочу говорить, только смотря тебе в глаза и держа тебя за руку, если ты бы позволила, а не через телефонную трубку.  Рита ничего не ответила. Только посмотрела на часы и поняла, что ей нужно было уже выезжать. Благо, она вспомнила, что запасной комплект одежды есть у нее в машине, поэтому необходимость заезжать домой отпала, но времени задерживаться все равно больше не было. Да и Данилов выглядел довольно стабильным и теперь уже даже бодрым.  — В общем, я пойду. Завтрак на плите, ну ты видел. Круглов сейчас со смены освободится и приедет. А у тебя внеплановый выходной. — Зачем? — не понял Степа.  — Ну ты вообще-то вчера весь день почти без сознания провел. Он не может тебя оставить без помощи и наблюдения.  — Но я уже абсолютно нормально себя чувствую! Знаешь, это каждый раз так неожиданно накрывает и также неожиданно и резко заканчивается. Чаще всего я даже не помню особо ничего, а на следующий день вставать тяжело, а как «расхожусь» уже функционирую как обычно, — парировал мужчина.  — Ну это уж вы с ним там сами решайте, — сказала Власова, — а мне уже на работу пора.  Он догнал ее почти уже на пороге квартиры.  — Рит, а это как-то повлияет на мою возможность видеться с Марусей? — задал так беспокоящий его в последние минуты вопрос Данилов.  Женщина от удивления распахнула глаза: честно говоря, сколько разных мыслей только не успело прийти ей в голову за сегодняшнее утро, пока она была наедине с собой, но об этом она даже не думала.  — Нет, конечно. Ваши взаимоотношения с Марусей — это ваши взаимоотношения с Марусей. То, что было в прошлом, никак на это не влияет. Она хорошо умеет чувствовать людей, и в тебе сразу разглядела близкого человека. А для меня главное, чтобы она была счастлива, — ответила Маргарита.  — Спасибо! — воодушевленно проговорил Степа. — А когда она возвращается от Натальи Алексеевны?  — Сегодня вечером, — сказала Рита, и зачем-то добавила: — Ты по-прежнему можешь видеться с ней, когда захочешь. Пока!  Женщина уже покинула квартиру, а Степан еще какое-то время оставался стоять в прихожей, осмысливая, что только что произошло. Затем он решил вернуться в спальню, чтобы немного прибраться хотя бы там, раз уж оставшаяся часть квартиры этого не требовала. Мужчина зашел в комнату, окинул ее взглядом, который снова упал на подушку, занимающую не свое законное место, подошел, взял ее в руки, и вдруг застыл как вкопанный. Одно за другим, перед глазами, словно 25-й кадр, вдруг яркими вспышками пронеслись сразу несколько воспоминаний. Вот он слышит Ритин голос где-то в другой части квартиры, довольно тихий, поэтому не понятно было, сон это или реальность. А вот она заходит в комнату и что-то делает вокруг него, меняет компресс. Вот она осторожно садится на кровать и берет его за руку, поглаживая по щеке. И потом в голове все повторяется и повторяется:  «Тише-тише. Я здесь, Степа, я здесь. Я рядом».  Он так до конца и не смог понять, реальные ли это воспоминания, записанные подсознанием во время того, как сознание было почти отключено, или же это все события из какого-то чудесного сна, которым он был окутан всю сегодняшнюю ночь. Но одно он знал точно: на душе у него сейчас было очень легко, тепло и светло. 

