Высота

      Хару мёрзнет.       Под отсыревшим покрывалом, больше похожим на клеёнку, нет места теплу, как и всему его телу. Если придется выбирать между руками и ногами, то чего лучше лишиться?       Конечно, правильного ответа нет. Никто не готов отказываться от своих здоровых конечностей ради временной меры выживания. И потому Хару пытается усидеть на двух стульях сразу: отсчитывает вслух пять минут и меняет положение тела. Сначала руки, потом ноги, и все по-новой. До утра, кажется, около двух-трех часов, но он не уверен. Нужно расчитать свои силы на как можно дольше. Только б продержаться.       Взгляд постепенно тяжелеет. Бороться с подступающим сном становится практически невозможно: сознание заплывает мыслями, такими несвязными, противоречивыми, перетекающими друг в друга абстрактно, абсурдно. Красный плюс синий почему-то розовый, но его имя — жёлтый. На Востоке — дерево, прорастающее корнями в облака и уходящее кроной глубоко в землю. На одубевших ветвях лежит тигр с оголившейся челюстью и пытается проглотить шуструю рыбу, что играючи снуёт между широких рёбер. Небо, заполняющееся алым, как паруса в тихой гавани, неспеша покачивается, а потом начинает постепенно приближаться, нависая всем своим весом на хрупкие плечи.       Задубевшая кожа, окоченевшие веки, всё оказывается засыпано новым, мокрым, тяжёлым снегом.       — Быстрее! Давай-давай-давай! Бегом!       Умути выглядел достаточно собранным, несмотря на сжатые зубы и покрасневшие глаза. Он стоял в проходе, где только несколько минут назад находилась примерзшая к стенам старая дверь, от которой осталось только несколько досок.       Активными жестами Умути командует отрядом солдат, вооружённых с головы до пят. Потерять участника элитной группировки означало уменьшить шансы на решение международного конфликта мирным способом. И только он узнает, какая сторона всему виной — войны больше не избежать.       — Осторожнее! Он может быть завален чем-то. — Умути закусывает потрескавшиеся губы. Его раздражает вся эта ситуация, его раздражает то, что они, будучи не только элитным отрядом, но и достаточно близкими товарищами, вынуждены подвергать друг друга опасности. Он винит себя в непредусмотренных ошибках в плане и в том, что не смог сберечь младшего.       — Здесь что-то есть. — один из вооружённых подзывает к себе остальных, но внезапно ворвавшийся внутрь высокий парень оказывается впереди всех и начинает аккуратно и очень технично разбирать снежно-древесный завал.       — Ким Джинхён! Ты должен был охранять… — Умути осекается. Кто он такой, чтобы говорить об обязанностях. Выговор подождёт, а если Джинхёну не удастся найти свое сокровище, то и на наказание будет плевать.       Снег покалывал покрасневшие пальцы, но парень не обращал на это внимания. Хару в любом случае чувствовал себя хуже, по крайней мере, Джинхён надеялся, что тот ещё чувствовал хоть что-нибудь.       Наконец чертова ткань поддалась и позволила себя откинуть, открыв глазам парней худое посиневшее тело с минимумом ткани на коже, что когда-то была адекватной тёплой одеждой. Парень сжался в комочек в попытках сохранить в тепле хотя бы жизненно важные органы, прижав колени к груди, наклонив голову и прикрывая её двумя руками, которые и были видны из-под покрывала.       — Держите, быстрее. Каждая секунда на счету! — Джинхён поднимает маленькое тельце и тут же укутывает в свою накидку, прижимая крепче к своей груди. Его кожа жжётся, хоть и предательски не излучает тепла. — Я здесь. Мы все здесь. Ты в безопасности.

