shadows of the past

В тот день небо над Камино было цвета старого свинца — тяжёлое, низкое, готовое пролиться кислотой. Это должно было стать триумфом. Операция по освобождению Кацуки Бакуго из лап Лиги Злодеев — блестяще спланированная, молниеносная, с участием лучших героев страны. Они должны были вырвать его из самого сердца тьмы. И они это сделали. Почти. В суматохе боя, когда ветер взрывался от движения причуд, а воздух плавился от жара, Изуку Мидория, Деку, верный ученик Всемогущего, наследник «Одного За Всех», сделал то, что делал всегда. Он бросился спасать. Не просто выполнять миссию, а спасать — своего друга детства, свою противоположность, свой «образ победы». Он успел вытолкнуть Кацуки из траектории смертельной атаки Шигараки. Успел. А потом портал Курогири захлопнулся, отсекая их друг от друга. Бакуго упал в объятия про-героев, грязный, избитый, но живой. А Деку исчез. Растворился в фиолетовой дымке, даже не успев закричать. Поиски длились месяцы. Герои перевернули каждый камень, проверили каждую зацепку. Всемогущий поседел еще сильнее. Мать Изуку выплакала все глаза. И только один человек в этом мире отказывался верить, ненавидеть и надеяться одновременно. Кацуки Бакуго просто замолчал. Он получил свободу, но потерял того, кто всегда тянулся к нему, несмотря ни на что. Того, кого он сам годами отталкивал. Вина — липкая, ядовитая, незнакомая — поселилась в его груди, разъедая всё то пламя, которым он так гордился. Он не плакал. Он злился. Злился на Деку за то, что тот, идиот, снова полез спасать. Злился на себя, что не смог ничего сделать. Злился на весь мир, который потерял его след. Он стал героем. Лучшим в своем выпуске. Его имя гремело в сводках новостей, его рейтинг неумолимо полз вверх, занимая место в десятке лучших. Динамит, «Король Взрывов», про-герой с самым опасным характером и самым высоким процентом раскрытых дел. Но внутри у него зияла дыра, которую он не мог заполнить ни победами, ни славой. Потому что глубоко внутри он знал: Деку не мог погибнуть. Такой засранец, как Деку, не мог просто взять и исчезнуть. И это ожидание, это предчувствие, висело над ним дамокловым мечом, отравляя каждый новый день его идеальной геройской жизни. Три года спустя. Город Тосима утопал в неоновой рекламе и выхлопных газах. Вечерняя толпа, как муравьиная река, текла по тротуарам, равнодушная к витринам и друг к другу. Кацуки Бакуго ненавидел толпу. Слишком много людей, слишком много слабаков, слишком много шума. Он шел быстрым, резким шагом, разрывая людской поток плечом, не извиняясь и не оглядываясь. Форму он не носил — сегодня был его редкий выходной, который мать вырвала у него клещами. «Сходи куда-нибудь, Кацуки! Развейся! Ты как робот!» Он и был роботом. Герой-машина. Проснулся — патруль — схватка — отчет — сон. Иногда — короткие, яростные перепихоны с такими же героинями или фанатками, которые не требовали ничего, кроме его тела и его славы. Это не приносило облегчения. Это просто сбрасывало пар, как предохранительный клапан в перегретом котле. Он свернул в узкий переулок, срезая путь к станции. Здесь было тише. Пахло мочой и жареной лапшой из ближайшего киоска. Свет проникал сюда только с основного проспекта, вырезая из темноты мокрые пятна на асфальте. И тут он это почувствовал. Взгляд. Не просто любопытство прохожего. Не восхищение фаната, узнавшего знаменитость. Это было что-то тяжелое, вязкое, ощутимое физически, как удар током. Волоски на загривке встали дыбом. Инстинкты героя, отточенные годами, заорали об опасности. Бакуго замер. Его ладони инстинктивно вспотели, готовые в любой момент рвануть. Он медленно, очень медленно, повернул голову вглубь переулка. Там, в темноте, где свет фонарей уже не мог бороться с мраком, стояла фигура. Худощавая, но жилистая. Одет во всё чёрное — не в броскую форму злодея, а в простую, тактическую одежду, идеально сливающуюся с тенями. Капюшон низко надвинут на лицо, скрывая глаза. Но Бакуго не нужно было их видеть. Он знал этот силуэт. Знал линию этих плеч, эту сутулость, которая годами бесила его в школьном коридоре. Сердце пропустило удар, а потом заработало в три раза быстрее, разнося по венам адреналин. — Деку... — выдохнул он. Это был не вопрос. Это было утверждение, вырванное из самого нутра. Фигура не шелохнулась. Тишина длилась вечность. А затем из-под капюшона донесся звук. Тихий, гортанный, вибрирующий. Это не был смех. Это было нечто более жуткое. Звук узнавания, голода. — Каччан, — голос был его. Тембр был его. Но в нем не было ни капли той теплоты, того щенячьего восхищения, что раньше. Голос звучал низко, хрипло и резал слух металлической ноткой. — Какой ты стал... большой. Знаменитый. — Фигура сделала шаг вперед, и свет упал на подбородок, на бледную кожу, на шрам, которого раньше