***

Маргарита поймала себя на мысли, что даже не удивилась, когда Данилов всего лишь через пару часов позвонил и спросил, может ли навестить Марусю уже сегодня. Удивилась она скорее его неосторожности с долей безрассудства: еще вчера он почти в агонии не мог встать с кровати, а сегодня рвется играть с неугомонной трехлеткой. Хотя чему было удивляться? Это же Данилов. Да и сама она такая же, и наверняка поступила бы точно также. «Тебе психологи не говорили, что ты адреналиновая наркоманка?» Поскольку девочку бабушка должна была привезти домой после шести, договорились, что встретиться можно на вечерней прогулке. И ровно в следующую секунду после завершения телефонного звонка, в котором они и пришли к этому варианту, Власова осознала, какой это было ошибкой… Рита на самом деле очень боялась этой встречи, как и всегда, не признаваясь в этом до конца даже самой себе. Женщина старалась не думать о том, как они теперь будут общаться и как ей себя вести, потому что понимала, что ничем хорошим эти раздумья не закончатся. Точнее, вероятнее всего, они просто ничем не закончились бы, потому что мысли в очередной раз зашли бы в тупик.  Маргарита прекрасно понимала, что к текущему моменту со стороны (в особенности с его стороны) ее действия были похожи на нечто среднее между поведением человека с биполярным расстройством и поступками пятилетнего ребенка: сначала она сбежала от разговора у Дворца спорта, а потом стояла, как ни в чем не бывало, готовила завтрак у него на кухне… К тому же, ровно после того, как положила трубку, Власова осознала, что, даже когда она сама пригласила его к себе в квартиру, чтобы он встретился с дочкой в первый раз, там она могла хотя бы уйти в другую комнату, сделать вид, что занята своими делами. А куда, позвольте, можно будет уйти на прогулке?  Рука потянулась к телефону, чтобы снова набрать номер и все отменить, но тут же усилием воли остановила себя. Ну что она скажет? Секунду назад все было согласовано, а теперь резко что-то изменилось? Он сразу опять все поймет, и она снова будет выглядеть слабой! Этого никак нельзя было допустить.  Проблема была в том, что если при первой встрече Власова думала, что не знает, что чувствует и что с этим делать, то теперь оказалось, что тогда все еще было более-менее понятно. Просто Маргарита не могла разобраться, что из горечи, обиды, злости и неприязни преобладало, и как, исходя из этого, лучше было выстраивать свое поведение, чтобы он и близко не смел к ней приближаться, кроме моментов общения с дочерью. А вот теперь, когда ей открылась вся правда, которую она даже в мыслях не могла себе представить до этого, в душе точно царил абсолютный эмоциональный хаос. И женщина даже не пыталась определить, какие же именно эмоции в нем переплетены, казалось, что все до единой, существующие в этой вселенной.  Но Рита все же понимала, что как-то выстраивать общение и взаимодействовать все равно придется, не эта прогулка, — так следующая все равно когда-то случится, не все же время он будет встречаться с дочкой у нее в детской. Поэтому единственное, что ей оставалось, — взять себя в руки, «надеть» непроницаемое выражение лица и, внутренне зажмурившись, плыть по течению и действовать по ситуации.  Степа, конечно же, тоже был в абсолютном смятении. Он тоже не знал, что ему делать и как себя вести. Но больше всего его, как это и бывало обычно, пугало то, что он не знает, что будет делать и как будет себя вести Власова. Сколько бы разнообразных вариантов развития событий мужчина ни проигрывал у себя в голове, она наверняка сделала и сказала бы что-то, на что фантазии во время «подготовки» ему бы просто не хватило. С ней никогда нельзя было ни к чему подготовиться! Но может, от того и тянуло к ней всегда все сильнее и сильнее?…