***

      Ветки в кострище трещали и ломались, позволяя огню поглотить их полностью. Четверо парней в бронежилетах сидели вокруг костра, спасаясь от кромешной тьмы и холода, и пытались перевести дух от бесконечных вылазок и опасных операций. Двое из них, прислонившись друг к другу плечами, крепко сжимали ладони в замке.       — Тот день, когда тебя забрали… — на бронзовой коже играли отблески пламени, — Умути себе места не находил. Как только мы узнали, созвал свой лучший отряд и поставил в известность всех этих бесполезных шишек, что сидят во главе государств. От них даже был какой-то толк, вот, снабдили нас вертолётами! И дали подкрепление Руи, чтобы операция не провалилась.       — Я бы и сам справился! — фыркнул Руи, мотнув головой, из-за чего его длинная челка снова выскочила из-под шлема. — И вообще, я тоже хотел приехать, но…       — Но у тебя была своя задача, и ты с ней успешно справился. — Умути, хоть и выглядел серьёзным, всё же похвалил сокомандника за сдержанность.       — Да, нечего было переживать. Мы же спасли тебя и без помощи всесильного Руи-хёна. Всё в порядке. — Джинхён, прикрыв веки, нежно прикоснулся губами ко лбу младшего и вдруг застыл. Ладонь Хару в его тёплых пальцах казалась окаменевшей, и, будто не веря своим тактильным ощущениям, парень медленно отдалился, пытаясь разглядеть неладное.       — Хару? — Хён выглядел обеспокоенно и не понимал, не понимал вообще ничего.       Абсолютно синий, практически фиолетовый лоб, блестящие щёки, заиневшие губы и волосы, и льдинки на белесых ресницах, застывших вместе с широко открытыми остекленевшими глазами, — всё это не давало ни малейшего намёка на жизнь в маленьком хрупком теле.       — Вы не спасли. Не спасли меня.

***

      Метель царапала щёки, красные, как спелые яблоки, которых Хару так давно не ел. Их вкус был заперт в дальнем углу подсознания, в старом сундуке с воспоминаниями, тёплыми и солнечными улыбками, загорелой бархатной кожей, медовыми губами, нежными касаниями и звонким смехом; в сундуке, от которого так подло и глупо потерялся узорный ключ.       Вокруг не было видно ничего дальше длины своих рук, и всё, что связывало группу друг с другом, это верёвка, обмотанная вокруг пояса. Она создавала иллюзию безопасности, которой так не хватало, но которая затуманивала разум, ослепляла бдительность.       — Хару! Держись рядом! — голос, кажется, Умути, смешивался с грозным рёвом разъярённой снежной бури, так, что до него дошло только имя, звонко отдающееся эхом в ушах.       Экспедиция требовала стойкости, выдержки и командной работы. Никаких переживаний, никаких сомнений. Ошибка могла стоить жизни, только, даже если всё было продумано до мелочей, оставался один единственный фактор, способный разрушить всё.

Неукротимая стихия.

      Верёвка натянулась вокруг талии, выбив из парня воздух небольшим облачком. Карабины зазвенели, руки вскинулись вперёд вместе с головой. Ноги еле держали, под шипованными ботинками скрипел снег со льдом.       — Хару! Стой на месте! — вдруг кричит обеспокоенный Хён, старающийся удержать натянувшуюся до предела веревку; лёд под ногами младшего трещал и крошился, и одно его неверное действие могло обратиться непоправимым итогом, но…       …Хару слышит: «Держимся вместе!», и сопротивляется упорно упрямой стихии, стараясь подняться по склону спиной, к друзьям и любимому, чьи руки сильны и крепки, но не всевластны.       Голова вскидывается вверх; пушистый капюшон, плотно сидевший на ней, сдвигает на глаза шапку, и становится резко тепло и темно. Ему виднеются океаны вверх дном, и если плыть вниз, долго и стремительно, то вскоре окажешься на поверхности, и деревья, высокие и коренастые, будут давить в затылок своими изогнутыми стеблями.       Черный лёд; острые пики врезаются в кожу, как толстые иглы, оставляя болезненные шрамы. Их ничем не скрыть, от них никогда не избавиться, они — напоминание о преувеличенной силе и предательской слабости, о мечтах и планах о будущем, которого у них никогда не могло быть.       В разъедающем кожу дыме, ядовитом угольном смраде, пробуждение ощущается самой тяжёлой ношей; и скорбь — его самый близкий товарищ — обнимет и вновь утащит в пучину небытия.