1.
5 апреля 2026 г., 13:13
Ветер тленье костей обгложет,
Шорох смерти искру заложит.
Что мертво, умереть не может.
Что мертво, умереть не может.
Лара просыпается резко. Всё тело ощущается как огромный сосуд жидкой концентрированной боли. Чувство жжения где-то в глотке, и Лара пытается надрывно кашлять, боясь, что рёбра вылетят наружу вместе с потоками воздуха, раздробленные на тысячи мелких деталей сложного пазла. Но ничего не происходит, она не может двинуться, не может издать ни звука. Пытается поднять руку, пошевелить пальцами — не получается. Только песок внутри и снаружи. Он душит её, тянет вниз, в трясину, и Лара хочет кричать, кричать и кричать, пока не вывернет себя наизнанку, не сбежит из этого места, из этого тела. Которого парадоксальным образом она не видит — лишь чувствует, как оно сгорает в пламени. Вокруг пустота. Странный свет из ниоткуда, тихий шорох лениво перекатывающихся песчинок и — ничего. Ни запахов, ни привычных звуков, ни даже собственного дыхания. Агония смертельно невыносима, и Ларе хочется рухнуть в забытье снова, чтобы никогда не возвращаться. Она помнит, что произошло. Она умерла. Треск собственных конечностей, бульканье крови во рту, влажно хлюпающая разорванная кожа — всё гремит в голове отвратительной какофонией. Ларе хочется зажать уши, сдавить череп, чтобы он снова хрустнул под её пальцами. Но тело не слушается, лишь позволяет пескам утопить себя ещё глубже. Лара перестаёт сопротивляться. И даже не знает, пыталась ли. Но сил не остаётся, не остаётся и желания. Она считала, умереть дважды невозможно. Выходит, ошибалась. Песок поглощает её полностью, шелест стихает, она проваливается в вакуум, где не нужно дышать. Воспоминания вспыхивают одно за другим и раз за разом повторяются, обрываясь и крутясь тошнотворной каруселью. От рождения до смерти. От рождения до смерти. От рождения до смерти. Подобие сознания отключается. Лара умирает.✵✵✵
И просыпается снова. Она не знает, сколько прошло времени. Прошло ли оно вообще? Но разница ощущается мгновенно: в голове тихо. Там, где только что гремело, осталось только спокойствие, только странное умиротворение. Только что была круговерть — рождение, смерть, рождение, смерть, снова и снова до дурноты — и вот её нет. Просто нет. Лара лежит, наблюдая, как под закрытые веки проникает свет. Нет, не наблюдая: чувствуя. Он тёплый, обволакивающий, нежный, как объятия матери. Чуть мерцающий и невероятно уютный, такой, что Лара расслабляется. Нет боли, нет немоты в теле, и она каждой клеткой ощущает прилив сил, как раньше. Она не сразу понимает, что это значит. Чувствует всё тот же песок под лопатками, под затылком, под раскрытыми ладонями — но теперь он совсем не враждебный. Он не тянет, не душит, не забивается в горло и лёгкие: мягко осыпается между пальцами, когда она их сжимает. Пальцы слушаются. Она вдыхает глубже и обмякает совсем: в груди больше не вспыхивают пожары. Воздух очень густой, чуть колючий от миллионов песчинок, поднятых вверх, но дышится легко. В нём витает едва уловимый сладко-свежий запах, так похожий на тот, которым она наслаждалась каждое утро, выходя на балкон и глядя на раскинутый под окнами большой гранатовый сад. Лара открывает глаза. Лениво переливающаяся световая воронка где-то далеко и в то же время неимоверно близко бьёт из-под земли и уходит вверх, туда, что Лара назвала бы небом, если бы оно им было. Свет растекается над головой, пестрит синим, зелёным, фиолетовым, кажется осязаемым — только коснись рукой. Аромат гранатов и свежести утренней листвы усиливается, Ларе бесконечно уютно в это мгновение, и едва слышная мысль в голове, задающая вопрос, что происходит, растворяется. Она просто позволяет себе эту секунду — не думать, не спрашивать, не переживать. Она поворачивает голову и ищет источник аромата, но глаза натыкаются лишь на бесконечность. Только песок, только свет, только яркие всполохи над головой. Но запах есть — тонкий, почти призрачный, на границе между настоящим и тем, что помнят ощущения, а не разум. Лара так любила эти моменты, тянущиеся с самого детства. Гранатовый сад. Раннее утро, когда солнце ещё не набрало силу, не обжигало, а лишь мягко поглаживало кожу ласковыми лучами. И воздух, прохладный и густой от