***

К парку недалеко от ее дома Данилов подъехал с большим запасом по времени, поэтому к моменту их появления успел изучить уже, кажется, все рисунки, «выстроенные» из цветов на обрамляющих вход клумбах.  — Папа! — послышалось издалека звонким голосом.  Мужчина обернулся и в очередной раз поймал себя на мысли о том, что это все кажется сном, и он никогда не привыкнет, что его снова кто-то так называет, и никогда этим не наслушается. Поймав подлетевшую к нему девочку и подняв ее над собой, он покружил ее в воздухе и оставил сидеть у себя на руках.  — Привет, стрекоза! — в шутку сказал Данилов.  — Я не стйекоза! — недовольно нахмурила бровки Маруся.  — Правда? А разве вот этот ‘стих’, «попрыгунья-стрекоза…», не про тебя написали? Ты же как раз все время прыгаешь?  — Я такого не знаю сти́ха, — уверенно парировала девочка. — Зато я забйала у Глеба Койжика, и взяла его тебе показать!  К этому моменту к ним уже подошла Рита, как можно более спокойно и сдержанно поздоровалась с ним и отдала ребенку игрушку.  Какое-то время они еще рассматривали Коржика, и Степа восхищался тем, какой тот стал красивый и как похорошел, а потом двинулись вглубь парка. Он часто поглядывал на Власову, пытаясь понять, о чем она думает, готова ли поговорить, но женщина держалась на расстоянии, и по ее непроницаемому выражению лица, как всегда, ничего не было понятно. Да и Маруся все время куда-то его тянула, поэтому он оставил на время попытки разгадать, что же творится в ее душе, а самое главное, в голове, и полностью погрузился в препровождение времени с дочерью.  Честно говоря, он, наверное, никогда и представить не мог, что вновь когда-то сможет быть так счастлив от того, что кто-то дарит ему одуванчик или нетерпеливым голосом говорит: «Пап, мойоженное!», указывая пальчиком куда-то вдаль, с абсолютно понятным намерением получить желаемое в течение ближайшей минуты. Или, заливисто смеясь, кричит: «Еще, еще!», — прося таким образом посильнее раскачивать качели. А потом засыпает прямо у него на руках, не дойдя от парковки до дома каких-то пару минут.  Власовы пришли к парку пешком, а Данилов был на машине. Поэтому, когда стало очевидно, что прогулка слегка затянулась, а малышка уже устала, он предложил отвезти их до дома. Отказываться было бы глупо: тащить канючащего ребенка на себе — весьма сомнительное удовольствие, тем более, когда можно спокойно доехать на машине меньше, чем за 10 минут. Поэтому Рита согласилась, хотя было видно, как она напряглась, садясь в автомобиль, несмотря на то, что за время прогулки, казалось, ее настороженность немного спала.  Теперь же, когда девочка уснула прямо у него на руках, стало очевидным, что придется снова пустить его домой, а не прощаться у подъезда, как она и планировала. И Данилову, разумеется, это было только на руку.  Когда они поднялись в квартиру, девочка ожидаемо проснулась, потому что, как бы взрослые ни старались, передать ее из рук в руки, не потревожив чуткий детский сон, не получилось.  Женщина уже сказала Марусе, чтобы та прощалась с отцом, потому что сейчас они пойдут умываться и спать, когда услышала неуверенное:  — Рит, а можно я ее уложу? Ну…хотя бы попробую?…  Маргарита опешила и даже растерялась. Не столько от того, что этот вариант предполагал еще более длительное его пребывание в квартире, сколько от того, что он сам изъявил такое желание. Она видела, что Данилов тянется к дочке, искренне радуется совместно проведенному времени, но чтобы он сам захотел принять участие в таком ответственном и порой нелегком деле, как укладывание ребенка спать, тем более в ночь, — такого Власова не предполагала. Внутри боролись противоречивые чувства: с одной стороны, хотелось, чтобы он побыстрее ушел, и риск остаться наедине сразу бы испарился, с другой — было очень интересно за этим понаблюдать. В конце концов любопытство, в купе со способным растопить даже самое железное сердце: «Мамочкаа, ну можно?», — взяло верх, и женщина со снисхождением на лице и некоторым вызовом в голосе сказала:  — Ну попробуй.  Конечно, заснула малышка не сразу. Ей нужно было обязательно продемонстрировать новую игрушку, которую она привезла от бабушки, и провести дефиле в новой модной пижаме. Затем они еще немного поболтали, обсудили счастливое возвращение Коржика и сегодняшнюю прогулку.  — А по выходным мы ходим в большой пайк, — сказала вдруг девочка. — Там еще интееснее.  — А что там такого интересного? — спросил мужчина.  — Мы там на мостике всегда гуляем и уточек коймим. Там мостик такой кйасивый, большой. Мама говойит, что это наш мостик.  И Степа, как это уже нередко случалось во время рассказов малышки, снова замер. Он поклясться кому угодно был готов, что точно знает, где находится этот «мостик»! И от очередного осознания, что, помимо Коржика, его фотографии в рамке в спальне, Рита познакомила их дочь еще и с ИХ местом, мурашки табунами забегали по коже. Она никогда его не забывала. Он это точно знал и убеждался теперь в этом с каждым разом все больше и больше.  Малышка тем временем постепенно затихла, устроилась поудобнее, обхватила ладошкой его большой палец левой руки, и почти мгновенно заснула. Степа подождал еще несколько минут, удостоверился, что ребенок спит достаточно крепко, погладил дочь по головке, аккуратно освободил руку, поправил одеяльце и вышел из детской.  Увидев тонкую полоску света из-под закрытой двери спальни, Данилов сразу сник, понимая, что таким образом Власова прозрачно намекает, что сама уже ложится спать и даже провожать его не собирается.  Понуро плетясь по коридору в сторону выхода из квартиры, он вдруг обнаружил ее в гостиной. Женщина сидела в полутьме, взгляд ее был устремлен вдаль. Она была погружена в свои мысли и, казалось, ничего вокруг не замечала. Степа же, уверенный до этого момента, что она не собирается входить из своей комнаты, и никакого разговора ему не видать, был настолько удивлен ее здесь увидеть, что уставился на нее и продолжал смотреть, не мигая.  Маргарита повернулась и с еле заметной ухмылкой спросила:  — Ну как успехи?  Данилов сначала даже не понял, о чем это она. Потом вдруг вспомнил, что Власова была настроена довольно скептически, отправляя его попробовать уложить дочь. Мысли сразу переключились на события и разговоры, происходившие в детской.  — Заснула, — гордо и очень трепетно ответил мужчина, проходя в гостиную.  Рита вскинула брови, и на ее лице отобразилось одновременно удивление с долей уважения.  — Она… она такая! — мужчина даже не мог подобрать слов, чтобы описать все ощущения, которые испытывал от общения с дочерью и от осознания того, что она вообще у него есть. — Схватила меня за палец и сразу заснула!  Данилов расплылся в улыбке. А Маргарите в этот момент показалось, что она увидела, как в его глазах блеснули слезы. В памяти мгновенно возникла картинка из вчерашнего вечера: Степа, успокоившийся и заснувший сразу, как только взял ее за руку.  Она отвела взгляд, не давая себе расчувствоваться, и продолжила смотреть в окно. Данилов все также стоял посередине комнаты и рассматривал ее профиль. Тишина затягивалась, но, пожалуй, впервые не напрягала.  — Спрашивай, — неожиданно прервала молчание Рита, повернувшись к нему.  — Что? — опешил Степан. Он не знал, как самому начать разговор, но и к тому, что его начнет она, тоже был не готов.  — Все, — коротко ответила женщина.  — Правда? Ты серьезно? — после довольно долгой паузы спросил он, не веря, что Власова не просто не убегает, а сама показывает, что готова к разговору.  — Ну ты же хотел поговорить. Наверняка и у тебя есть вопросы. Пользуйся тем, что я сегодня добрая, Данилов! — с ухмылкой ответила Рита.  Мужчина аккуратно сел на противоположную сторону дивана, чтобы не нарушать ее личное пространство. Он понимал, что она и так чувствует себя очень уязвимо, и ему было важно не давить на нее еще больше. Мысли путались в голове, Данилов не знал, с чего начать, настолько много вопросов роилось сейчас в голове. Он глубоко вздохнул, окинул комнату взглядом и только теперь увидел на небольшом журнальном столике вазу с охапкой бело-золотистых ромашек. Рядом, в вазочке поменьше, красовались Марусины розочки. «Не выбросила!» — возликовал в этот момент внутренний голос. Мужчина лишь тепло улыбнулся, в душе сразу тоже стало чуточку теплее и как будто немного спокойнее. — Как ты жила все это время? — задал первый вопрос Степа.  — Ооо, сразу с самого больного решил начать? — усмехнулась Власова и посмотрела ему в лицо. Мужчину покоробило то, с какой прямотой она говорила, как коротко и емко описала свое состояние на протяжении всех этих лет. Он стушевался под ее взглядом.  — Петрович сказал, что они ничего тебе не говорили до последнего. Но я этого не знал, правда! Я был уверен, что вся информация о том, где мы и что делаем, передается командованием в нужные структуры, и нашим в том числе. Я все это время думал, что все все знают, и ты тоже…  — К сожалению, это было не так. Я ничего не знала. Для меня ты просто вдруг неожиданно пропал с радаров. Я сначала думала, что что-то случилось, бегала везде, трясла всех, чтобы что-то делали, но ничего не менялось. А там, оказывается, все это время без меня целая спасательная операция международного масштаба происходила. Ну а потом я уже стала думать, что ты просто встретил кого-то, может, судьбу свою, и вот так вот решил начать жизнь с чистого листа…Было тяжело. Долго было тяжело. И с ребенком одной, и в целом от всей этой ситуации. Но ко всему привыкаешь, адаптируешься. А Николай Петрович с Рогозиной и наши все, кто знал и не говорил… Мне сложно их понять, но я не знаю, как сама поступила бы на их месте. Круглов говорит, что они меня и Маруську оберегали таким образом. Хочется в это верить… — Моя судьба — это ты! — уверенно и громче необходимого произнес Степа, не обращая внимания на остальные фразы.  Рита неопределенно повела плечом и ничего не ответила. Повисло молчание.  — Расскажи, как ты узнала про Маруську? Какая она была, когда родилась? И почему ты мне не сказала, мы ведь еще общались тогда? Я ведь правильно понял, что ты была беременна, уже даже когда я только уезжал в командировку? И…как ты вообще решилась? Мы же не раз обсуждали эту тему, и твоя позиция, учитывая все истории прошлого, была однозначна… — А можно не так много вопросов за один раз? — попыталась пошутить женщина, но встретила в его глазах лишь серьезность и некий страх.  Она глубоко вздохнула:  — Хорошо, я расскажу. Но хочу тебя сразу предупредить, что это будет рассказ местами очень далекий от тех радужных историй, которыми принято делиться в интернете. Некоторые вещи, которые я буду говорить, тебе могут не понравиться.  Он кивнул, не очень понимая, что именно она имеет в виду, но осознавая при этом, что обстоятельства этих лет говорят сами за себя, и история эта явно будет не самой светлой и банальной.  — Узнала я абсолютно случайно, на самом деле. На задержку как-то сначала вообще не обратила внимания: с нашим графиком ни поспать толком, ни поесть, а там еще дело у нас было сложное, мы зашивались все. Еще чуть позже тоже не придала значения: сумасшедший ритм работы, дело, рискующее стать висяком, ты уехал — в общем, списала на стресс. А потом просто пошла к врачу, планово, и то про запись в последний момент вспомнила, и она меня огорошила новостью. Оказалось, что к моменту твоего отъезда я, действительно, уже была беременна почти месяц, но узнала об этом намного позже.  Рита замолчала на мгновение, чтобы перевести дыхание. Степа продолжал сидеть почти неподвижно, боясь спугнуть эту ее откровенность.  — То, что я сейчас скажу, очень тебе не понравится, — еще раз предупредила Власова. — Как ты и сказал, мы много раз обсуждали тему детей, и для меня она была закрыта. И на момент, когда я узнала, я продолжала придерживаться этой позиции. Но…узнала я в 13 недель. Было уже слишком поздно.  Данилова передернуло. Он видел, как тяжело дается ей эта часть рассказа, видел боль в ее глазах. При этом ему самому было больно и страшно: за нее и ее состояние, и от того, что он прекрасно понимал, что она имела в виду последней фразой.  — Я даже пыталась искать какие-то клиники, где могли бы закрыть глаза на довольно большой срок, и все в таком духе…но не нашла. К счастью. Когда я поняла, что…это…мне сделать уже не удастся, я решила взять паузу. Мне нужно было подумать, что делать. И вот, когда я уже решила, что надо в любом случае рассказать все тебе, ты пропал. Видимо, вас тогда уже перебросили на Восток. Время шло, новостей от тебя не было никаких, я ничего не понимала и ничего не предпринимала. Но когда я поняла, что, вероятнее всего, с ребенком буду одна и решение принимать только мне, я… Она замялась, будто не желая дальше загонять себя в тупик.  — Сейчас я скажу еще более ужасную вещь, но я тебя предупреждала, — с дрожью в голосе сказала Рита. — Так вот, когда я поняла, что принимать решение только мне, я начала задумываться о том, чтобы…ну… как-то другую семью подыскать или…  — Или просто не забирать ребенка? — ошеломленно предположил Степан, закончив никак не дающуюся ей фразу за нее.  Рита, совсем уже понурая, только кивнула низко опущенной головой в ответ. Она резко отвернулась, как будто чтобы просто перевести дыхание и переключить взгляд на что-то другое, но он успел заметить мокрые дорожки на ее щеках. Мужчина аккуратно протянул к ней руку и осторожно сжал ладонью запястье. Маргарита порывисто вздохнула, попыталась унять дрожь в руках и голосе, мотнула головой, будто сбрасывая навалившуюся тяжесть, и наконец продолжила:  — Все оставшееся время я так и катала сама себя на этих эмоциональных качелях: то думала о том, что нельзя привязываться к ребенку, потому что я не буду его забирать, то считала, что это самое лучшее время, и что, может, это еще один мой шанс, и все такое. Мне самой от этого было тошно, но я даже в день родов готовила себя к тому, что нужно будет ее оставить. Хотя так до конца и не понимала, какое же решение я все-таки приняла.  Она перевела на него полный грусти и боли взгляд, несколько секунд будто изучала выражение лица, считывала его эмоции, а затем с тенью обиды произнесла:  — Не смотри на меня так. Я понимаю, что ты меня осуждаешь. Но я была в отчаянии, Степа! Кто бы мне сказал, что я когда-то буду о таком думать, я бы покрутила пальцем у виска! Но…Я и так очень болезненно относилась к теме детей, а тут еще тебя нет, абсолютная неизвестность… Я не хотела, чтобы еще один ребенок страдал от того, что его мать — я! Я пыталась убедить себя, что даже в доме малютки малышке будет лучше и безопаснее, чем со мной. Так у нее мог бы быть шанс найти нормальную, полноценную, адекватную семью!  Женщина почти перешла на крик, поэтому ей снова нужно было остановиться для передышки. Она тяжело дышала, все также пытаясь унять дрожь в теле. Данилов молча встал, налил воды в стакан и принес ей. Рита сделала несколько глотков и обхватила стеклянную емкость с такой силой, что было видно, как побелели костяшки пальцев. В какой-то момент мужчина даже испугался, что стекло сейчас не выдержит и лопнет прямо у нее в руках. — Я сама сейчас тоже себя очень осуждаю. И все время с ее рождения осуждала. Не смогу за это себя простить, наверное, никогда. Как я услышала где-то: «Но никто не сможет возненавидеть меня сильнее, чем я сам».  — «Я свой главный судья! Я свой первый палач!» — у Светланы Кривцовой есть такие строки, — Степа и сам не знал, зачем решил это сказать: то ли чтобы поддержать, то ли чтобы переключить внимание с ее собственной речи на чужую.  — Да-да, все именно так. Я не знаю, как перед ней искупить это, но я каждый день прошу у нее прощения за то, что даже смела так думать. — Мне кажется, ты уже все искупила своей любовью к ней. Она счастлива, что ее мама — ты, Рит… — слова сами сорвались с губ, он ничего даже не обдумывал: все на самом деле, по его ощущениям, было именно так. Женщина прикрыла глаза, чтобы одновременно выразить благодарность и сдержать новый поток слез, вызванный дрогнувшим от последних слов сердцем. Он снова сжал ладонь на ее запястье в знак поддержки. Что сейчас еще говорить и как поддержать иначе, он не знал.  Какое-то время они так и сидели молча.  — Но почему в итоге ты не сделала то, о чем думала? — Данилов пытался всячески избегать конкретных болезненно бьющих по нервам и душе формулировок. — Ты же сказала, что до самых родов не могла принять четкое решение? А потом что-то произошло?  — А потом…— она встала и подошла к окну, снова устремив взгляд вдаль, как будто это придавало ей сил.  