не было. — Я смотрел все твои бои. Все до одного. Бакуго развернулся к нему полностью, занимая боевую стойку. Эмоции захлестывали его ядовитой волной: облегчение от того, что Деку жив, ярость от того, что он стоит здесь, в этом переулке, выглядя как ходячая смерть, и страх. Страх, который Бакуго никогда не испытывал в бою, но который сейчас ледяными пальцами сжимал его позвоночник. — Где тебя носило, придурок?! — зарычал он, и его голос эхом разнесся по переулку. — Три года! Три гребаных года все считали тебя трупом! Твоя мать... — Ах, мама, — перебил его Деку, и в его голосе мелькнула тень прежней боли, но она тут же исчезла, сменившись пустотой. — Я навещаю её. Иногда. Она не знает. Так лучше. Она бы не поняла. — Чего бы она не поняла? — Бакуго сделал шаг к нему. — Что ты жив? Что ты шляешься по помойкам, вместо того чтобы вернуться?! — Вернуться? — Деку вдруг рассмеялся. Звук был резким, каркающим, он резал слух. — Вернуться к кому? К героям, которые искали меня ровно две недели, а потом списали в список погибших, как ненужную вещь? К Всемогущему, который передал свой долг другому? К тебе? Последние два слова он выплюнул с такой интонацией, от которой у Бакуго по коже побежали мурашки. Это был не упрек. Это была ласка. Грязная, опасная ласка. — Я никуда и не уходил, Каччан, — продолжил Деку, делая еще один шаг. Теперь свет падал на его лицо. Бакуго увидел зеленые волосы, ставшие длиннее и неопрятнее, глубокие тени под глазами... и сами глаза. Зрачки Изуку Мидории, некогда огромные, сияющие, полные надежды, сузились до точек. Но самое страшное было не в этом. Вокруг зрачков, в радужке, горел тонкий, пульсирующий красный ободок. Словно кто-то капнул ядом в изумрудную зелень . — Я всегда был рядом. Смотрел. Ждал. — Ждал чего? — рыкнул Бакуго, чувствуя, как его собственная причуда начинает пульсировать в такт бешено колотящемуся сердцу. Изуку улыбнулся. Улыбка была прекрасна и чудовищна одновременно. Она озарила его лицо тем самым светом, который когда-то заставлял Бакуго отворачиваться, но теперь в ней сквозила такая голодная, собственническая нежность, что становилось душно. — Того момента, когда ты останешься один. — Он сделал еще шаг. Между ними оставалось не больше трех метров. — Без команды. Без поддержки. Без своей дурацкой веры в справедливость. Просто ты. И я. Бакуго рванул первым. Инстинкты взяли верх над растерянностью. Он выбросил руку вперед, готовя небольшой, контролируемый взрыв — не убить, а оглушить, схватить, заставить объяснить всё, черт возьми! Но Деку исчез. Не телепортация, как у Курогири. Просто невероятная, рваная скорость, подкрепленная силой «Одного За Всех». Бакуго знал эти всполохи зеленых молний, как свои пять пальцев. Но теперь они были не зелеными. Они были черными, с багровыми прожилками. Прежде чем Бакуго успел развернуться, холодная сталь прикоснулась к его сонной артерии. А горячее, часто дышащее тело прижалось к его спине. Губы Деку оказались у самого уха, обжигая дыханием. — Не торопись, Каччан, — прошептал он. В голосе не было злобы. Только бесконечная, пугающая нежность. — Мы так долго не виделись. А я столько хочу тебе рассказать. Столько показать. — Его свободная рука скользнула по плечу Бакуго, сжимая ткань куртки. — Ты даже не представляешь, как часто я представлял этот момент. Твое сердце. Оно бьется так быстро. Так громко. Это... из-за меня? — Какого хрена, Деку?! — прошипел Бакуго, застыв. Он мог рвануть, рискнуть получить по горлу, но что-то в голосе Изуку удерживало его на месте. Не страх смерти. Страх того, что он увидит в этих красно-зеленых глазах, если обернется. — Ты стал гребанным психом? В Лигу вступил? — В Лигу? — Изуку хмыкнул ему прямо в ухо, и Бакуго дернулся от щекотки и абсурдности ситуации. — Лига — это просто инструмент. Средство. Шигараки думает, что я его правая рука. Алчный глупец. — В его голосе скользнуло презрение. — Мне плевать на его революцию, плевать на общество. Мне нужен... — он сделал паузу, и его хватка на плече Бакуго стала почти болезненной. — Мне нужен только ты. Бакуго резко дернулся, уходя от лезвия, и развернулся лицом к нему. Они стояли так близко, что он чувствовал исходящий от Деку запах — озона, старой крови и чего-то сладковатого, дурманящего. Вблизи красный ободок в глазах Деку пульсировал, как живой, затягивая в себя. — Ты больной ублюдок, — выдохнул Бакуго, глядя в эти глаза. Он искал в них хоть что-то от того заикающегося мальчишки, который вечно таскался за ним. И не находил. — Я? — Деку склонил голову набок, и его улыбка стала шире. — Это ты сделал меня таким, Каччан. Все эти годы. Твои взгляды. Твои слова. Твоя сила. Ты единственный, кто всегда был реален. Остальные — просто тени. — Он поднял руку и, не обращая внимания на то, как напрягся Бакуго, провел