цветения, и она стоит на балконе и не думает ни о чём. Прямо сейчас ощущение свободы бьёт в солнечное сплетение. Она и забыла, что по этому можно скучать. Лара садится, без усилия и наконец без боли, и обхватывает колени руками. Смотрит на песок перед собой. Он светлый здесь, почти золотистый в этом мягком свете, и она медленно проводит по нему ладонью. Тёплый, как нагретая солнцем земля в саду, как мрамор балкона в жаркий день под босыми ногами. Энергия переполняет её, и она встаёт, оглядывается, но вокруг всё то же самое. Пустота во все стороны, и одна она в её центре. И запах граната всё ещё где-то на грани осязания, то появляется, то пропадает, как будто ветер приносит его откуда-то и уносит обратно, хотя Лара не чувствует кожей никаких колыханий воздуха. Воспоминания о саде из детства продолжают кружить в голове. Невысокие, приземистые деревья, с тёмной корой и листьями такими зелёными, что смотреть было почти больно после серых мостовых на марлийских улицах. Плоды созревали к осени — тяжёлые, тёмно-красные, почти бурые, они тянули ветки вниз, и нужно было подпирать их палками, чтобы не ломались. Лара не понимает, почему вспоминает это прямо сейчас. Казалось, всё это давно истлело и обратилось в горький пепел, жизнь изменилась, изменилась Лара. Но это место странное. В нём словно нет никакого зла. И даже та ненависть, что Лара принесла в себе, здесь растворилась без следа — так ей кажется. И имя. Роковое имя, звучащее набатом по всей Марли, предвещающее лишь страдания и страх, уже не звучит так мерзко. Лара шевелит одними губами, произнося его вновь и вновь, но оно не обжигает, а под рёбрами не клокочет отвращение. Эрен Йегер.✵✵✵
Лара давно потеряла счёт времени, если оно вообще здесь было. Секунды, дни или года — всё смешалось в одно бесконечно длинное мгновение. Она постепенно начинает привыкать к непрекращающемуся свету, к иногда возникающим из ниоткуда шепоткам за спиной, к тому, что её ступни не оставляют следов на песке. Она много ходит: то кругами, то далеко вперёд, туда, где раньше всегда видела горизонт. Ей неизвестно, есть ли здесь кто-то, кроме неё, и она не преследует цели найти кого-то. Изредка отвечает голосам, едва слышно шипящим что-то вокруг, но не получает ответов. Разобраться, как существовать в этом месте, оказывается несложно — она просто есть. Ей незачем думать, незачем ходить, незачем искать. Даже дышать почему-то незачем, но она всё же дышит. И от каждого нового вдоха в груди разливается то же чувство тепла и уюта — запах гранатов никуда не исчезает, только прорастает в ней глубже. Словно и в ней зародилось зерно, из которого медленно вырастает дерево. Наверное, запах здесь навечно, думает Лара, и это её успокаивает. Воспоминания очень красочны, они непонятным образом вытесняют любые переживания, впрочем, и переживать больше не о чем. Она знает, что уже умерла дважды. Она где-то, где от неё уже никто ничего не потребует. Где никто ей уже не навредит. Не об этом ли она втайне мечтала, нося в себе Титана и зная, насколько тяжела эта ноша? Наверное. Лара не произносит это вслух, а просто держит эту мысль, аккуратно касаясь пальцами хрупких хрустальных граней молчаливых слов. Ответ слишком очевиден ей, и всё же она боится уронить его, разбить и снова оставить себя непонятой самой собой. Эту ношу она несла так давно, так сильно цепляясь за неё, что перестала замечать вес. Но и лёгкой себя она давно не чувствовала. Не помнила, как это — просыпаться и не чувствовать немедленно давления того, что на тебе лежит, того, чем ты являешься, того, чего от тебя ждут. Носитель Молотоборца, марлийский воин, Лара Тайбер. Она всё ещё была одним и тем же человеком, но все эти имена тянули в разные стороны, и она стойко держала их связанными между собой последние много лет, крепко, без права сбросить хотя бы одно. И она не сбросила. Она погибла с ними всеми одновременно, когда хрустнули рёбра и разлетелся череп, и имена перестали иметь хоть какую-то значимость. Сейчас она просто Лара Тайбер. Впрочем, и в этом она уже не уверена. Но она примеряет это ощущение осторожно. Просто Лара, просто сидит на песке, просто вдыхает аромат гранатового сада, который, казалось, не видела уже целую вечность. — Лара Тайбер. Здравствуй. — Она