Степа молча проследил за ней глазами и подался вперед, чтобы лучше ее видеть.  — А потом мне принесли человека с твоим лицом, — произнесла неожиданно Рита, и на лице ее появилась теплая полуулыбка. — Она была просто как две капли воды похожа на твои детские фотографии, которые ты как-то показывал. И я поняла тогда, что не смогу уйти без нее. А еще, что таким образом теперь снова смогу быть не одна, и что хотя бы частичка тебя всегда будет со мной.  На последних словах она опять опустила голову, смахивая вновь накатившие слезы, а Степа не выдержал собственных эмоций и буквально подлетел к ней. Ему нестерпимо хотелось сгрести ее в охапку, закрыть собою от всего мира и больше никогда не позволять плакать и даже расстраиваться. Он прекрасно понимал, насколько открыта она была сейчас перед ним, насколько искренна и уязвима. Пожалуй, впервые в жизни — настолько. Мужчина также прекрасно осознавал, как тяжело ей было все это время, и как тяжело дались все эти откровения сейчас. От этого еще больше хотелось обнять, защитить, но Данилов боялся сделать даже лишний шаг, чтобы не спугнуть.  — И я ни разу за все это время не пожалела. Ни единого раза! Я безумно ее люблю и стараюсь сделать все, чтобы она была счастлива. Она замечательная, она самое лучшее и, при этом, наверное, единственное хорошее вообще, что случилось со мной за это время! — продолжила Власова. — Хотя нет, вру. Еще мы с Глебом за этот период очень сблизились. Он очень меня поддерживал, а потом и с Маруськой много помогал, да и сейчас помогает. Он в ней души не чает, как, собственно, и все, кто ее видит. У них там уже какие-то свои секреты… Степа тепло улыбнулся и поймал такую же улыбку на ее лице. Ему снова хоть немного согрело душу осознание того, что у Глеба с Ритой все хорошо, и что в его лице у них с Марусей все это время был защитник и помощник.  — А детство… так в двух словах и не расскажешь. Да все, наверное, как у всех: бессонные ночи, первые зубы, первые слова, первые шаги, первые падения и шишки… Из самого яркого — это когда она стащила со стола кусок колбасы и решила проглотить, не жуя. Никогда бы не подумала, что придется применять метод Геймлиха на собственном ребенке… — усмехнулась женщина. — А, ну и еще как всем куклам своими безопасными ножницами поотрезала волосы и изрезала все платья. Кстати, платья она терпеть не может, а когда ты пришел в субботу в первый раз, сама попросила надеть!  — Настоящая девочка, — тепло произнес Данилов, и женщина усмехнулась в ответ. Они еще какое-то время простояли молча, просто смотря в окно, на расстоянии вытянутой руки друг от друга.  — Рит, — мужчина осторожно взял ее за руку, — прости меня, пожалуйста.  — За что?  — Я понимаю, что бóльшую часть этих страданий и переживаний ты перенесла из-за меня, точнее из-за моего «исчезновения» и отсутствия. Из-за этого и все эти ужасные и тяжелые мысли. Ты осталась одна со всем этим, должна была сама принимать все решения, сама все это тянуть. Если бы я только знал, что ты ничего не знаешь… Если бы я только знал, что ты здесь одна, ждёшь нашего ребенка, страдаешь от неизвестности… Да плевал бы я с высокой колокольни на самый высший приказ! Сбежал бы оттуда как-нибудь! — Ага, чтобы тебе потом за дезертирство дали от пяти до пятнадцати? — хмыкнула Рита. — Конечно, тяжело было одной, но спасибо Глебу и маме, они очень много помогали, и морально, и физически. И нашим всем, кстати. Они у меня почти все в нянек превратились. Маруська у нас уже как дочь полка: всех знает, всех любит. А ей в ФЭС всегда радуются уж точно гораздо больше, чем мне!  — Ей невозможно не очароваться! — произнес Степа, чуть сильнее сжимая ее ладонь. — Я не знаю, как тебя благодарить за то, что решилась ее сохранить и пройти снова через все это, еще и опять совсем одна… Поэтому просто — спасибо тебе за нее. Огромное. Такая классная девчонка получилась! Я о такой и мечтать не мог! Хотя почему-то всегда представлял себя именно папой дочки… — Ну, Данилов, чего мне-то только «спасибо», ты так-то тоже участие принимал, — ухмыльнулась Власова в очередной попытке разрядить обстановку и перестать ощущать это нарастающее волнение и напряжение от его присутствия так близко и от того, как прожигало кожу запястья прикосновение его пальцев. Они снова замолчали. Степе даже показалось, что в какой-то момент Рита выдохнула и немного расслабилась. И тогда оба поймали себя на мысли, что тишина эта перестала быть гнетущей, в ней появилась какая-то легкость, иногда даже правильность.  — На самом деле, я много думала после того, как Николай Петрович мне все рассказал… Я действительно была очень обижена на тебя, на всю эту непонятную ситуацию. Мне было очень тяжело, но, в реальности-то, все оказалось совсем по-другому. И обижалась я по сути на какую-то, как оказалось, придуманную, несуществующую историю. Получается, что боли много, страданий много у обоих, а по факту никто не виноват в том, что произошло и к чему привело сейчас. Поэтому тебе не за что просить прощения. Судьба все решила за нас.  Он вновь был поражен тем, как открыта и откровенна она сейчас с ним. Насколько прямо говорит о своих душевных терзаниях и чувствах. Это было совсем не похоже на ту Риту Власову, которую он знал четыре года назад. Та женщина не открыла бы и доли своих переживаний ни за что, ни под какими предлогами. Видимо, это время ее очень изменило. И от этого она стала только еще прекраснее и притягательнее!  — Рит, — снова проговорил Степа дрожащим от волнения голосом. Женщина повернулась к нему. Он все еще держал ее за руку, и ему казалось, что она тоже сейчас дрожит от волнения, как и он сам. — Я не знаю, могу ли я просить тебя о таком, но…  Данилов сократил расстояние и приблизился к ней почти вплотную:  — Я по-прежнему люблю тебя. Хотя сейчас мне кажется, что даже еще сильнее! Никаких других у меня не было, никаких «судеб» я не встречал! Потому что, как я и говорил, моя судьба — это ты. Дай мне, пожалуйста, еще один шанс…Разреши мне быть рядом… Степа осторожно обхватил руками ее лицо, бережно притянул к себе и накрыл ее губы поцелуем. Очень коротким, легким, при этом самым нежным и трепетным, на который он только был способен. Огромным усилием воли он отстранился и убрал руки ровно через мгновение, чтобы показать, что не хочет давить на нее, чтобы она сама приняла решение.  Мужчина видел, как подрагивают ее зрачки, чувствовал, как затаилось дыхание. Мгновения ее молчания длились целую вечность. И когда он уже хотел сделать шаг назад, чтобы дать ей еще больше свободы в принятии решения, она вдруг сама притянула его к себе и увлекла в новый поцелуй. На этот раз уже куда более глубокий, страстный и долгий.  Они целовались как сумасшедшие подростки, как в первый и в последний раз, жадно, заново изучая уже знакомые и родные губы, притягивая друг друга все ближе и ближе, вжимаясь один в другого. Никто не хотел отпускать и отступать, поэтому они лишь изредка и кратко отрывались друг от друга, когда воздух в легких заканчивался, делали вдох и снова приникали друг к другу. Как к источнику живительной влаги, как к оазису посреди пустыни.  Откуда-то из проезжающей под окнами машины вдруг послышались такие важные и такие своевременные сейчас слова:

«Посидим, помолчим,

Все само пройдет,

И растает гнев, и печаль уйдет.

Посидим, помолчим,

Не нужны слова.

Виноваты мы, а любовь права…». 

И их любовь, действительно, была права. Права в том, что дала им новый шанс быть вместе. В том, что подарила им дочь, о которой каждый из них уже даже и не мечтал. В том, что напомнила, что они есть друг у друга, и вместе справятся с любыми проблемами, переживут любые невзгоды. И эту историю тоже смогут пережить и оставить в прошлом.  Впереди было еще много трудностей, им предстояло заново научиться быть друг с другом, вновь стать настоящей семьей, теперь уже в бóльшем составе, но это все было где-то потом. Сейчас же они просто наслаждались моментом и возможностью наконец ощущать рядом самого близкого и любимого человека, родную душу.  «Как же долго я этого ждал(а)! Как же сильно я люблю тебя!» — проносилось в этот момент в их стучащих в унисон сердцах.