костяшками пальцев по его щеке. Жест был невероятно нежным, почти любовным, но от него веяло могильным холодом. — Ты всегда был моим. С самого детства. Ты просто не знал об этом. А теперь... теперь я пришел забрать то, что мое. Бакуго перехватил его запястье стальной хваткой, сжимая так, что кости захрустели бы у обычного человека. — Я ничей, — прорычал он. — И ты, Деку, если ты еще помнишь свое имя, ответишь за всё. За нападения. За убийства. Я лично засуну тебя в самую глубокую клетку, какую только смогу найти. Деку даже не поморщился от боли. Наоборот, его глаза вспыхнули ярче, а на губах расцвела совершенно безумная, счастливая улыбка. — Да, — выдохнул он. — Да, Каччан. Именно так. Сражайся. Злись. Не отпускай меня. — Он подался вперед, и их лбы почти соприкоснулись. — Потому что каждый раз, когда ты будешь выходить на патруль, я буду рядом. Каждую ночь, когда ты будешь ложиться в свою пустую постель, я буду смотреть на тебя из темноты. Я буду трогать тебя. Я буду дышать твоим воздухом. Ты будешь искать меня в каждой тени, в каждом переулке, в каждом лице в толпе. И ты никогда, — его голос упал до интимного шепота, — никогда больше не будешь один. Он резко выдернул руку из хватки Бакуго и одним плавным, текучим движением отпрыгнул назад, в темноту. — Увидимся, Каччан. Очень скоро. — Стоять! — Бакуго рванул за ним, активируя взрывы, но переулок был пуст. Только ветер гонял обрывки газет по асфальту. Деку исчез, словно его и не было. Только запах озона и сладковатой гнили висел в воздухе, да на щеке всё еще горело место, где его касались холодные пальцы. Бакуго стоял, тяжело дыша, в центре пустого переулка. Его трясло. От ярости. От непонимания. И от чего-то еще, чему он отказывался давать имя. Он провел ладонью по лицу, стирая призрачное прикосновение, и выругался. Долго, грязно, смачно. Призрак вернулся. И призрак этот смотрел только на него. В последующие дни Бакуго превратился в одержимого. Он спал урывками, по два-три часа, и всё свободное от патрулей время проводил в архивах, перебирая дела, связанные с Лигой Злодеев. Он не сказал никому о встрече. Ни Киришиме, ни Айзаве, ни тем более следователям. Это было его личное. Его добыча. Его... Деку. Мысль об этом бесила его до скрежета зубов. «Его» Деку. Деку, который теперь носил красные глаза и говорил такие вещи, от которых кровь стыла в жилах. Но Деку был прав в одном: Бакуго теперь видел его везде. В отражении витрин, в тени под мостом, в мелькнувшем за углом силуэте. Он вздрагивал от каждого шороха, и это бесило его еще больше. Тем временем Изуку Мидория, известный в Лиге под оперативным псевдонимом «Данзай» (Сломанный), сидел на корточках на крыше заброшенного небоскреба в районе, контролируемом Лигой. Перед ним на дешевом планшете мелькали кадры городских камер наблюдения, которые он взломал месяцы назад. Десятки окон, сотни лиц. Но его интересовало только одно. Вот он. Качкан. Вышел из здания агентства. Злой, невыспавшийся. Даже через зернистое видео было видно, как он напряжен. Как его глаза шарят по толпе, выискивая угрозу. Изуку улыбнулся, обводя пальцем контур его фигуры на экране. — Скучаешь, — прошептал он, и в его голосе звучало непоколебимое знание. — Я знаю. Он отключил звук и просто смотрел, как Бакуго идет по улице, как разговаривает с напарником, как жестикулирует. Он собирал эти кадры, как сокровища. Он знал, как Каччан пьет утренний кофе (черный, без сахара), как поправляет перчатки перед боем, как хмурится, читая рапорты. Изуку знал о нем всё. Позади него послышались шаги. — Опять за старое, Данзай? — Тога Химико подошла ближе, жуя соломинку от сока. Ее желтые глаза с любопытством уставились на экран. — Это тот герой-взрывник? Милый. Но крови в нем маловато, мне такие не нравятся. Изуку не обернулся. Его улыбка погасла, сменившись ледяным спокойствием. — Не подходи, Тога, — его голос звучал ровно, но в нем чувствовалась вибрация стали. — Я не люблю, когда на него смотрят. Тога надула губки, но опыт предыдущих «разговоров» с тихим зелёным заставил её сделать шаг назад. Мидория в Лиге был загадкой. Он не участвовал в массовых беспорядках, не убивал ради удовольствия, как она. Но когда Шигараки приказывал ему убрать кого-то конкретного, Данзай делал это с пугающей эффективностью. А пару месяцев назад какой-то новичок попытался пошутить над его «геройским прошлым» и посмел коснуться плеча. Новичок до сих пор лечил переломы в пяти местах. Изуку тогда сказал всего одну фразу: «Не трогайте меня. Для этого есть только один человек». Сейчас он смотрел на экран с таким выражением, с каким религиозные фанатики смотрят на икону. Тога фыркнула и ушла. С этим типом было неинтересно. С этим типом было страшно. Изуку остался один на один со своим экраном и своей одержимостью. Он