вздрагивает всем телом, когда за спиной раздаётся голос, очень громкий, совсем не похожий на привычный шорох вокруг. Мышцы вдруг твердеют, кожа холодеет, под пальцами ощущается резкое покалывание, рванувшее туда из грудной клетки. Она ещё не видит лица, но имя само вновь срывается с губ, и она подскакивает на ноги, уже по инерции готовая обороняться. — Эрен Йегер, — почти шипит она, когда разворачивается и сталкивается взглядом со знакомо-незнакомыми глазами напротив. Его выражение она считывает быстро и не находит там вражды — только спокойствие и нечто похожее на надменность победителя. Пальцы подрагивают, когда она по привычке подносит их к зубам, не думая о том, что никакая сила ей сейчас не поможет. Эрен усмехается и останавливает её жестом поднятой руки. — Видимо, ты ещё не освоилась, — буднично произносит он, но Ларе кажется, что интонация давит, заставляет упасть на колени. Она распрямляет спину жёстче и сражается, сражается в видимой ей одной борьбе. — Мы в Путях. Силы титанов здесь нет. Точнее, нам она сейчас недоступна. — Ты тоже погиб, да? — обрывает его Лара. Ей жизненно необходимо сейчас услышать ответ, хоть она уже и не сомневается, что он будет положительным. — Марлийские солдаты справились с тобой? Брат был прав! Безумный узурпатор. Значит, всё было не зря. Эрен молча смотрит на неё. Долго, почти снисходительно, и Лара ничего, совершенно ничего не может прочесть в его глазах. Только держит его взгляд, чувствуя, что ненависть всё же медленным потоком возрождается, закипая. Ненависть, которую, она думала, утратила навсегда. — Нет, — говорит он наконец, и тень улыбки горчит на его губах. Лара теряется на мгновение, не сразу понимая, на какой из вопросов звучит ответ. — Не марлийские солдаты. — Тогда кто? Кому весь мир обязан спасением от уничтожения? — Свои, — коротко резюмирует Эрен и отводит взгляд, уводя его вниз. Мягкая улыбка всё не сходит с его лица, но теперь, когда он не смотрит на неё, Лара чувствует превосходство и почти ликует. Он продолжает: — Но не сразу. Мир я уничтожил на восемьдесят процентов. — Чёртов Эрен Йегер! — кричит Лара и, не в силах совладать с собой, бросается вперёд, надеясь дотянуться до него хотя бы сейчас, когда они равны, когда он не сможет уничтожить её так же, как тогда. Кулак бьёт точно в скулу, но не оставляет на ней и следа. Она боли в костяшках тоже не чувствует. Лишь тяжело дышит, находясь близко-близко к его лицу. Он перехватывает её за запястье, она резко дёргает им и высвобождается, шипя: — Ты всех убил… Детей, стариков… — Тебя. — Лара задыхается от гнева, когда он легко выплёвывает это слово, так и не стирая усмешки и спокойствия. Хочет отступить на шаг назад, не вынося его прикосновений, но он неожиданно хватает её за волосы на затылке, оттягивает их и заставляет прогнуться в спине. — Помнишь, как это было? — Заткнись… — Голос Лары срывается на хрип, хватка на затылке не причиняет дискомфорта, но не даёт вырваться, освободиться. — Затк… — Смотри, Лара Тайбер. Эрен протягивает другую руку в пустоту. Он проводит пальцами по воздуху и поглаживает его, будто скользкую шёлковую ткань, и тот поддаётся, расслаиваясь, являя в глубине себя кромешно-чёрную брешь. Усилившийся внезапно гранатовый запах хлещет Лару по лицу и стремительно превращается из ненавязчивого, сладковатого и приятного в гниющий смрад давно разложившейся плоти. Эрен достаёт из бреши целый гранат, местами подсохший, испещрённый мелкими трещинами и рубцами, и приподнимает руку, поднося гранат ближе к их лицам. Лара почти задыхается от невыносимой вони, что источает этот плод, что источает воздух вокруг, а Эрен лишь тихо крутит гранат в пальцах, рассматривая, приближая, отдаляя. — Смотри, — повторяет он и сжимает ладонь. Под кожей Лару прошивает разряд тока, похожий на удар молнии, что сопровождала каждую трансформацию в титана. Кожура упруго пружинит под пальцами и не поддаётся: она будто высечена из драгоценного камня, огранённого и защищающего самую сердцевину от любой угрозы извне. Но Эрен сдавливает сильнее, Лара видит, как слегка подрагивает его рука от напряжения, и через пару мгновений кожура с едва слышным треском лопается поперёк. Из покалеченного плода, сначала медленно, набирая силу, начинает