провел пальцем по губам, вспоминая ощущение от близости Бакуго в переулке. Его запах. Его жар. Его ярость, которая была такой вкусной, такой чистой. Он хотел попробовать её снова. Он хотел, чтобы эта ярость была направлена только на него. — Я придумал, как нам снова встретиться, Каччан, — прошептал он, глядя, как его любимое изображение скрывается в дверях полицейского участка. — На этот раз нас никто не прервет. Месяц спустя выпал первый снег. Он падал на город большими, пушистыми хлопьями, на время скрывая грязь и копоть улиц. Бакуго патрулировал торговый квартал в одиночку. Его напарник слег с гриппом, а Айзава, зная характер Бакуго, просто махнул рукой и отправил его одного, наказав не геройствовать в одиночку против толп злодеев. Бакуго плевать хотел на наказы. Он был зол, как тысяча демонов. Сны его превратились в кошмар: ему постоянно снились зеленые глаза с красными ободками, которые смотрели на него из темноты, и тихий голос, шепчущий его имя. И тут сработала сигналка. Ограбление ювелирного в двух кварталах отсюда. Бакуго рванул с места, взрывами разгоняя снежную крупу. Когда он влетел в разбитую витрину, грабители — трое мелких сошек с дурацкими причудами — даже не успели испугаться. Бакуго вырубил двоих за секунду, а третьего прижал к стене, сжимая горло. — Где остальные?! — рявкнул он, хотя знал, что остальных нет. Ему просто нужно было выпустить пар. — Н-нет никого, господин герой! — заверещал злодей. — Мы одни! Честно! Бакуго брезгливо отшвырнул его в сторону, и тот отключился, ударившись головой о прилавок. Тишина. Только вой сирены полиции где-то вдалеке. И вдруг — хруст снега за спиной. Бакуго развернулся мгновенно, ладони уже светились. На пороге разбитой витрины, в обрамлении падающего снега, стоял Изуку. На нем был длинный черный плащ, который делал его похожим на хищную птицу. Снежинки таяли в его зеленых волосах. Красный ободок в глазах горел ярче, чем в прошлый раз. — Привет, Каччан, — мягко сказал он. — У тебя кровь на скуле. Поранился? Бакуго вытер лицо тыльной стороной ладони — действительно, порез от осколка. Он не чувствовал боли. — Ты следил за мной, — это был не вопрос. — Всегда, — кивнул Изуку, входя в магазин. Его ботинки хрустели по битому стеклу. Полицейские сирены приближались, но он, казалось, не обращал на них внимания. Всё его внимание было приковано к Бакуго. — Я же говорил. Теперь всегда буду рядом. — Полиция будет здесь через три минуты, — прорычал Бакуго, принимая боевую стойку. — Ты в ловушке, Деку. — Нет, Каччан. Это ты в ловушке, — улыбнулся Изуку той самой пугающе-нежной улыбкой. — И ты пойдешь со мной. Он двинулся вперед, и Бакуго атаковал. Залп из мощной, но контролируемой взрывной волны должен был отбросить Деку назад, дав время скрутить его. Но Деку даже не пытался уклониться. Он просто впитал удар, используя «Один За Всех», чтобы погасить инерцию, и, не останавливаясь, шагнул сквозь дым и пламя прямо в объятия Бакуго. Прежде чем Кацуки успел среагировать, руки Изуку обвились вокруг него. Крепко. Собственнически. Он прижался лицом к его шее, вдыхая запах. — Так пахнет дом, — выдохнул он. Бакуго замер на секунду от шока. А потом ярость затопила всё. Он попытался высвободиться, ударить, но Деку держал его с силой, которую давали семь накопленных причуд. Он прижимал его к себе, не давая пошевелиться, и шептал на ухо, пока за окнами выли сирены: — Тш-ш-ш, Каччан, тихо. Я здесь. Я никуда тебя не отпущу. Ты так долго заставлял меня ждать. Я больше не могу без тебя. Слышишь? Не могу. Бакуго чувствовал, как часто и неровно бьется сердце Деку. Это было безумие. Чистое, концентрированное безумие, замешанное на годах подавленного восхищения, боли и одиночества. И в этом безумии было что-то настолько искреннее, что у Бакуго перехватило дыхание. — Отпусти, — прохрипел он, но его голос предательски дрогнул. — Нет, — прошептал Изуку, проводясь губами по его шее, почти касаясь, почти целуя. — Никогда. В этот момент в проем ворвались полицейские с подкреплением. Изуку вздохнул с сожалением. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза Бакуго. В его взгляде читалась бездна обожания и тоски. — В другой раз, Качкан, — сказал он. — Я приду за тобой, когда здесь не будет лишних глаз. Жди. Он исчез так же быстро, как и появился — рванул в пролом в стене, и мощный взрыв его причуды обрушил за ним остатки здания, отрезая путь погоне. Бакуго остался стоять посреди разгромленного магазина, тяжело дыша. Полицейские что-то кричали, спрашивали, не ранен ли он. Он не слышал. Он смотрел на пролом в стене, за которым тихо падал снег, и чувствовал, как на его шее всё еще горит место, которого касались губы безумца. Его трясло. Но впервые за долгое время, в глубине души, там, куда он боялся заглядывать, что-то отозвалось. Не страх. Не ненависть. А дикий, первобытный азарт. Следующие две недели Бакуго жил как на иголках. Он ждал. Он ненавидел себя за это ожидание, но каждую ночь, возвращаясь в пустую квартиру, ловил себя на том, что прислушивается к шорохам, вглядывается в темноту за окном. Деку сказал «жди». И он ждал. Как идиот. Как преданный пес. А Изуку ждал своего часа. Он знал маршруты Бакуго, его расписание, его привычки. Он знал, когда Киришима заступает с ним в пару, а когда Бакуго остается один. Он планировал это как военную операцию, с холодным умом стратега, которым всегда обладал, но который раньше использовал для спасения. Наконец, момент настал. Поздний вечер. Промышленный район, где Бакуго проводил финальную проверку после сообщения о подозрительной активности. Снегопад усилился, превращаясь в настоящую метель. Видимость была почти нулевая. Бакуго шел между ржавых контейнеров, и каждый его нерв был натянут до предела. Он знал, что сегодня что-то случится. Он чувствовал это. — Выходи! — крикнул он в белесую пелену. — Хватит прятаться, как трус! Тишина. Только вой ветра. А потом из снежной крупы прямо перед ним материализовалась фигура. Деку стоял так близко, что Бакуго видел каждую снежинку на его ресницах. Он был без плаща сегодня, в облегающем черном костюме, подчеркивающим каждое движение мышц. Его глаза горели в сумерках. — Я не трус, Качкан, — сказал он тихо. — Я просто ждал, когда ты позовешь. И ты позвал. — Я тебя звал? — Бакуго усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. — Сдохнуть тебя звал, придурок. — Нет, — Изуку покачал головой, приближаясь. Его движения были плавными, завораживающими. — Ты звал меня по ночам. Во сне. Я слышал. — Он остановился в полуметре, и Бакуго снова попал в плен этих красно-зеленых глаз. — Ты скучал по мне. Признайся. — Пошел ты... Длинные, сильные пальцы вдруг сомкнулись на затылке Бакуго, притягивая его ближе. Изуку смотрел на него с таким обожанием, что у Кацуки перехватило дыхание. — Ты даже не представляешь, что я чувствую, когда ты так на меня смотришь, — прошептал Изуку. — Когда злишься. Когда рычишь. Ты такой живой. Такой настоящий. Ты — единственное, что у меня есть. — Отпусти, — прошипел Бакуго, но рука на затылке держала крепко. — Нет. Хватит. Я слишком долго ждал, — в голосе Изуку появились стальные нотки. — Ты будешь моим, Каччан, хочешь ты этого или нет. Я не причиню тебе зла. Никогда. Но я больше не могу быть без тебя. Он потянул Бакуго на себя, и Бакуго, сам не зная почему, позволил. Может быть, из любопытства. Может быть, из-за того, что адреналин зашкаливал. А может быть, потому что в глубине души, в самом темном ее уголке, ему тоже надоело это бесконечное ожидание в пустой постели. Их губы встретились. Поцелуй был жестким, неумелым, отчаянным. Изуку целовал его так, словно пытался выпить душу, словно боялся, что Бакуго исчезнет, если он ослабит хватку. Вкус крови и снега. Бакуго на секунду замер, а потом — будь что будет — ответил. Он вцепился в плечи Деку, притягивая его еще ближе, и поцеловал в ответ с той же яростью, с которой делал всё в своей жизни. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Изуку смотрел на него сияющими, почти нормальными глазами — красный ободок потускнел, уступив место изумрудной зелени. На его щеках выступил румянец, и на одно безумное мгновение он показался Бакуго тем самым мальчишкой, который вечно таскался за ним в детстве. — Каччан... — выдохнул Изуку с такой нежностью, что у Кацуки защемило сердце. — Заткнись, — рыкнул Бакуго, но в его голосе не было злости. Только смущение и злость на себя за это смущение. — Ты... ты идиот. Полный. — Знаю, — улыбнулся Изуку. — Но я твой идиот. Бакуго хотел съязвить, хотел ударить, хотел убежать. Вместо этого он просто стоял в снегу, чувствуя, как чужие руки обнимают его, и понимая, что его мир только что перевернулся с ног на голову. В последующие недели Бакуго жил в состоянии перманентного раздрая. Изуку не пытался похитить его или утащить в логово Лиги. Вместо этого он просто... присутствовал. Он появлялся в самые неожиданные моменты. Мог ждать его у выхода из агентства, прячась в тени. Мог сидеть на крыше его дома, когда Бакуго возвращался с ночного патруля. Мог присылать сообщения с номеров, которые невозможно было отследить, с фотографиями самого Бакуго, сделанными издалека — как он пьет кофе, как разговаривает с коллегами, как спит на диване в гостиной (эта фотография выбесила его больше всего, потому что он не знал, когда Изуку успел ее сделать). Они встречались. Чаще всего в заброшенных местах, где их никто не мог увидеть. Изуку рассказывал ему о Лиге, о Шигараки, о планах, но всё это было фоном. Главным был сам Бакуго. Изуку смотрел на него, слушал его, трогал его. Ему нужно было постоянное