вытекать сок, но не тот, что она помнит из детства. Смрад усиливается, из глубины граната сочится что-то тёмное, почти до черноты, густое, стекает по пальцам Эрена и тяжело падает вниз, под ноги. Он сбрасывает с лица спокойствие, теперь он ухмыляется как-то безумно, почти одержимо, а взор горит, и в Ларе закипает уже другое чувство. Страх, ужас, предвестие скорой смерти. Третьей смерти? — Вот так, — говорит он над её ухом, и голос ровный, почти мягкий, но глаза… Лара хочет закрыть свои, но что-то мешает, и она мечется взглядом между гранатом и его лицом. — Ты чувствовала давление. Потом слышала, как трещит твоя броня. Потом… — Заткнись, заткнись, заткнись! — надрывно, с хрипом выкрикивает она, брыкаясь и безуспешно вырываясь, чтобы сбежать, раствориться в Путях, зарыться в песке, похоронить себя навсегда. — А потом ты вышла наружу целиком, — заканчивает Эрен и резче, сильнее сжимает пальцы. Лара ахает, подгибаются колени, когда она видит, как кожура разлетается отвратительными ошмётками, похожими на разорванные куски кожи, в разные стороны, и сок, который больше ничего не держит, течёт по его руке струёй. Тело невероятно слабеет за считанные секунды, сердце стучит до боли в груди, и она снова смотрит на Эрена, а видит… Видит огромную омерзительную рожу Атакующего титана, и вокруг не Пути, а развалины, оставшиеся от вероломного вторжения элдийских тварей на её землю. Видит мутно, будто сквозь отвердение, которое, она думала, будет ключом к спасению. Как отчаянно она хочет сейчас вновь окружить себя той стеной! Эрен поднимает руку выше, запрокидывает голову, и гранатовые капли грузно обрушиваются на его лицо, стекают по шее и дальше вниз. Он открывает рот, и капли вперемешку с раздавленными зёрнами падают внутрь. Он пьёт почти жадно, с влажным хрустом, когда мелкие косточки попадают на зубы, и Лара вспоминает, что точно так же хрустел её позвоночник, а может, шея, а может, всё сразу. Ей больно, ей невыносимо, голова кружится от нехватки воздуха, но она не может не смотреть: Эрен словно контролирует каждый её неосторожный вздох. — Вкусно, — выдыхает Эрен и молниеносно настолько, что след от его движения размазывается и растворяется, приближается к её губам, успевая обронить только: — Попробуй. А дальше врывается в её рот с той силой, с которой не целуют — уничтожают. Сок переливается ей. Тёплый от его дыхания, густой, с привкусом гнили и сладости одновременно, и тело немедленно переводит это на единственный язык, который ещё в силах воспринять — язык памяти. Тело говорит: кровь. Говорит: твоя. Говорит: ты помнишь, откуда этот вкус, ты погибала с ним, утопала в нём. Попавшие мелкие зёрна на зубах скрипят так тошнотворно, что она не может отделить их от собственных костей, не может сказать, где кончается гранат и начинается она сама, где кончается тогда и начинается сейчас. Лара вынужденно глотает и захлёбывается. Но не соком, а собственной кровью, из которой когда-то проросла новая сила внутри Эрена, а остатки впитались в сухую измученную либерийскую землю. Она бьёт и бьёт его рукой в грудь, но Эрен практически наваливается на её всем телом, держит за волосы и впивается всё глубже, не отпускает, терзает её губы своими. Она чувствует, как он прикусывает нижнюю, и затылок простреливает дрожь от ощущения, что он и сейчас задумал сожрать её без остатка. Она пытается выдавить из себя жалкие крохи той смелости и стойкости, что сопровождали её не раз, и ответить, оттолкнуть, размазать и выйти победительницей. Но он сам вдруг отпихивает её, легко и непринуждённо, и она падает на спину, чувствуя всё тот же бархат податливого песка. Во рту ядовитый привкус, словно он отравил её собой, своими грязными прикосновениями. Она наконец хватает порцию кислорода и на долю секунды прикрывает глаза, пытается быстро вернуть себе рассудок, чтобы только не сдаться перед ним. Чтобы только справиться в этот раз. Но когда открывает глаза, исчезает всё. И Эрен, и въедающийся в самый мозг запах гнили, и весь ужас, который, казалось, еще минуту назад вспарывал ей глотку изнутри, заставляя цепенеть на месте. Лишь раздавленный гранат беззвучно истекает в песок, поглощаемый Путями. Они поглотят и её и обратят всё в прах — Лара уверена. Она закрывает глаза.