подтверждение, что Кацуки реален, что он здесь. — Ты как наркоман, — как-то сказал Бакуго, когда они сидели на крыше заброшенного завода, глядя на огни города. — Тебе нужна доза. — Ты моя доза, — спокойно ответил Изуку, прислоняясь головой к его плечу. Бакуго дернулся, но не отстранил. — Без тебя я не чувствую ничего. Пустота. А с тобой... даже боль чувствуется иначе. Ярче. — Это не здорово, Деку. — Бакуго посмотрел на него сверху вниз. — То, что у тебя в голове — это клиника. — Знаю, — легко согласился Изуку. — Но это единственное, что у меня есть. Ты единственное, что у меня есть. Бакуго промолчал. Что он мог сказать? Что сам начал привыкать к этому безумию? Что ловил себя на мысли, что ждет этих встреч, этого тихого голоса, этих рук, которые сжимали его так, будто он был самым ценным сокровищем в мире? Физическая близость между ними случилась не сразу. Изуку словно боялся спугнуть. Он мог часами просто сидеть рядом, держать за руку, касаться лица, изучать каждую черту кончиками пальцев. Но однажды ночью, в какой-то захудалой квартире, которую Изуку использовал как убежище, терпение лопнуло у обоих. Это было грубо, яростно, отчаянно. Изуку, несмотря на свою одержимость, был нежен — насколько вообще мог. Он целовал каждый шрам на теле Бакуго, шептал его имя, как молитву, и смотрел на него так, что у Кацуки внутри всё переворачивалось. А Бакуго... Бакуго позволял. Впервые в жизни он позволял кому-то быть настолько близко. Он царапал спину Изуку, кусал его плечо, чтобы заглушить стоны, и чувствовал, как в груди разрастается что-то горячее и пугающее. — Ты мой, — прошептал Изуку потом, уткнувшись носом в его влажную шею. — Теперь точно мой. Бакуго не ответил. Он смотрел в потолок и чувствовал, как бьется сердце Изуку в унисон с его собственным. И молчал, потому что боялся признаться самому себе, что ему это нравится. Нравится быть чьим-то. Нравится быть нужным настолько, до умопомрачения, до безумия. Но их отношения не могли долго оставаться в вакууме. Лига требовала от Изуку действий. Геройское агентство требовало от Бакуго результатов. И неизбежно их миры столкнулись. Очередная операция против Лиги. Бакуго в составе отряда лучших героев должен был блокировать пути отхода на складе, где, по данным разведки, злодеи планировали крупную сделку. Он знал, что Изуку может быть там. Знал и боялся этого. Когда началась заварушка, Бакуго действовал на автомате. Взрывы, крики, мелькание причуд. И вдруг, в дыму, он увидел ЕГО. Изуку сражался с каким-то про-героем, и сражался жестоко. Бакуго видел, как его кулак, усиленный «Одним За Всех», врезается в челюсть героя, ломая кости. Видел холодную расчетливость в его глазах. И впервые почувствовал не только влечение, но и настоящий, животный страх. За кого? За героя? За Изуку? За себя? — Деку! — заорал он, отвлекая его внимание. Изуку обернулся, и его лицо мгновенно изменилось. Холод исчез, уступив место той самой знакомой, голодной нежности. Он отшвырнул героя в сторону и двинулся к Бакуго, игнорируя хаос вокруг. — Каччан, тебе нельзя здесь быть, — сказал он, приближаясь. В его голосе звучало беспокойство. — Здесь опасно. — Ты — опасность, придурок! — рявкнул Бакуго. — Что ты творишь?! — То, что должен, — спокойно ответил Изуку. — Но ты... ты не должен был приходить. Я не хочу, чтобы ты пострадал. Он протянул руку, чтобы коснуться его лица, но Бакуго отшатнулся. — Не трогай меня здесь! — прошипел он, оглядываясь, не видит ли кто. В глазах Изуку мелькнула боль. Самая настоящая, острая боль, которая тут же сменилась вспышкой красного в зрачках. — Ты стыдишься меня, Каччан? — спросил он тихо. — Меня? После всего, что между нами было? — Я... — Бакуго не успел ответить. В их сторону бежали герои. Изуку вздохнул, бросил на Бакуго долгий, полный тоски и собственничества взгляд, и рванул в сторону, исчезая в дыму. Бакуго остался стоять, сжимая кулаки. Операция была провалена. Несколько героев ранены. А он, про-герой Динамит, только что разговаривал с одним из главарей Лиги, как со старым знакомым, и даже не попытался его задержать. Вечером того же дня его вызвал Айзава. Разговор был тяжелым. Его отстраняли от дел на неделю для проверки. Кто-то видел, как он говорил с Данзаем, не предпринимая действий. Подозрения в пособничестве. Бакуго вышел из кабинета в ярости. Ярость душила его. Он пришел в свою пустую квартиру, разнес кулаком стену и сел на пол, чувствуя себя загнанным зверем. И конечно, в этот момент зазвонил телефон. Сообщение от неизвестного номера: «Я знаю, что случилось. Ты не один. Приходи. Я жду. Тот же адрес». Бакуго выругался. Выругался так, что у соседей за стенкой, наверное, повылетали стекла. Но он пошел. Потому что идти больше было некуда. В убежище Изуку было тихо. Тот сидел на продавленном диване, сжимая в руках какую-то старую фотографию. Бакуго узнал ее — фото их класса в ЮЭе. Изуку поднял на него глаза. Они были красными. Не ободок, а полностью. Цвета запекшейся крови. — Ты пришел, — сказал он тихо. — А ты как думал? — рявкнул Бакуго, плюхаясь на диван рядом, но на расстоянии. — Из-за тебя меня отстранили, придурок! — Я знаю. — Изуку отложил фото. — Я видел. Прости. Это «прости» прозвучало так искренне, так по-человечески, что Бакуго на секунду растерялся. — Ты... ты зачем это сделал? Напал на того героя? — Он пытался меня убить, — пожал плечами Изуку. — Я защищался. — Ты сломал ему челюсть в трех местах! Это не защита, Деку, это... — Это то, чему меня научила жизнь без тебя, — перебил Изуку, и в его голосе звякнул металл. — Ты не представляешь, что со мной делали эти три года. Шигараки проверял мои пределы. Лига считала меня игрушкой Всемогущего, которую можно использовать. Единственное, что удерживало меня от полного безумия, была мысль о тебе. — Он повернулся и посмотрел прямо в глаза Бакуго. — Ты был моим якорем, Каччан. Моим светом в этой тьме. А теперь ты здесь, рядом, и я чувствую, что ты отдаляешься. Это убивает меня. Бакуго смотрел в эти красные глаза и видел в них бездну боли. Одиночество. Отчаяние. И любовь. Самую настоящую, хоть и больную, любовь, которая держала этого человека на плаву все эти годы. — Ты псих, — выдохнул он, но в его голосе не было осуждения. Только усталость. — Мы оба психи. Изуку потянулся к нему и на этот раз Бакуго не отстранился. Он позволил себя обнять, прижать к груди, позволил дрожащим пальцам гладить его волосы. — Что нам делать? — прошептал Изуку в его макушку. — Я не могу отпустить тебя. И не могу быть без тебя. — А кто сказал, что надо отпускать? — буркнул Бакуго куда-то в его плечо. — Просто... надо думать. Придумать что-то. Изуку замер, а потом отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. В его глазах зажглась надежда — такая яркая, почти болезненная. — Ты серьезно? Ты... ты не уйдешь? — Куда я от тебя уйду, идиот, — проворчал Бакуго. — Ты везде меня найдешь. И следишь за каждым шагом. Так какой смысл? Изуку рассмеялся. Впервые за долгое время это был настоящий, чистый смех, без примеси безумия. И Бакуго, глядя на него, вдруг понял, что готов на многое, чтобы слышать этот смех чаще. Но прошлое не отпускало. Пока они строили хрупкие мосты в настоящем, тени былого начинали оживать. Изуку в редкие минуты откровенности рассказывал о том, что с ним было. О том, как Курогири вытащил его из-под завалов, как Шигараки поначалу пытался его сломать, как он выживал в этом аду, цепляясь за образ Каччана. — Ты даже не представляешь, — говорил он тихо, лежа на груди у Бакуго в их тайном убежище, — сколько раз я представлял, что ты приходишь за мной. Как в Камино, только наоборот. Ты прорываешься сквозь армию ному, чтобы спасти меня. Бакуго молчал, поглаживая его по голове. Он не знал, что сказать. Он не пришел. Никто не пришел. — А потом я перестал ждать, — продолжал Изуку. — И понял, что единственный способ быть с тобой — это взять всё самому. Стать сильным. Настолько сильным, чтобы ты уже не мог меня игнорировать. — Я никогда тебя не игнорировал, дурак, — буркнул Бакуго. — Ты бесил меня каждый день. Как такое можно игнорировать? Изуку улыбнулся, прижимаясь теснее. — Это я и имею в виду. Ты всегда замечал меня. Даже когда делал вид, что нет. Я всегда был в твоем поле зрения. И ты — в моем. Это была правда. Горькая, искалеченная, но правда. Они всегда были привязаны друг к другу, только раньше эта привязка выражалась в драках и криках, а теперь — в этих ночных бдениях и отчаянных объятиях. Бакуго понимал, что катится в пропасть. Он, про-герой, делит постель с одним из самых разыскиваемых злодеев страны. Он скрывает это от всех. Он лжет коллегам, он лжет себе. Но когда он смотрит на спящего рядом Изуку — такого беззащитного, с расслабленным лицом, на котором почти стерлась печать безумия, — он понимает, что готов за это платить. Конечно, идиллия не могла длиться вечно. Шигараки, заподозрив неладное, начал слежку за своим лучшим бойцом. А геройское агентство, не удовлетворенное отстранением Бакуго, продолжило копать под него. Всё рухнуло в одну ночь. Они встретились, как обычно, на крыше заброшенного завода. Снег давно растаял, город внизу мерцал огнями. Изуку был беспокоен, постоянно оглядывался. — Что-то не так, Каччан, — сказал он, хватая его за руку. — Нам надо уходить. Прямо сейчас. — Что случилось? — Бакуго напрягся. — Шигараки знает. О тебе. Он послал за нами отряд. Они будут здесь с минуты на минуту. Бакуго выругался. Мысли лихорадочно заметались. Бежать? Куда? Если их увидят вместе — всё. Конец его карьере, свободе, всему. — Бежим, — решил он. — Есть у меня одно место... Но было поздно. Пространство вокруг них исказилось, и из фиолетового портала вышли несколько фигур. Шигараки Томура в своем неизменном черном наряде, Тога, Даби и двое ному. — Какая трогательная сцена, — прошипел Шигараки, его голос сочился ядом. Глазницы вцепились в их переплетенные пальцы. — Мой лучший солдат и про-герой Динамит. Изуку, ты меня разочаровал. Я думал, твоя преданность Лиге... абсолютна. Изуку шагнул вперед, загораживая Бакуго собой. Его глаза горели красным, а вокруг тела заплясали черно-багровые молнии. — Не смей к нему приближаться, — рыкнул он голосом, полным такой звериной ярости, что даже ному на секунду замерли. — Он не имеет отношения к Лиге. Это личное. — Личное? — Шигараки рассмеялся. Каркающий, неприятный смех. — Ты предаешь нас из-за личного? Из-за героя? Ты жалок, Изуку. Бой начался мгновенно. Изуку сражался как демон. Он отбивал атаки ному, уворачивался от причуд Даби и Тоги, и при этом постоянно пытался держаться между ними и Бакуго. Бакуго тоже не стоял столбом — его взрывы разрывали тьму, сдерживая натиск. Но сил было неравно. — Деку, надо уходить! — крикнул Бакуго, отбрасывая взрывом одного из ному. — Я прикрою! — Нет! — заорал Изуку в ответ. — Я не оставлю тебя! Шигараки воспользовался моментом, когда Изуку отвлекся. Его причуда — разрушение — коснулась плеча Бакуго. Тот закричал, чувствуя, как плоть начинает распадаться. Только мгновенная реакция и взрыв, отбросивший его в сторону, спасли от полного уничтожения. Изуку издал такой вопль, что у всех заложило уши. В одно мгновение он оказался рядом с упавшим Бакуго. В его глазах не осталось ничего человеческого — только красный, пульсирующий свет бездонной ярости и боли. — Ты... — прошептал он, поворачиваясь к Шигараки. — Ты посмел тронуть его. Он атаковал. То, что произошло дальше, было не боем. «Один За Всех» на полную мощность, семь причуд, используемых с холодной, расчетливой жестокостью. Изуку крушил ному, отбрасывал Даби, игнорируя ожоги, и гнался за Шигараки, который в панике пытался открыть портал. Бакуго, истекая кровью, смотрел на это и не узнавал своего Деку. Это была машина для убийств. Чудовище, созданное болью и одиночеством. И он, Кацуки Бакуго, был причиной этого. — Деку... — позвал он, теряя сознание. — Прекрати... Это слово пробилось сквозь пелену ярости. Изуку замер. Обернулся. Увидел Бакуго, лежащего в луже крови, и безумие в его глазах сменилось ужасом. — Каччан! Он подхватил его на руки, игнорируя оставшихся злодеев, игнорируя всё. И рванул прочь, используя всю свою скорость, чтобы унести его как можно дальше от этого ада. Он принес его в ту самую квартиру — свое тайное убежище. Положил на кровать, разорвал окровавленную куртку, чтобы увидеть рану. Плечо Бакуго было страшным зрелищем — кожа и мышцы словно истлели, обнажая кость. Шигараки коснулся его своей смертельной причудой. — Нет, нет, нет, — шептал Изуку, дрожащими руками доставая аптечку. — Только не ты. Только не умирай. Пожалуйста, Каччан. Пожалуйста. Бакуго пришел в себя от жгучей боли. Он застонал, открывая глаза. Над ним склонилось лицо Изуку, залитое слезами, с безумными, испуганными глазами. — Деку... — прохрипел он. — Тише, тише, — Изуку прижался губами к его лбу, оставляя соленые поцелуи. — Не говори ничего. Я здесь. Я тебя вылечу. Ты будешь жить. Ты должен жить. Я не могу без тебя. Не могу. Бакуго смотрел, как Изуку, трясясь от ужаса, обрабатывает его рану, как он плачет и что-то бессвязно шепчет, и чувствовал странное, почти забытое тепло. Его защищают. Его любят. Даже так, больно, страшно, неправильно — но любят. — Деку... — снова позвал он, когда боль немного отпустила. — Иди сюда. Изуку послушно придвинулся, позволяя Бакуго здоровой рукой притянуть его к себе. — Ты... ты спас меня, — сказал Бакуго, глядя в эти красные, заплаканные глаза. — От своих же. Из-за меня. — Из-за тебя я на всё готов, — прошептал Изуку. — Ты же знаешь. Бакуго знал. И это знание больше не пугало его. Это знание было единственной реальностью, в которой он мог существовать. — Тогда вали отсюда к чертям из Лиги, — приказал он слабым, но твердым голосом. — Если ты мой, ты будешь моим целиком. Без них. Изуку замер. А потом его лицо осветила такая счастливая, такая чистая улыбка, что Бакуго на секунду показалось — он снова видит того самого мальчишку, который вечно таскался за ним с блокнотом. — Я сделаю, Каччан. Всё, что ты скажешь. Он осторожно, стараясь не задеть рану, прижался к нему всем телом, пряча лицо на его здоровом плече. — Мы справимся, — прошептал он. — Вместе. Бакуго закрыл глаза, чувствуя, как по его телу разливается усталость, боль и что-то еще. Что-то, чему он не мог подобрать названия, но что заполняло ту черную дыру, что зияла в нем все эти годы. — Вместе, — эхом отозвался он, проваливаясь в спасительную темноту.